Текст книги "Отдать якорь. Рассказы и мифы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/otdat-yakor-rasskazy-i-mify-180535.jpg)
Автор книги: Сергей Воробьев
Жанр: Морские приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Народу в баре было мало. Я оставил велосипед у плетёного забора, подошёл к пустой стойке и заказал чай. Я сказал так:
– Ля ти, сильву иле!
Это сработало. Темнокожий бармен тут же снял с тлеющих углей металлический чайник с тонким носиком и, поднимая его высоко вверх, направил струю зелёного чая прямо в высокий стакан, стоящий на барной стойке. Он несколько раз менял высоту струи, пока стакан не наполнился. Туда же ловким движением он вставил свежую ветку мяты. Мяту я почувствовал сразу же по возникшему аромату. Во второй стакан он налил охлаждённую минеральную воду, которую достал из холодильника – непременное приложение к чаю или кофе. Бармен сделал всё так быстро и чётко, как будто за мной стояла большая очередь.
Я сел за свободный столик около плетёной изгороди, за которой стоял мой велосипед, и сделал маленький глоток очень терпкого и сладкого напитка. Боже! Как мудро Ты всё сотворил и устроил! Какое блаженство сидеть под соломенной крышей нехитрого в своей простоте заведения, смотреть на проплывающую мимо загадку чужой жизни, в которую я внедрился без спроса! И зачем мне нужна была призрачная Мелилла? Не для того ли, чтобы почувствовать ценность этой жизни здесь и сейчас?
Чай оказался дивным, трезвящим напитком. Я вдруг осознал, что сделал спасительную остановку после длинного и, казалось, нескончаемого бега. Главное в жизни уметь остановиться и посмотреть по сторонам, узнать, где ты находишься и что происходит вокруг. Это как бы некая буферная зона между жизнью и жизнью, чтобы понять, куда идти дальше: вперёд или, может быть, даже повернуть назад по воле обстоятельств, а лучше – по приказу души.
Когда я приехал на своё судно и рассказал капитану о случившемся, он ничуть не удивился и отметил, что мне ещё повезло. Дело в том, что с Африкой он знаком не понаслышке. Один его друг, тоже капитан, с которым они вместе когда-то оканчивали мореходное училище, отсидел почти год в волчьей яме, куда ему на верёвке спускали мерзкую еду и тухлую воду. Происходило это тоже в одном из африканских государств – Мавритании, в городе Нуадибу, где бедолага якобы нарушил паспортно-визовый режим.
– Вот так надо отучивать ходоков да ездунов разных, чтоб не совались, куда не надо, – нравоучительно добавил он. – Хотя вся вина его состояла в том, что он на судовом катере с внешнего рейда добрался до городского причала, как бы обойдя портовые и таможенные власти. Хотел пивка попить в здешнем баре, не зная того, что пиво там не подают. Коран запрещает. Вот он и попил…
По словам нашего капитана, отпустили его бывшего однокашника во время очередного правительственного переворота. Новые власти посчитали несправедливым всё, что делалось до них. Это его и спасло.
– Оно бы всё ничего, – добавил капитан, – да на беду он подхватил какую-то тропическую заразу, которую у нас не лечат, покрылся язвами, потерял голос и заработал на африканских харчах хронический понос. Так что благодари Бога, что ты выкарабкался оттуда сухим и невредимым. В лучшем случае просидел бы в этой буферной зоне до очередной смены правительства. И я вряд ли бы смог помочь тебе. Если уж в советские времена такие вопросы решались с трудом, – а мы были тогда ого-го, как сильны! – то сейчас – полная безнадёга. Делают с нами, что хотят, да ещё пнут лишний раз ни за что. Это стало уже нормой. Как же не пнуть, если всё сносим покорно.
– А взбрыкнёшь, ещё сильнее ударят. Защиты ждать неоткуда. Только на себя и полагаешься. Да ещё на Господа Бога.
