Текст книги "Как ужиться со своим прошлым, чтобы двигаться вперед"

Утонченность

Шотландский философ Дэвид Юм использовал красивое выражение «утонченный вкус»¹ для описания вкуса, который приобретен, а не дан от природы. Эту утонченность необходимо культивировать. Встречаясь с красотой, мы учимся воспринимать ее нюансы как в произведениях искусства, так и в природе. Мы можем не сохранить точную память об этом «моменте обучения», но какой-то след в нашем эстетическом чувстве останется. В этом случае влияние прошлого еще сильнее, поскольку оно незаметно для нас самих. Оно поддерживает и питает нас, подкрепляя способность воспринимать все более разнообразные и тонкие удовольствия.

По Дэвиду Юму, утонченность вкуса является продуктом, с одной стороны, природных наклонностей, а с другой – обучения. Но эта утонченность не мешает простым и сиюминутным удовольствиям. Чтобы пить вино со вкусом, настоящему знатоку не нужно подробно и демонстративно его анализировать, как это делают некоторые. Требуется лишь рассмотреть цвет вина, поднести бокал к носу, а затем к губам, чтобы использовать в восприятии весь накопленный опыт и получить удовольствие. Точно так же, стоя перед картиной, истинный любитель искусства способен просто насладиться красотой и может лишь в двух словах подсказать несколько деталей менее информированным зрителям, делая это уместно и умело. У этих знатоков достаточно знаний, чтобы не выставлять их напоказ, а утонченность их вкуса не мешает непосредственности переживания и свежести прожитого момента. «Обожаю простые удовольствия, – писал Оскар Уайльд. – Это последнее прибежище для сложных натур».

Далеко не все являются специалистами в области виноделия или маньеристской живописи XVI и XVII веков, но мы можем черпать вдохновение из опыта, учиться в собственном темпе на базе прошлых восприятий, воспитывать свой вкус, чтобы расширить палитру удовольствий. Чем больше нам удастся развить эту утонченность, о которой говорит Дэвид Юм, тем более обогащенной и сложной станет наша жизнь и тем больше вкусов она нам предложит. Чтобы оценить желтое вино из Юры, живую запись группы CAN или аллегорический натюрморт Якоба де Гейна Младшего начала XVII века, нужно учиться, но этот труд вознаграждается. Удовольствие, которое мы получаем, дегустируя это вино, слушая шумный рок или созерцая картину, принадлежит, конечно, настоящему времени, но неразрывно связано и с нашим прошлым, которое составляет основу восприятия.

Мы полагаем, что наше восприятие и вызываемые им эмоции спонтанны, но красота не бросается в глаза с первого взгляда. Чтобы ее воспринять, мы должны открыть ее для себя. Как отмечает Оскар Уайльд со свойственным ему юмором², мировоззрение определяется нашими знаниями, нашей культурой и, возможно, даже историей искусства. «Вещи существуют потому, что мы их видим, а как мы видим и что мы видим – это зависит от Искусства, влиявшего на нас. <…> Теперь люди видят туманы не потому, что туманы существуют, а потому, что поэты и художники показали им таинственную прелесть этих эффектов. Быть может, целые столетия уже бывали туманы в Лондоне. Но никто не видел их… Они не существовали, пока Искусство не изобрело их. <…> Там, где образованные люди получают впечатление, необразованные получают лишь простуду».

До появления картин Уильяма Тернера или стихов поэтов о тумане англичане едва ли были чувствительны к красоте лондонских туманов. Они скорее ассоциировали их с инфекционными миазмами, как шутит Оскар Уайльд. Похоже, живопись Тернера открыла им глаза. Под его кистью туманы приобретают целую гамму цветов, которые способен разглядеть только глаз художника, передавая тот неповторимый и загадочный путь, которым свет проходит сквозь туман и как будто тонет в нем. Благодаря субъективной интерпретации, которую художник дает банальной реальности, наш взгляд видоизменяется, преображается. Живописец демонстрирует нам красоту этих природных туманов и таким образом открывает ее нам. «Жизнь подражает Искусству гораздо больше, чем Искусство – Жизни», – заключает Оскар Уайльд.

