Текст книги "Как ужиться со своим прошлым, чтобы двигаться вперед"

Процедурная память – мастерство лютниста

О третьем виде памяти – процедурной, или памяти навыков, – упоминал уже Декарт, восхваляя мастерство лютниста. Это память наших привычек и рефлексов – то, что позволяет нам водить машину, кататься на велосипеде, играть на пианино или, если говорить о более примитивном уровне, пользоваться столовыми приборами во время еды и чистить зубы, даже не осознавая всех своих действий и способностей. Благодаря этой памяти мы даже не догадываемся о наличии у себя таких знаний и умений.

Все начинается с обучения: мы перенимаем движения или «процедуры» и повторяем их вплоть до усвоения. Со временем они становятся все более точными, определенными, мы учимся их контролировать. У нас лучше получается позиционировать себя в пространстве и времени, наши действия становятся естественными, требуют все меньше и меньше внимания при выполнении, тем самым высвобождая наши ресурсы для других дел. Ребенок, обучающийся езде на велосипеде, сначала концентрируется на том, чтобы правильно держать руль, нажимать пальцами на рукоятки тормозов, причем в первую очередь заднего, а не переднего, давить ногами на педали и сохранять равновесие… Со временем (при частом повторении, разумеется) эти действия укоренятся в нем, он будет выполнять их не задумываясь, как бы инстинктивно, а свое внимание сможет сосредоточить на чем-то другом, например на оценке обстановки на дороге и степени риска, на красоте пейзажа, на мыслях, которые посещают его в ходе поездки… Ему больше не нужно прилагать никаких сознательных усилий, чтобы управлять велосипедом, – его тело делает это само. «Тело способно запоминать движения и воспроизводить их при необходимости», – писал Мен де Биран в 1804 году. Это утверждение французского философа, одного из предшественников современной психологии, представляет собой первое определение процедурной памяти (которую он в то время назвал «механической»).

Столетием раньше, рассказывая о лютнисте, Декарт писал, что память проявлялась в нем так, как если бы она «отложилась в его пальцах», как если бы его руки «сами знали все». Подобно ребенку, который без труда ездит на велосипеде, музыканту тоже больше не нужно обращать внимание на свои движения. Годы работы избавляют его от необходимости быть внимательным к каждому компоненту техники исполнения. Он может полностью посвятить себя интерпретации музыки.

Все навыки, усвоенные, возможно, десятилетия назад, а то и с самого начала жизни, помогают нам в настоящем. Мы даже спустя много лет можем совершить велопрогулку по сельской местности, сесть за пианино после долгого перерыва и понемногу заново открыть для себя сложную пьесу Шопена, выйти на теннисный корт и выполнить подачу, как в старые добрые времена, даже не задумываясь о последовательности действий… все это тоже умение жить прошлым.

Процедурная память расположена не в гиппокампе⁹ или миндалевидном теле, как эпизодическая и семантическая память, а в других областях мозга, главным образом в мозжечке, а также в базальных ганглиях и моторной коре – области мозга, отвечающей за моторику¹⁰.

Поэтому в том, что касается памяти, мы можем доверять своему телу и полагаться на его умения, усвоенные в прошлом. Процедурная память может идти окольными путями, минуя сознательный и произвольный акты запоминания. Она является, пожалуй, нашим самым верным союзником из всех существующих; время не имеет над ней власти. Больные, страдающие болезнью Альцгеймера, могут забыть место свадьбы или имя дочери, но еще долгое время после начала болезни способны водить машину, жарить яйца или завязывать шнурки.

Наши отношения с прошлым иногда могут быть трудными, иметь окраску сожалений, разочарований, даже травм. Порой они бывают бурными, потому что некоторые неприятные воспоминания могут внезапно нахлынуть без нашего ведома. Случается, они производят гнетущее, удушающее впечатление, но мы не должны забывать, что наше прошлое никуда не исчезает и каждый день незаметно помогает нам. Оно присутствует в каждом из наших самых обыденных действий: в ходьбе или езде на велосипеде, в спуске или подъеме по лестнице.