– Я об этом и говорю, – согласился капитан, – так что не взыщи, я бы заявил, конечно, о тебе в соответствующие инстанции, но это, как правило, ничего не даёт, они своё дело знают. У них здесь свои законы. А у меня – чёткое предписание: с окончанием выгрузки покинуть порт. Плетью обуха не перешибёшь. И сидел бы ты сейчас в своей буферной зоне с протянутой рукой и просил бы жалостливым голосом: «Подайте на пропитание бывшему члену международного экипажа теплохода «Максим». Как это будет по-французски?
– В этом-то и весь ужас, что французским не владею.
– Ну, тогда совсем кранты. Так что скажи спасибо тому полицейскому, который принял участие в твоей судьбе.
И я ещё раз говорю:
– Спасибо тебе, чернокожий полицейский, что не сгноил меня в волчьей яме за моё «преступление» и вернул меня целым и невредимым в родную среду обитания, а впридачу заставил задуматься об истинных ценностях жизни, которые лежат за пределами человеческих законов и нашего быта.
Хотя я предполагаю, что капитан наш сгустил краски, решив меня тем самым припугнуть на всякий случай, чтобы я не разъезжал впредь на велосипеде там, куда не звали и где нас никто не ждёт.
Волонтёр невидимого фронта
Были времена, и не такие уж далёкие, когда существовала каста людей, чей социальный статус можно было смело определить, как «политические соглядатаи». Эта каста находилась на полном довольствии у государства и имела свою, невидимую простым смертным иерархию. На одной из нижних ступеней этой иерархии и находился волонтёр невидимого фронта по фамилии Перелыкин.
Должность его, выражаясь казённым языком Советов, была помполит. Что в полном переводе означало – помощник капитана по политической части. Другими словами – помогал капитану проводить в жизнь политику партии и правительства. Это вам не хухры-мухры! Это вам не трал под сорок тонн скумбрии вытащить, разделать её, заморозить, а потом сдать на базу. Здесь вам живые люди. Их не заморозишь и в брикеты не спрессуешь, с ними работать надо, повышая их бдительность и классовое чутьё на всякого рода буржуазные происки.
Помполит, или первый помощник капитана (заметьте – первый!) должен днём и ночью, в шторм и ветер, в зной и стужу неусыпно следить за морально-политическим обликом вверенного ему экипажа, не допускать проникновения гнилой западной идеологии, поддерживать каждого (от матроса до капитана) в духе любви и преданности к родной коммунистической партии. Не всякому это под силу, поскольку основное и главное оружие помполита – слово. А Слово, говорят, было ещё до Адама. И, возможно, будет и после него, вернее – после его потомков. То есть Оно вечно. А с вечными вещами нужно обращаться осторожно, поскольку вечные вещи нужны человеку не часто. И выпускать слово наружу опасно, ибо несказанное – оно находится в нашей власти, а сказанное – властвует над нами. Но об этом мало кто знал тогда. Да и теперь тоже.
Перелыкин был из среды бывших военнослужащих, политработник, начинавший свою карьеру в местах далёких и особо охраняемых, где человек человеку – тамбовский волк. Именно оттуда и принёс он в гражданскую жизнь присказки, которые невольно вылетали из его красноречивых уст. Присказки были односложные, но твёрдо засевшие в его немудрёной голове. Например, когда он не мог ответить на предложенный ему вопрос, а случалось это нередко, то произносил следующую фразу:
– Да, политкорректностью Вы не блещете… Подойдите потом после собрания, я Вам лично всё расскажу, откуда у рака клешни растут…
Подходить, конечно, никто не решался.
Иногда, чтобы веско подтвердить какой-нибудь аргумент в своём выступлении, он протягивал руку в сторону нашего тралмастера и говорил:
– Вот, прапорщик не даст соврать…
Видимо, наш тралмастер, – здоровый, мордатый мужик, – был очень похож на известного ему в своё время прапорщика взвода охраны.
В конце же собрания или общего инструктажа экипажа наш помполит мог чисто рефлекторно произнести дежурную фразу, засевшую где-то в лобных долях его мозга, перегруженного многочасовой лекцией:
– А теперь, граждане, по камерам…
Причём, никакого конфуза при этом он не испытывал.
Пришёл помполит на наш БМРТ[19]19
БМРТ – Большой морской рыболовный траулер.