Получается, что мы воспринимаем действительность благодаря нашим чувствам, которые всегда формируются под воздействием опыта – индивидуального и коллективного. Но восприятие под влиянием прошлого иногда может оказаться даже более точным. Воспоминания способны придать восприятию более яркую окраску и глубину.

«Мадленки» Пруста

В книге «По направлению к Свану» – первой из цикла «В поисках утраченного времени» – рассказчик подносит к губам ложку чая, в котором размочено печенье мадлен, и его захлестывает волна счастья. Это блаженство беспредметно, потому что ни чай, ни печенье сами по себе не могут вызвать такое чувство. Дело тут в другом, и автор это понимает. Сознательным усилием Пруст вызывает в памяти воспоминания маленького мальчика о своем детстве. Этот особый вкус и аромат напоминают ему воскресное утро в Комбре, когда перед тем как идти к мессе, он поднялся в спальню к тете Леонии, чтобы поцеловать ее, а та окунула в чай одну из маленьких мадленок, выпеченных, как помнится, в форме рифленой створки ракушки, и угостила его. И тут в его сознании реконструируется и всплывает большая часть его прошлого: не только прелесть этих утренних встреч с тетей Леонией, но и множество других воспоминаний из жизни маленького мальчика и его родителей: «Все цветы в нашем саду и в парке Свана, кувшинки Вивоны, почтенные жители города, их домики, церковь – весь Комбре и его окрестности, все, что имеет форму и обладает плотностью – город и сады, – выплыло из чашки чая». Таким образом, срабатывание органов чувств, особенно обоняния или вкуса, может вызвать воспоминания. Но нам все равно приходится прилагать для этого некоторые усилия, потому что очень часто эти воспоминания смутны, неявны, глубоко погребены в памяти. К нам возвращается ощущение, близкое к тому, которое мы когда-то испытывали, и связанная с ним эмоция. Это чувство охватывает нас, но лишь мимолетно. Если не обратить на него осознанного внимания, оно вскоре проходит, и нам остается только текущий момент, обнаженный и обедневший. Уже при втором, а тем более третьем глотке волнение и сильное счастье, охватившие Пруста, убывают. Таинственное видение ускользает от него. Он должен сосредоточиться на этом первом глотке и усилием воли проследить нить своего внутреннего волнения. Но ум беспокоен, в нем много разных окольных и ложных путей и тупиков. Поэтому Пруст использует военную хитрость по отношению к самому себе: позволяет себе отвлечься, снимает напряжение, а затем вновь встречается с этим феноменом лицом к лицу и возобновляет свое путешествие. И мало-помалу перед ним открывается путь, что-то всплывает из сознания и обретает форму. Воспоминание воссоздается под его внимательным внутренним взором. Он заново переживает период жизни в Комбре и все связанные с ним радости своего детства. Таким образом, одного простого ощущения может быть достаточно, чтобы оживить прошлую эмоцию, следы которой, казалось, уже потеряны. Но потребуются сознательные усилия и тщательная работа, чтобы возродить воспоминания во всей полноте их содержания и по-настоящему насладиться ими. И все же как велика награда – пережить эти прошлые радости с помощью такой простой вещи, как мадленка, смоченная в чае! Действительно, как писал современник Пруста Бергсон, восприятие «пропитано воспоминаниями».

В этой идее и состоит вся суть прустовского проекта «В поисках утраченного времени»: впечатление, которое те или иные ощущения производят на наши органы чувств, может служить нитью Ариадны к самым глубоко погребенным воспоминаниям. «Утраченное время», таким образом, остается незаметным на окраине нашего восприятия. Сосредоточивая ум на том, что пробуждает это восприятие, мы шаг за шагом реконструируем свою память и возвращаем ее в свое сознание. Так, Пруст писал по поводу сцены с печеньем: «Ни одно из воспоминаний, давным-давно выпавших из памяти, не воскресало, все они рассыпались; формы… погибли или, погруженные в сон, утратили способность распространяться, благодаря которой они могли бы достигнуть сознания. Но когда от далекого прошлого ничего уже не осталось, когда живые существа умерли, а вещи разрушились, только запах и вкус, более хрупкие, но зато более живучие, более невещественные, более стойкие, более надежные, долго еще, подобно душам умерших, напоминают о себе, надеются, ждут, и они, эти еле ощутимые крохотки, среди развалин несут на себе, не сгибаясь, огромное здание воспоминанья».