Я испытал это на себе, когда, живя в деревне, писал именно эту главу. Мне нужно было открыть седло старого мотоцикла, чтобы добраться до крышки бензобака, которая находилась, насколько я помнил, под ним. Пока я ходил вокруг мотоцикла, у меня в голове возникло смутное воспоминание о металлической пластинке на конце длинной пружины. Эта память жила где-то глубоко во мне, но сопротивлялась, и я никак не мог вспомнить, где же все-таки эта защелка. Но достаточно мне было сесть на мотоцикл, чтобы рука спустя долгие годы с тех пор, как я последний раз ездил на нем, самопроизвольно направилась к задней правой части седла, проникла в небольшое невидимое углубление и ухватилась за тонкий металлический выступ. Моя рука, как и рука лютниста у Декарта, лучше меня знала, где надо искать: в ней «запечатлелась» моя память.

Точно так же, находясь возле подъезда, мы иногда обнаруживаем, что забыли код домофона, и находим его, просто положив пальцы на клавиатуру и доверившись им. Иногда кажется, что память у нашего тела куда лучше, чем у нас самих.

Эта процедурная память не подчиняется сознанию, но не относится к той области, которую Фрейд называл вытесненным бессознательным. Она состоит из автоматических действий, которые мы больше не осознаём. Мы настолько к ним привыкли, что они кажутся нам естественными. Привычка, являющаяся результатом длительных тренировок, становится как бы «второй натурой»¹¹. Благодаря этим привычкам прошлое воздействует на нас с большой силой, но в то же время очень бережно.

Эпизодическая память, семантическая и процедурная составляют фундамент наших воспоминаний. Именно их мы обычно имеем в виду, когда говорим о памяти вообще. Когда мы вспоминаем, например, какой-то урок истории в школе, эти три компонента вызываются из памяти одновременно. Мы помним, что этот урок проходил весенним утром, что тема оказалась захватывающей и что наш учитель истории впервые показался нам интересным и даже симпатичным. Все это часть эпизодической памяти. Урок был посвящен холодной войне, и звучавшие на нем выражения или понятия вроде «залив Свиней» или «баланс устрашения» врезались в память. Если брать в более общем плане, то можно сказать, что все знания, связанные с этой тематикой, являются частью семантической памяти. И когда тридцать лет спустя мы помогаем сыну-подростку составлять план сочинения о холодной войне, становится понятно, что мы не забыли, как это делается, потому что столько раз занимались этим в свое время, что порядок действий запечатлелся неизгладимым образом в процедурной памяти.

Эти три компонента составляют в совокупности долговременную память. Они позволяют понять, каким образом можно переработать прошлое. К ним добавляются еще два вида кратковременной памяти – рабочая и сенсорная.

Виды кратковременной памяти – рабочая и сенсорная память

Рабочая память отличается от долговременной памяти, в частности, тем, что сохраняет информацию только в течение короткого периода времени – максимум одной минуты. Мы используем эту память, например, чтобы запомнить номер телефона, оставленный в голосовой почте. Рабочая память отличается от других воспоминаний также своей «емкостью запоминания», которая довольно мала: она охватывает в среднем семь единиц информации¹². Кроме того, у нее другой принцип работы: за тридцать секунд или минуту мы «стираем» из нее всю остальную информацию и запоминаем только то, что нам нужно в данный момент, например номер телефона. С одной стороны, мы уже видели, что наша долговременная память, будучи живой, не может сравниться с памятью компьютера. С другой стороны, рабочая память ведет себя практически так же, как оперативное запоминающее устройство (ОЗУ) компьютера, которое позволяет нам временно хранить данные, необходимые для выполнения программ. Как только компьютер перестает их использовать, они сразу же исчезают из ОЗУ.

Важность рабочей памяти подтверждается развитием префронтальной коры головного мозга, где она и базируется. За счет этого у нас высокий и прямой лоб, отличающий нас от наших родственников-приматов, у которых лоб более узкий и скошенный. Способность временно сохранять выбранную информацию для решения проблемы отличает нас и от других млекопитающих, так же как и наша способность проследить свою историю в рассказе, что является характеристикой долговременной памяти. Таким образом, наличие долговременной и кратковременной памяти, по-видимому, делает нас людьми. Рабочая память выполняет функции своего рода зоны сортировки, через которую проходит вся информация, и отбирает из нее то, что останется в долговременной памяти.