[Закрыть] из парткома Траловой базы. То есть не с корабля на бал, а наоборот, поскольку весь бал и все номенклатурные привилегии этого бала происходили как раз на берегу.
Не чурались блюстители высших идеалов набирать под свои знамёна гвардию сексотов, которых в народе попросту называли стукачами. Поговаривали, что в те далеко не ветхие времена каждый пятый был стукач. Так это или не так, но элемент сей в обществе присутствовал, и все его побаивались ввиду полной невидимости самого объекта, поскольку на стукачах отличительных знаков не ставили. На флоте, выдвинутом за рубежи нашей родины, наверняка, процент соглядатаев был выше. Поэтому все подозревали всех, язык старались держать за зубами, что весьма благотворно для души человеческой, и, думаю, сами стукачи опасались наветов, поскольку в лицо друг друга не знали. Вербовали этих бедных агентов, которых смело можно причислить к волонтёрам великой армии, сражающейся на невидимом идеологическом и информационном фронте, представители партийных и гэбэшных структур. Если ты захотел помочь стране – половить рыбку на просторах чужих морей, а заодно подправить свой семейный бюджет и посмотреть одним глазком на заграницу, то при оформлении на работу мог невзначай попасть в кабинет к тому же Перелыкину. А ему, в свою очередь, нужно было черпать живую информацию прямо из масс народа, добывающего свой нелёгкий хлеб на морских рыбных «пастбищах». Вот он и предлагал будущему волонтёру условия: «Ты мне – о чём там народ шепчется, а я тебе помогу с визой. Вот, прапорщик не даст соврать. Ну а за мои сугубо специфические услуги за прибыльное место привезёшь мне заграничных шмоток на сдачу от твоей отоварки в Антверпене». Так он завербовал одного «адепта» по фамилии Раздобудько и определил его на самый выгодный супер-траулер с названием «Призвание». Выгода состояла в том, что «супер» (так сокращённо называли суда этой серии) числился, как учебно-промысловое судно, рейсы делал короткие, на обратном пути обычно заворачивал в один из портов Европы и, главное, всегда приходил с хорошим уловом, а, значит, и с немалым заработком. Беда состояла лишь в том, что в нашей базе ходили «проверенные» слухи, что на судне том выгодном собрались одни стукачи, кроме капитана Марка Исааковича Рабиновича, так как по определению настоящий еврей стучать не будет (хватит с него того, что он в море пошёл рыбу ловить). Судно считалось образцовым, попасть на него было делом трудным. Зачисляли в экипаж или по телефонному звонку, или по записке от начальников высокого ранга. Точно таким же образом попал туда и Раздобудько, пообещав парторгу базы любые сведения о настроениях среди экипажа (то бишь о настроениях самих же стукачей-волонтёров), антверпенский ковёр 3x4, немецкую магнитолу «Грюндиг» и десять пар женских колготок размера XXL. Определили его на судно рыбоделом, так как никакой специальности он не имел, а приехал из местечка Броды искать счастья в далёкой Прибалтике.
С первого же рейса новобранец Раздобудько не вернулся. Сбежал и попросил политического убежища в Антверпене, что в те времена делалось легко и быстро со стороны власть предержащих закордонного мира. Таким образом, они якобы спасали нас от тоталитарного засилья. Не знаю, что выиграл от этого побега Раздобудько, но наш герой Перелыкин попал в некую политическую опалу и был наказан за своего сбежавшего протеже спуском по иерархической лестнице. В итоге оказался он сначала на том же элитарном «Призвании», откуда и сбежал его подопечный, а потом – на нашем более скромном БМРТ.
– Так, – говаривал он, открывая политинструктаж перед сходом экипажа на чужой и враждебный берег Западной Европы, – нам предстоит зайти в Гётеборг! Вы там рты особенно не разевайте. Все их капиталистические штучки-дрючки нам хорошо известны. Увольнение, как всегда, по три-четыре человека. Старший полностью отвечает за группу. Идёте, как альпинисты в связке. Расстояние между увольняющимися не более трёх метров. Шаг в сторону или сбивка дистанции считать за побег. Никаких отлучек, понимаешь ли!