Если «запах и вкус» способны держать на себе «огромное здание воспоминанья», то они обязаны этим тесной связи, сплетенной между нашим восприятием и памятью о прошлом. С тех пор эта знаменитая мадленка дает свое имя любому воспоминанию, вызванному ощущением. У каждого из нас есть свои «мадленки Пруста», которые предлагают путешествие в наше прошлое, прогулку по этому «огромному зданию воспоминанья»: запах кожаных сидений автомобиля, вкус блюда, приготовленного для нас родственником, треск поленьев в камине…

Страницы романа Пруста полны сцен воспоминаний. Его «мадленки» разбросаны по всему тексту. В другой сцене, которая менее известна, чем сцена с печеньем, но кажется мне еще более запоминающейся, Пруст описывает возрождение прошлого, вызванное другим чувством – осязанием. Рассказчик посещает принца де Германта в его парижском особняке, и дворецкий предлагает подождать в библиотеке. Ему подают птифуры и стакан оранжада, а также салфетку, которой он вытирает рот. Соприкосновение с тканью производит на него сильное впечатление, которое будит воспоминания. Эта салфетка похожа на ту, которой он пользовался много лет назад в Бальбеке.

«Мне почудилось, будто слуга сейчас распахнул окно на пляж и мне только и остается, что выйти из дому и пойти прогуляться вдоль плотины во время прилива; салфетка, которую я взял, чтобы вытереть губы, была точь-в-точь такой же накрахмаленной и жесткой, как и та, которой я с таким трудом пытался вытереться, стоя у окна, в первый день после моего приезда в Бальбек, и теперь в этой библиотеке особняка Германтов она во все свое полотнище, со всеми заломами развернула передо мной оперенье океана, зеленого и синего, как павлиний хвост».

Описанный Прустом эпизод в точности соответствует тому, что нейробиологи называют праймингом – спусковым механизмом в потоке восприятий, который вызывает возвращение прошлого. Погружаясь в роман, мы обнаруживаем, что все органы чувств могут способствовать воспоминаниям, и открываем для себя различные стороны феномена прайминга, будь то вкус печенья или прикосновение к салфетке, а также слух, зрение, обоняние… Недавние исследования³ подтверждают интуицию Пруста: обоняние обладает большей способностью пробуждать воспоминания, чем другие чувства. Наше прошлое будто ждет, пока откроется занавес и какой-то образ, звук, прикосновение, вкус или запах разбудят его, инициируя феномен возвращения.

Все эти превосходные описания Пруста учат нас одному: нам следует быть открытыми и восприимчивыми, чтобы иметь возможность приподнять завесу прошлого и ощутить блаженство сладких воспоминаний. Мы должны полностью присутствовать в настоящем моменте и отдаваться ему без остатка, обеспечивая при этом свободный доступ к своему прошлому. Когда наше настоящее забито различными просьбами, входящими сообщениями на смартфоне, повседневными хлопотами, у нас остается меньше места для потока восприятия, и мы можем упустить моменты прайминга, открывающие окно в наши счастливые воспоминания. Вечные заботы и размышления либо о будущем, либо о неудачном вчерашнем дне мешают нам жить здесь и сейчас, из-за чего мы лишаемся доступа к своему утешительному и стимулирующему прошлому; короче говоря, мы не живем ни настоящим, ни прошлым. И наша жизнь от этого все больше чахнет и беднеет.

Сила текущего момента

Наше настоящее богато прошлым, пронизано и пропитано им. Чтобы насладиться всеми его гранями, необходимо открыться текущему моменту. Однако хотелось бы все же прояснить смысл сказанного: речь идет не о том, чтобы «сосредоточиться» на данном мгновении, думая, что не существует ничего, кроме настоящего, а о том, чтобы подмечать, словно рассказчик в романе Пруста, все, что позволяет, оставаясь в настоящем, вернуться к прошлому. Поднося к губам ложку чая, смешанного с крошками печенья, или вытирая рот салфеткой, он полностью отдается происходящему здесь и сейчас, и именно поэтому к нему возвращается прошлое, а вместе с ним и что-то из его глубинных истин, из его истории, из его «настоящей жизни», выражаясь языком Пруста.