Но еще интереснее то, что воспоминания, присутствующие в нашей долговременной памяти, могут вернуться в кратковременную память, чтобы подвергнуться «переработке», а затем в обновленном виде вновь поступить в долговременную память. Именно так поступает Дидье Эрибон в своем «Возвращении в Реймс»: он извлекает воспоминания из своей эпизодической памяти и переносит в рабочую память, чтобы придать им новое значение в своей семантической памяти. То же самое происходит, когда, работая с психологом или доверяясь другу, мы анализируем свою прошлую неудачу. Мы удаляем воспоминание об этом эпизоде из своей эпизодической памяти, помещаем его в рабочую память и в новом контексте, созданном в результате общения с психологом или другом, перерабатываем это воспоминание, придавая ему иное значение. Раньше мы думали, что оплошали по собственной вине, но теперь приходим к выводу, что неудача была вызвана сильным сопротивлением обстоятельств и дала нам ценный опыт. Этот эпизод, трансформированный в рабочей памяти, вновь вернется в долговременную память, в данном случае в семантическую, где получает новое значение. Таким образом, термин «рабочая память» обретает полный смысл: наша память не просто сохраняет прошлое – она перерабатывает его.

Сенсорная память по способу функционирования схожа с рабочей памятью, но время ее действия еще короче – уже не минуты, а максимум секунды. За доли секунды она сохраняет все ощущения, поступившие из окружающей среды (визуальные образы, звуки, запахи, вкусы и т. д.). Она точно, но в очень кратком виде сохраняет информацию, предоставляемую органами чувств. Через ее фильтр проходит только то, что кажется полезным для настоящего или будущего либо несет в себе сильный эмоциональный заряд. Выбранная сенсорная информация затем переходит в рабочую память, которая при необходимости может перенаправить ее в долговременную. Таким образом, сенсорная память работает практически в автоматическом режиме и является продуктом деятельности наших органов чувств. Проходящая через нее информация движется только в одном направлении и не подвергается переработке. Она не дает возможности мысленно вернуться в прошлое и поэтому представляет для нас гораздо меньший интерес.

Таким образом, наука о деятельности мозга демонстрирует нам, что, живя в настоящем, мы поддерживаем постоянные и сложные отношения со своим прошлым в пяти режимах, соответствующих пяти видам памяти, которые мы только что рассмотрели. Это наша личная история, богатая бесконечным количеством эпизодов, которые ждут, чтобы их вспомнили и, возможно, реконструировали (эпизодическая память); наше отношение к этому самому прошлому через призму порождаемых им подсознательных убеждений, которые способны помешать нашему счастью или способствовать ему, придавая соответствующий смысл эпизодической памяти (семантическая память); набор умений и навыков, которых мы уже и не осознаем, но на которые полагаемся в каждый момент жизни (процедурная память); наше совсем недавнее прошлое, содержащее полезную кратковременную информацию (рабочая память); прошлое, отделенное от нас долями секунды, необходимыми для того, чтобы определить, насколько оно важно для нашего будущего (сенсорная память). Эти пять видов памяти работают в постоянной взаимосвязи.

Все эти слои прошлого составляют суть нашего настоящего. Эта мысль согласуется с мнением историка Фернана Броделя о том, как должно восприниматься историческое событие в настоящем времени. Основу каждого события, пишет он в великолепном предисловии к своей книге о Средиземноморье¹³, составляют разные пласты прошлого, различные воспоминания. Поэтому, чтобы понять историческое событие, необходимо принимать во внимание очень длительные периоды времени (влияние географии и природной среды), периоды средней длительности (историю социальных движений, миграций людей и идей), а также короткие периоды самих событий (волнения людей, их страсти, гнев и амбиции). Далекое прошлое напоминает мощные, «фундаментальные» волны, на которых возникает «поверхностное волнение». Чтобы понять настоящее, мы должны принять во внимание как глубинные причины, так и поверхностные события, «фундаментальные» волны и пену. Нам следует интегрировать различные уровни прошлого.

Этот принцип применим и к отдельным людям. В нас больше истории, чем мы думаем. Мы тоже живем в настоящем, состоящем из разных слоев прошлого – множества нитей, из которых сплетена ткань настоящего.