– А что делать, – раздавался голос из зала, – ежели отделился на четыре метра, скажем, от группы? Или на пять. Как мне эти метры считать? Метр с собой брать, что ли?
– Ты мне антимоний тут не разводи, – пресекал голос из народа первый помощник, – с партией шутки плохи. Если глазомер плохой, могу и на пароходе оставить.
– А если кому-то в гальюн срочно захотелось, что всей группой идти, что ли?
– Короче так, делаю ремюзе, что делать в таких случаях – вязать! И – ко мне на пароход. Мы тут знаем, что делать. Вязать, крутить в бараний рог, на плечи, и сюда! – он показывал себе под ноги, – сюда подлеца! Я с него три шкуры спущу. Я ему такой гальюн покажу, век помнить будет!
– Короче: обос….ться и не жить, – поступала тихая реплика из зала.
– Что-то кто-то сказал? – приставлял ладонь к уху лектор.
– Я же не потащу три километра на себе желающего вдруг отлучиться в туалет, – продолжал тот же голос, – не дай Бог ещё это Махарадыч окажется, в нём весу больше центнера…
– Ёпэрэсэтэ! Никакие отговорки не принимаются! Волочь сюда, негодяя! Махарадыч, ты что там задумал?
– Да я… – начинал Махарадыч.
– Ты мне курултай здесь не устраивай, – пресекал всякие объяснения первый. Группу Махарадыча усиливаю дополнительным членом. На всякий случай, ёпэрэсэтэ. А то был такой прохиндей Раздобудько. Знаете, наверное, историю? Так он, подонок, в Антверпене отпросился у старшего каблуки у ботинок подбить. А старший – лапоть! Нет, чтоб посмотреть, подбиты у него каблуки или не подбиты. «Иди, – говорит, – только через полчаса возвращайся». До сих пор возвращается. (Оживление в зале). Вы мне тут не хихикайте! Я серьёзно говорю. И спрашивается – это что? Политическая близорукость или разгильдяйство, безответственность или невнимание к своим прямым обязанностям? Мы ему, конечно, очки-то от политической близорукости прописали, ёпэрэсэтэ. А толку? Пошёл себе, понимаешь ли, Раздобудько добывать райской жизни в Антверпене! Каблуки ему, видите ли, подбить надо! А старший, росомаха, – ждёт его, глаза на затылок одел… Поэтому никаких каблуков, никаких гальюнов… В смысле – всюду группой. Старший за всё в ответе.
С каждым словом наш помполит накалялся, пунцовел, слова срывались с языка, как крупнокалиберные пулемётные пули, которыми он «обстреливал» собравшийся экипаж. «Ёпэрэсэтэ» вставлял уже в конце каждого предложения. А иногда – и в начале. (Чтобы не нагружать читателя, автор будет опускать эти вставки). Капитан, сидевший рядом, мудро и многозначительно молчал.
– Вы представляете, до чего обнаглела ражая морда капитализма во главе с этим артистом несчастным Рэганом! Он на нас свой атом всё собирается напустить. Звёздные войны ему, понимаешь, подавай! И этот мозгляк пустоголовый Раздобудько туда же. Да мы ему вместе с этим киношником Рэганом таких перьев насуём в задницу, павлин позавидует. Мы им стропила-то подпилим в нужном месте, крыша так поедет, не удержишь. Каблуки у них не подбиты! Капиталистического образа жизни им захотелось. В этот образ один раз влезешь, до старости лет будешь выю гнуть. Думаете, незабудками вашу кровать там выстелют и будут райские песни петь? Это же изверги! У них на витринах только всё красиво. А копнёшь – дерьмо! Человек человеку – волк. Безработица. Проституция. Наркотики. Бары. Кабаре. Неуверенность в завтрашнем дне. Заболел – разденут. Здоров – все соки выжмут. Актёришка хренов – в президенты! Вот, прапорщик не даст соврать…
– Валентин Сергеевич, – послышалось из задних рядов, – а где душе легче спастись: при социализме или при капитализме?
– Кто спросил?! A-а! Опять ты – Маломеров!
– Маловеров, а не Маломеров, поправил с обидой в голосе вопрошающий.