Такое восприятие настоящего открывает доступ к самому себе, потому что не позволяет сосредоточиться исключительно на своей персоне. Чувственный опыт – восприятие вкуса чашки чая, ткани салфетки, красоты картины Тернера или лондонского неба – сначала как бы «выводит» нас из себя. Мы вдруг становимся менее эгоцентричными. Получая ощущение из внешнего мира, отражающего нечто иное, чем мы сами, мы отвлекаемся от своего эго. Лишь во второй фазе, рефлективной, наше восприятие заведет разговор о нас самих, и мы вспомним тот чай, который пили в детстве, море, в котором плавали, пейзаж, созерцание которого поглотило нас настолько, что мы забыли о собственном существовании. Каждый раз, когда мы воспринимаем красоту мира, свет неба, стиль писателя, вкус блюда или букет вина, каждый раз, когда в нас просыпается острота чувств, все рождается из того, что внешняя реальность начинает значить для нас больше, чем мы сами, и это парадоксальным образом оказывается самым лучшим путем к себе самому, к самосознанию, к развитию вкуса, к пониманию своей истории.

Эти два эпизода прустовских воспоминаний не только вызывают у рассказчика блаженство, чувство счастливого головокружения, но и раскрывают перед ним фрагменты, целые картины прошлого, глубоко погребенного в памяти, и тем самым рассказывают ему что-то существенное о его личности.

Таким образом, этот плодотворный опыт отвлечения от себя самого представляет собой прекрасное приглашение открыться своим чувствам, восприятию, миру в целом. И в результате мы раскрываемся для своего прошлого, которое возвращается и может так много рассказать нам о нас самих.

Глава 4
Прошлое как основа нашей идентичности

Первые минуты фильма «Малхолланд-драйв», шедевра Дэвида Линча, знакомят нас с Ритой, бредущей в ночи по голливудским холмам в состоянии шока после автомобильной аварии. Она спускается с холма и оказывается в городе, изможденная, неприкаянная в чужом мире. Из-за посттравматической амнезии она забыла свою личность, даже восприятие окружающего мира кажется нарушенным. Создается впечатление, что она неспособна идентифицировать то, что видит, как будто затронута и семантическая память. Потерянная, испуганная, она находит убежище в каком-то доме без ведома его обитателей, очевидно, отправившихся в дальнее путешествие. Здесь ее обнаруживает Бетти. «Я больше не знаю, кто я», – признается Рита, всхлипывая. Когда Бетти спрашивает, как ее зовут, у нее начинает кружиться голова. Она замечает имя на приклеенной к стене афише фильма: Рита. Итак, пусть будет Рита. Ее процедурная память, похоже, не затронута, поскольку она может выполнять различные повседневные действия, но без эпизодической памяти она утратила все признаки идентичности и ничего не знает о себе. В этой сцене Дэвид Линч мастерски обращает наше внимание на вроде бы очевидную вещь, о которой мы мало задумываемся: именно наши воспоминания говорят нам, кто мы есть. Я знаю, кто мои родители, потому что помню их лица, голоса, запахи и все моменты жизни рядом с ними. Я знаю, что люблю тебя, потому что делюсь с тобой эпизодами своей жизни, заново переживаю нашу первую встречу, когда я сказал: «Я люблю тебя». Но что, если я ничего не помню? Откуда мне знать, кто я? Потеря памяти означает потерю личности.

Болезнь Альцгеймера

Нейропсихолог Фрэнсис Юсташ, специализирующийся на болезни Альцгеймера, был одним из первых исследователей, применивших функциональную МРТ для изучения человеческой памяти и ее нарушений. На примере нескольких случаев, в частности истории болезни пациентки П. Х. восьмидесяти трех лет, страдающей болезнью Альцгеймера в тяжелой форме¹, было доказано, что потеря памяти создает проблемы с идентичностью. Речь идет не о полной утрате личности, а скорее о сохранении обрывков идентичности, весьма фрагментарных и разрозненных, при генерализованной амнезии. П. Х., например, все еще узнает себя на фотографиях, где она молодая девушка, но не на тех, которые были сделаны уже во взрослом возрасте. Она считает, что там запечатлены незнакомые люди, и не узнает никого из своей семьи. Таким образом, эта пожилая женщина сохраняет только свои самые ранние эпизодические воспоминания, и, вероятно, именно поэтому в ней сохраняются некоторые следы идентичности. Но идентичность предполагает непрерывность воспоминаний о себе, а для этого очевидно нужна полностью работоспособная эпизодическая память.