Глава 3
Прошлое как дверь, ведущая в настоящее

Хотя прошлое живет в нас и никогда не перестает оказывать на нас влияние, нам тем не менее порой кажется, что мы переживаем мгновения «чистого настоящего» и полностью находимся в текущем моменте. В такие минуты мы чувствуем себя свободными от своего прошлого, как если бы оно было напрочь забыто. Когда мы созерцаем пейзаж, когда входим в море и плывем, переполненные своими ощущениями, когда пробуем вкусное блюдо, короче говоря, когда воспринимаем мир своими органами чувств, разве мы не просто присутствуем здесь и сейчас? Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что это совсем не так. Даже в такие моменты наша память и прошлый опыт играют ключевую роль.

Мечтательный, задумчивый мужчина созерцает знакомый пейзаж с зелеными холмами и тихим озером посередине. Типичная панорама родной Шаранты. Будучи подростком, он любил приходить сюда и любоваться этими видами. Тогда этот пейзаж приносил ему радость, но именно этот спокойный и безмятежный мир он стремился покинуть. За горизонтом, на который был устремлен его мечтательный взор, он видел свои амбиции и море возможностей. Он собирался поехать в Париж, получить должность официанта в большом ресторане, подняться по карьерной лестнице, стать шеф-поваром, а там, глядишь, и владельцем собственного ресторана. Почему бы и нет? Он мечтал, что добьется успеха, совершит великие дела, станет кем-то значимым. Золотой свет, разлитый по долинам его детства, был для него лишь обещанием безмятежного будущего. Шли годы, принося с собой свою долю неудач и разочарований. Он действительно отправился в Париж, но дела пошли не так, как планировалось, возможности выдавались нечасто и нередко заканчивались разочарованиями. Тот путь, который он для себя проложил, завел его в тупик. Он познал радости любви, но вместе с ними также предательство и сердечные раны. И вот он вернулся, одинокий и разочарованный. Он пришел к исходной точке и увидел все тот же холмистый зеленый пейзаж и озеро, сверкающее в золотом свете. Но теперь его созерцание оставляет в душе грусть и горечь. Это все та же красота, но с оттенком невыполненных обещаний. В этой панораме ему теперь открывается суровость непримиримого мира, скрытая за видимостью безмятежности. То, что он пережил и понял о жизни, все его прошлое, полное неудач и разочарований, новое видение жизни проходят через его настоящее. Прошлое сказывается даже на восприятии ландшафта. Поэтому он сейчас находится не просто «здесь и сейчас». Он вызывает из памяти свою историю и становится отражением своих юношеских мечтаний, которые в итоге оказались обманутыми. Предаваясь созерцанию пейзажа, наслаждаясь произведением искусства, глядя на красивое лицо, мы не находимся исключительно в настоящем моменте. Мы присутствуем здесь и сейчас, но со всем своим прошлым. Даже тогда, когда этот человек еще подростком размышлял над своим будущим, в нем отражалось все его детство, надежды и ожидания, нетерпение и идеализм. И восприятие пейзажа уже тогда несло на себе отпечаток его внутреннего состояния.

«Не существует восприятия, не несущего на себе отпечатка воспоминаний», – пишет Бергсон в своей книге «Материя и память». Вид на озеро все тот же, но изменились воспоминания этого человека, а вместе с ними и восприятие пейзажа.

Воспитание чувств

Под влиянием восприятия из памяти всплывают воспоминания, потому что оно почти всегда несет на себе отпечаток прошлых впечатлений и вызываемых ими чувств. Однако эту мысль допустимо трактовать и иначе: восприятие может быть не связано с конкретным эпизодом из нашего прошлого, но оно всегда представляет собой процесс обучения. Мы постигаем настоящее во всем его богатстве лишь в той мере, в какой научились когда-то воспринимать, отдаваться созерцанию пейзажа, оценивать произведение искусства и его особую эстетику, улавливать положительные и отрицательные нюансы в блюдах или винах. Короче говоря, потому что в прошлом мы выработали в себе привычку, чувствительность или просто вкус.