– Так вот, Маломеров, ты одеяло-то на себя не тяни, подойдёшь после занятий ко мне, я тебе объясню, откуда у рака клешни растут.
Потом он переходил к теме контрабанды:
– Таможенные нормы все знают? На доске объявлений висят. Никаких переборов! Всё по норме, ёпэрэсэтэ. Один ковёр, три зонтика, один магнитофон и далее по списку. Будут организованы специальные группы общественной таможни. Пришёл из увольнения – показывай, что купил и сколько стоит. Я тут контрабанды не потерплю. И ещё. Ни в каких митингах не участвовать, к демонстрациям не присоединяться, на провокации не отвечать.
– А если тебе рожу начнут бить, – раздавался вопрос из зала, – тоже не отвечать?
– Я ещё раз повторяю: на провокации не отвечать!
– В сорок первом мы тоже, – продолжал тот же голос, – на провокации не отвечали, вот нам на первых порах рожу-то и начистили немцы.
– Кто спросил? – Перелыкин аж привстал на цыпочки, чтобы лучше разглядеть «историка».
– А что, разве по-другому было?
– Хорошо, – соглашался наш докладчик, – в таких случаях звать полицию.
– Значит так, немец бьёт мне морду, а я кричу: «Полиция!»
– Не немец, а швед, – поправил кто-то.
– Да! Именно так, ёпэрэсэтэ!
– А что остальным делать?
– Каким остальным? – не понимал помполит.
– Ну, членам группы. Тоже звать полицию? Хороша будет сцена. Мне легче вырубить буржуя, и дело с концом.
– И этот одеяло на себя тянет, ёпэрэсэтэ! Смотри, задницу-то прикроешь, а ногам холодно будет. Надо правильно понимать политику партии и правительства. Никакой самодеятельности! Я сказал полицию, значит полицию. Если потребуют подписать протокол, не подписывать ни под каким соусом. Мало ли что они там накарякуют. Все подписи только в присутствии капитана, ёпэрэсэтэ.
– Вырублю… А там будь, что будет, – уже вполголоса бубнил настырный матрос.
В Гётеборге, в первый же день нашей стоянки, группы, составленные первым помощником, разбрелись по дешёвым магазинам, где можно было отоварить заработанную за рейс валюту. Товар в этих магазинах был «колониальный» – неизвестного происхождения: синтетические ковры ярких рисунков, разносортная одежда, радиоаппаратура, бижутерия, женская косметика. Все в основном налегали на ковры. В Союзе этот товар был дефицитным и дорогим. Перелыкин взял себе в группу двух курсантов из Уганды, проходивших у нас морскую практику – дюжих чернокожих парней с бычьими шеями и широкими боксёрскими носами. В магазине у местного индуса он выбрал себе большой «персидский» ковёр три на четыре, загрузил его на «своих» негров и, с видом потомственного плантатора, погнал их обратно на свой пароход. Это напоминало картину времён колонизации Африки алчными европейцами, перенесённую в просвещённый век плюрализма и демократии. Молодые чернокожие носильщики, сгибаясь под тяжестью свёрнутого в трубу большого ковра, тащились по улицам Гётеборга в сопровождении белого «надсмотрщика», которому не хватало только пробкового шлема на голове и деревянного полированного стека в руке, чтобы погонять нерасторопных африканцев. Встретив нашу группу, он радушно растянул в улыбке рот и произнёс громко на весь Гётеборг:
– Экономика должна быть экономной! В этом вся суть практики. Ёпэрэсэтэ!
Наш трюмный Махарадыч поделился с нами:
– А вот нам где таких практикантов взять, чтоб ковёр несли? Мне-то придётся на такси раскошеливаться. Никакой экономики, одни траты. Но дистанцию в группе выдерживают они чётко. Ковёр-то у них как раз три метра. Не придерёшься.