Остаются ли люди, страдающие болезнью Альцгеймера, самими собой? Если подходить к делу формально, то да. Мой отец остается моим отцом, даже если он болен. Он по-прежнему носит свое имя и фамилию и сохраняет свое положение в семье как муж, отец, дедушка, дядя. Но если мы будем исходить из того, что идентичность определяется как осознание своей личности на протяжении всей жизни, ответ будет уже не таким однозначным. Можно ли считать, что он все еще остается самим собой, если он не помнит имена своих детей, страну, в которой вырос, профессию, друзей, которые шли рядом с ним по жизни? Остается ли он самим собой, если у него больше нет воспоминаний о том, что для него было дорого? Процедурная память активнее сопротивляется болезни Альцгеймера, чем эпизодическая. Навыки косьбы газона, приготовления оссобуко или постройки скворечника сохраняются дольше, но потеря эпизодической памяти означает для нас утрату личности отца или бабушки. Они тогда кажутся нам порой почти чужими, потому что сами уже не вполне узнают себя и не понимают толком, кто они такие. Порой случается (и это, пожалуй, больнее всего), что у них вдруг внезапно восстанавливаются ясность ума и память, прежде чем ими вновь овладевают спутанность мыслей и амнезия, и это едва ли не сводит близких с ума, поскольку они готовы были поверить, что им на мгновение открылся тот человек, которого они знали до болезни.

Представим себе, что у нас не осталось никаких воспоминаний о великих радостях или великих горестях нашей жизни, о важных решениях, которые мы отважились принять в переломные моменты, и о тех, которых мы избегали из-за недостатка мужества. Что мы утратили также память о нашей любви, первых эротических переживаниях, наиболее сильных эстетических и духовных эмоциях и вообще об основных этапах пути нашей жизни. Что останется в этом случае от нашей идентичности и самосознания?

Память обо всех этих эпизодах – это память о пути, пройдя который мы стали теми, кто мы есть сегодня. Осознание себя через все эти воспоминания позволяет лучше разобраться в себе, понять свои реакции и эмоции. Если эти воспоминания затуманены, мы не сможем анализировать свое рефлекторное поведение и те чувства, которые нас охватывают. Пустота, в которой мы в этом случае оказываемся, может вызвать расстройство идентичности, впечатление бегства от себя или чуждости самому себе.

Я помню, следовательно, я существую

Проблема личности – одна из наиболее увлекательных, но и самых сложных философских проблем. Что определяет нас как уникальную личность, отличает от всех остальных? Что остается в нас навсегда и тем самым составляет основу нашей идентичности? Мы не берем в расчет наше тело, поскольку все его клетки постоянно обновляются в ходе семилетних циклов, так что организм полностью «изменяется». Но мы тем не менее остаемся самими собой, во всяком случае у нас есть ощущение этого и внутренняя убежденность. Мы подобны кораблю Тесея, упомянутому Плутархом в «Сравнительных жизнеописаниях». За время многочисленных приключений мифического греческого героя он был столько раз отремонтирован, что в нем не осталось ни одной из первоначальных частей, но корабль все еще существует и похож на себя… Остался ли он самим собой? На чем основана его идентичность? На некоем обобщенном представлении о корабле? На принципе, который лежал в основе его строительства? Что уж тогда говорить о нас?