Мне особенно нравятся бургундские вина. И сегодня я обнаруживаю в них целый набор оттенков, которые ни за что не уловил бы тридцать лет назад, когда только знакомился с винными вкусами. Запахи подлеска сопровождаются землистым привкусом грибов или более тяжелым ароматом протертой клубники, намеком на сладкие специи, а в послевкусии – прекрасная кислинка, напоминающая вкус английских конфет. Бургундские вина сразу же очаровали меня и доставили несомненное удовольствие. Но со временем я научился ценить их более тонкие особенности. Стал по-настоящему дегустировать их, обращая внимание на аромат и ощущения, возникающие в нёбе. Освоил искусство сравнения их с другими напитками, особенно с купажированными винами из региона Бордо, и понял, в чем заключаются особенности винограда пино нуар, выросшего на бургундской почве. Когда я подношу к губам бокал этого вина, то не думаю обо всем этом, а полностью нахожусь в текущем моменте и наслаждаюсь тем удовольствием, которое он мне доставляет. Но я знаю, что это стало возможным благодаря долгой практике: вижу, какие нюансы ускользали от меня раньше, и в ходе дегустации провожу сравнение не только с другими винами, но и со своим прошлым восприятием. Мне нравится узнавать пино нуар в некоторых иностранных (например, чилийских или аргентинских) винах: сорт винограда один и тот же, но земля, климат и методы виноделия совершенно разные. Моя оценка этих вин спонтанна и проста. Но если мне захочется более подробно остановиться на их вкусе, я могу случайно обнаружить там что-то общее, фрагмент истории, которая стала отчасти и моей. Таким образом, в основе удовольствия, которое я получаю от «Шамболь-Мюзиньи» или «Море-Сен-Дени», лежит нечто из моего прошлого, которое сливается воедино с настоящим. Мой прошлый опыт нельзя назвать полным и завершенным – он обогащается с каждым бокалом, который я подношу к губам. Все зависит от внимания, которое я уделяю своему удовольствию и всему тому, что пробуждает во мне вино. Дегустация отправляет меня в путешествие в прошлое, но я при этом, как ни парадоксально, остаюсь в настоящем.

То же самое можно сказать и о многих других вещах, которые требуют времени и привычки, чтобы их понять и оценить. Например, о некоторых жанрах музыки, которые изначально сложны для восприятия, допустим, об оглушающем роке с его гитарным эффектом дисторшен и хриплым вокалом. Не имея возможности уловить мелодию и гармонию, мы можем при первом прослушивании остаться в недоумении. Но бывает так, что мы ощутили на концерте вибрацию, которую хотели бы испытать заново, или друг поделился с нами своими тонкостями восприятия этой музыки, или мы просто почувствовали за этой непрозрачной стеной звуков нечто привлекательное. Последовательное и многократное прослушивание шаг за шагом знакомит нас с этим жанром, развивая наш вкус. А в один прекрасный момент мы вдруг начинаем испытывать от этой музыки спонтанное, немедленное и легкое удовольствие. Мы научились любить ее.

Слух, вкус, обоняние – любые чувства необходимо воспитывать и развивать. Наши восприятия и связанные с ними ощущения и эмоции не возникают сами по себе и немедленно. Мало кто из детей любит устрицы. Однако, повзрослев, многие из них получат огромное удовольствие, отведав порцию устриц с бокалом белого сухого вина. Но прежде чем они смогут оценить замечательный нежный вкус этих моллюсков, пройдет несколько стадий, и некоторые из них вы, возможно, еще помните: тот самый первый раз в прекрасный декабрьский вечер, когда вы, столько лет кривясь от отвращения, вдруг сказали себе: «Хорошо, я постараюсь». И открыли для себя удовольствие от этого йодистого вкуса, напоминавшего летний отдых на море. Отныне вкус к устрицам из залива Канкаль всегда ассоциировался у вас с солнечным пляжем, а еще с зимними посиделками за столом в кругу семьи или друзей.

Умение ценить сложный букет вина, музыку «не для всех», изысканный вкус устриц – значит наслаждаться ощущениями благодаря своему прошлому, которое научило вас этому, открыло коды и ключи, сформировавшие вас и ваши привычки. Как бы нам ни казалось, что мы получаем удовольствие в настоящем, за нами стоит все наше прошлое. Наша способность к восприятию имеет свою историю. Даже способность ощущать запах или вкус, слушать, прикасаться, смотреть – это плод нашего прошлого. Мы не оторванные от времени существа, которые неизвестно каким чудом вдруг оказались здесь и сейчас.