Почему-то на этом этапе хотелось бы уведомить долготерпеливого читателя, что повествование, за которое после некоторых сомнений и тщательных раздумий всё-таки взялся автор, не имеет определённой фабулы, о чём нетрудно догадаться. Оно лишь отражение недавней действительности и роли в ней новоявленных «пастырей» того времени – волонтёров идеологического фронта. По сути, им была доверена партией душа народа, оторванная ею же от христианской жизни, с коей она пришла на этот свет. Народ, а вернее исконная часть его, всегда мудрее своих вожатых временщиков. И временщики уходят в небытие, а народ остаётся. Идеологическое разложение – это своего рода «проба на вшивость». Поддался ему, будешь всю жизнь пить воду из мутного источника. Конечно же, мы во многом заблуждались, многого не понимали, но всегда чувствовали фальшь, неуместную клоунаду, искусственную идеологию, насаждаемую чуть ли не с пелёнок. Тут же вспоминается детский сад с ненавязчивым названием «Внучата Ильича». Был такой в Ленинграде в 60-е годы. Внуки Ленина – это примерно то же, что дети лейтенанта Шмидта. И наш герой, Перелыкин Валентин Сергеевич, являлся истинным внуком нашего вождя. Хотя все знают, что вождь этот детей не имел.
Следующий рейс ознаменовался новым почином, претворённым в жизнь при вхождении в зону Датских проливов. В этих местах берега Скандинавии и Западной Европы сходятся столь близко, а призрак скандинавского социализма становится столь явным, что иногда хочется потрогать его рукой. И чтобы этого не произошло в яви, была выставлена партийная вахта. О! – Многоуважаемый читатель! Партийная вахта в период развитого социализма – это пик высочайшей бдительности и радения за стадо пасомое. Заключалась она в том, что в местах «соприкосновения с противником», где имелась хоть малейшая возможность дезертировать и покинуть пределы суверенного государства, – а борт судна считается территорией государства, под флагом которого оно зарегистрировано, – звучала команда: «Коммунисты – к борту!» По мнению организатора нового почина, это равнялось команде «Коммунисты, вперёд!», когда политрук поднимал в атаку своих бойцов, идущих на смертельный бой с врагом. Правда, тогда, в Отечественную, идти первым под пули было своего рода честью для истинного коммуниста, и, само собой, – героизмом. А здесь весь «героизм» сводился к тому, что коммунист (и только коммунист), ставший по команде к борту, должен пресечь любое намерение беспартийного (т. е. не коммуниста) прыгнуть за борт. А прыгнув за борт и преодолев двухсотметровую водную дистанцию стилем «кроль», можно оказаться, в конце концов, на «вражеском» берегу: на датском или шведском, смотря с какого борта решится прыгнуть доброхот. Конечно же, желающих по осени прыгать в воду остывающего пролива с риском попасть под винты идущего следом парохода не нашлось. Хотя, при удачном заплыве, маячила вероятность буквально через какие-то там полчаса, час «наслаждаться» всеми прелестями капиталистического образа жизни. Но и здесь не было резона. В конце рейса наше судно всё равно заходило в один из иностранных портов, откуда убежать было гораздо проще и без малейшего риска для жизни. Это только нездоровая тяга к западным ценностям и какая-то воистину животная непосредственность могли подвигнуть некоего отщепенца ухнуть головой с верхней палубы в быстротекущие воды Зунда. При такой постановке дела вероятность быть вынесенным в Северное море гораздо больше, чем оказаться на вожделенном берегу Западной Европы.
И, тем не менее, основания для столь нелогичных и, на первый взгляд, неумных действий, имелись. Оказывается, на одном невизированном БМРТ, который по своему статусу не мог заходить в иностранный порт, нашёлся один матрос-доброволец, летним месяцем спрыгнувший со своего родного траулера. Случилось это напротив шведского порта Хельсинборг. Удачливый беглец, сделав несколько взмахов по водной глади пролива, оказался на борту подобравшей его прогулочной яхты, подвернувшейся на пути его стремительного движения к загнивающему Западу. А траулер, не имеющий права совершать какие-либо непредусмотренные манёвры в узкостях пролива, пошёл себе дальше на промысел окуня в Норвежское море, но уже без одного штатного матроса. Я думаю, на улове это никак не сказалось, а вот «ценные указания» в виде циркуляров о повышении бдительности на флотах Балтики разошлись.
Наш Перелыкин отреагировал на это внеочередным партийным собранием, на котором выразил следующую мысль:
– Мы сюда, товарищи, не галушки пришли есть. Нам партия доверила передовой фронт борьбы с происками капитализма, ёпэрэсэтэ. А некоторые, понимаешь ли, подставляют ножку нашему паровозу, который на всех парах летит куда? Правильно, к коммунизму. И другого пути у него нет. И я, как рядовой кочегар этого паровоза, не позволю, чтобы некоторые недальновидные личности выскакивали на ходу из нашего дымящего всеми своими резервами поезда, ёпэрэсэтэ. Чтобы было понятнее, поясняю: два месяца назад с калининградского траулера сбежал, ёпэрэсэтэ, один слизняк – матрос-добытчик. Сбежал, я вам доложу, самым бессовестным образом – спрыгнул с борта и был таков. Его тут же подобрали шведы, как утопающего, ёпэрэсэтэ. А на берегу он, гад подколодный, попросил политическое убежище. Предатель трудового народа! Таких мы будем гвоздями прибивать к позорному столбу истории, ёпэрэсэтэ! Короче, ёпэрэсэтэ: завтра входим в зону проливов; все коммунисты должны встать к борту, согласно составленному мною расписанию. Ни один подлец, ёпэрэсэтэ, не должен повторить попытки того сбежавшего предателя и подонка.
– Может, лишнее, Валентин Сергеевич, – раздался голос из партийной аудитории, – мы здесь все, вроде, проверенные…
– Вроде, ёпэрэсэтэ, – передразнил докладчик, – вроде – у бабки на огороде. Мы здесь никакой психотерапевтизм разводить не будем. Пресечём в корне любые происки и попытки обмотать нас вокруг пальца. В узкостях в районе Мальмё, Копенгагена и Хельсин-гёра будем стоять у борта так, чтобы каждый партиец видел другого. Чтоб ни одна собака не проскочила между вами, ёпэрэсэтэ! Если возникнут какие подозрения или попытки кого-то из членов экипажа близко подойти, понимаешь ли, к ограждению, пресекать в корне!
– А как пресекать-то? – опять прозвучал голос из кают-компании, где и проходило экстренное партсобрание, – ружья нет, с матросом-бугаём, типа Махарадыча, я не справлюсь…
– Опять мне Махарадыча в пример приводят, ёпэрэсэтэ! Он и плавать-то толком не умеет. Действовать так: поскольку вы все в зоне видимости, подбегаете с двух сторон к негодяю, крутите его в бараний рог и ко мне в каюту. Я ему, мерзавцу, покажу, где черти зимуют и откуда у рака клешни растут, ёпэрэсэтэ! Вот, прапорщик не даст…, – он оглядел свою партийную аудиторию, и не найдя в ней «прапорщика», то есть тралмастера, немного замялся и продолжил: – В бараний рог! Вязать! Крутить! Ёпэрэсэтэ! Будем выводить на чистую воду!
– А если не успеем?
– Не успеете, ёпэрэсэтэ? Тогда выговор по партийной линии с занесением в личное дело. Это самое мягкое, что могу предложить. К своим обязанностям отнеситесь серьёзно, товарищи. И приглядывайтесь ко всякого рода бегунам. А то нашли нынче моду бегать трусцой по палубе в белых тапочках. От инфаркта якобы. Я таких любителей знаю. Раздобудько тоже весь рейс вот так бегал по шлюпочной палубе. А в Антверпене взял и сбежал. Готовился, значит. Ничего так просто не бывает. А лучшее средство от инфаркта – подвахта. Вот, рыба пойдёт, это лучший спорт. Четыре часа без перерыва пошкеришь окунька, забудешь про все болезни. И бегать уже не захочется. А теперь, товарищи, – по ка…
Он опять посмотрел на аудиторию и, не заметив в ней прапорщика-тралмастера, добавил:
– …ютам. По каютам, товарищи. Отдыхайте перед партийной вахтой. А утром, как покажется берег, согласно расписанию, занимайте свои посты и глядите в оба. Чтобы муха не пролетела. Я для острастки, ёпэрэсэтэ, объявлю экипажу о принятых мной мерах. Чтоб не рыпались особо. Думаю, не повредит, ёпэрэсэтэ. Пусть некоторые задумаются, что не лыком здесь шиты. Если надо, то и перелычим. У меня фамилия такая – обязывает.
В зону проливов вошли мы при полном тумане. Осенью они не редкость в тех местах. Выставлять партийную вахту в сложившейся метеорологической обстановке было полным абсурдом. Но команда «Коммунисты к борту!» от первого помощника всё-таки поступила. Судно сбавило ход до малого и, включив радиолокатор, внедрилось в туманную кисею парящей на морозном воздухе воды. В таких условиях коммунисты, стоящие у борта, не только лишались возможности видеть соседа по ответственному дежурству, но и вообще не понимали, что происходит вокруг и есть ли намерения у кого-то в условиях отсутствия визуальной ориентации покидать судно столь экстравагантным способом, как прыжок в туманную неизвестность.
Мы с моим соседом по каюте, рефом Володей, поднялись на шлюпочную палубу и наткнулись на стоящего у релинговых ограждений парторга Владимира Карбиоловича Гыргольнаута, с неподдельным интересом уткнувшегося в раскрытую книгу, которую он держал очень близко к лицу по причине слабого зрения.
– Карбиолыч, – прохрипел Володя простуженным голосом, – отвлекаешься от прямых обязанностей. Сейчас за борт кто-нибудь сиганёт, и влепят тебе выговор с занесением.
– Кто здесь? – засуетился парторг, надевая на переносицу круглые очки с очень сильной оптикой, отчего глаза его, а заодно и лицо приобрели выражение крайне удивлённого семита, что было странным для представителя северных народностей.
– Свои, свои, – успел успокоить его Володя, – прыгать никуда не собираемся. Вышли, вот, погулять, подышать, так сказать, скандинавским туманцем. А заодно – проверить вашу партийную бдительность.
– A-а! Издеваешься? – догадался парторг. Тут ничего не поделаешь: партийная дисциплина превыше всего. Считай, что стою на страже государственной границы. Святое дело.
– А книжица не мешает прямым обязанностям? – опять съязвил реф.
– Книжка, кстати, интересная. В библиотеке взял. Автор И. Вашингтон. Американец. Очень хорошо пишет про Испанию и про испанцев. Жил во времена Пушкина. Тогда по миру без виз ездили. С одной подорожной. Нам этого, конечно, не понять. Да и мир тогда был другим. Не знали тогда ни капитализма, ни социализма, ни первых помощников…
– Ни парторгов, – добавил Володя.
– Ни атомной бомбы, – продолжил Карбиолыч, – жили в естественной среде, в архаике неспешного быта. Наверное, хорошие были времена. Зачитался.
– Все времена хороши, если мы в них не плохи, – высказал Володя мысль.
– А что значит «плохи»? – тихо, со скромной улыбкой спросил Карбиолыч. Плохих людей не бывает. Дураки попадаются. Но они ж в этом не виноваты.
– Когда просто дурак, это ещё полбеды, – продолжил мысль наш реф, любящий порассуждать на тему и без, – но когда дурак при должности, тогда сливай воду. А если ему ещё и умные поддакивают, туши фонарь.
– А что делать? – приняв намёки на свой счёт, разоткровенничался наш добрый парторг, – детишкам на хлеб с маслом хочется иногда и колбаски ещё положить.
– Если она в магазине есть, – добавил реф Володя, – а это часто зависит от дураков при должности.
– Да, да, – соглашался наш «оппонент», – роль личности в истории… Есть такая штука. Историю творят личности, а волонтёры для разного рода баталий всегда найдутся. Людской материал всегда под рукой. Причём, самый дешёвый. Дешевле ничего на свете нет.
– Не зря ты книги читаешь, Карбиолыч, – похвалил Володя парторга, – но службу на государственной границе несёшь плохо. Пока я тебе зубы тут заговариваю, Палыч возьмёт сейчас и ухнет с борта в туман, – Володя подтолкнул меня локтем. Что тогда делать будешь?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?