Проблема настолько сложна, что христианам пришлось призвать на помощь Бога, чтобы обеспечить постоянство личной идентичности: «душа» стала хранилищем этой постоянной, вечной, сохраняющейся сущности, которая способна пережить даже физическую смерть. Декарт пошел так далеко, что развил идею «непрерывного творения»: мы остаемся собой, потому что Бог постоянно продолжает творить нас, как и весь мир. Таким образом, когда мы спим и не осознаем себя, Бог остается гарантом нашей идентичности. Но что, если в нас нет веры, мы не верим ни в Бога, ни в существование души? Что гарантирует нам постоянство нашего «я»? Должны ли мы вместе с Дэвидом Юмом прийти к выводу, что «я» – это всего лишь иллюзия, а личность – фикция?

В своем «Трактате о человеческой природе» Дэвид Юм пытается ответить на этот деликатный вопрос: «Существуют философы, воображающие, будто мы ежеминутно непосредственным образом сознаем то, что называем своим „я“… Что касается меня, то, когда я самым интимным образом вникаю в нечто, именуемое мной своим „я“, я всегда наталкиваюсь на то или иное единичное восприятие тепла или холода, света или тени, любви или ненависти, страдания или наслаждения. Я никак не могу уловить свое „я“ как нечто существующее помимо восприятий и никак не могу подметить ничего, кроме какого-либо восприятия».

Таким образом, по мнению Дэвида Юма, мы лжем сами себе, утверждая, что способны постичь идентичность своего «я». Как бы мы ни стремились вникнуть «самым интимным образом в нечто, именуемое мной своим „я“», любой непредвзятый анализ приведет лишь к признанию неудачи. На самом деле мы, по его словам, имеем дело не с «я», а лишь с отдельными впечатлениями, создающими видимость такого чувствительного «я», которое их способно воспринять. Мы нигде не найдем доказательств постоянного и единого «я». Мы, конечно, видим свое изображение в зеркале, касаемся руками своего тела, чувствуем, когда нам хорошо или плохо, жарко или холодно, но все эти восприятия для такого эмпирика, как Дэвид Юм, являются лишь мимолетными впечатлениями, но ни в коем случае не признаками идентичности. У нас нет доступа к каким-либо свидетельствам нашего внутреннего постоянства. Позиция Дэвида Юма весьма радикальна, но, несмотря на силу его аргументов, необходимо признать в них некоторую недобросовестность. На самом деле он, говоря о восприятии текущих ощущений, слишком быстро отмахивается от тезиса другого английского философа Джона Локка, умершего за несколько лет до его рождения, согласно которому наша идентичность закрепляется в памяти.

Давайте вслед за Дэвидом Юмом «самым интимным образом вникнем в нечто», что мы называем собой. И обнаружим здесь не только текущие восприятия и ощущения, но и воспоминания, которые, по мнению Джона Локка, говорят нам, что мы – это мы. Они цементируют наше осознание себя и непрерывности между всеми нашими восприятиями. Мы знаем, что мы – это мы сами, а не кто-то другой, потому что у нас есть память о нашем прошлом, та личная история, которую никто, кроме нас, не переживал. Осознавать свое прошлое – значит осознавать самого себя. Для Локка наш разум при рождении подобен чистой странице: наши восприятия будут запечатлеваться на ней, пока не сформируется чувство идентичности. Сочинения Джона Локка были революционными для того времени. Живя в XVII веке, он, вопреки догматам церкви и философской традиции, утверждал: нам не нужен Бог, чтобы гарантировать, что мы – это мы. Для этого достаточно нашей памяти. Локк доводит эту мысль до логического конца, предлагая нам умственное упражнение с «принцем и сапожником». Представьте себе, говорит он, что мы смогли бы взять всю память сапожника и поместить ее в тело принца. Останется ли последний принцем? Или станет сапожником? Джон Локк без колебаний отвечает: если бы принц принял в себя всю память, все прошлое сапожника, он стал бы этим самым сапожником. Память и личность для Джона Локка неразделимы.

Если бы наши воспоминания были просто объективными данными или образами, хранящимися в мозге, мы могли бы предположить, что они не определяют нашу личность, а лишь дополняют ее. Но, как мы уже видели, воспоминания глубоко влияют на наш мозг, изменяя саму его структуру. Воспоминания – это не только часть нашего физического естества, но и множество вех на долгом пути, который привел нас к тому, кем мы являемся сегодня. Это штрихи к нашему сегодняшнему облику.

Я был очень влюбчивым, но безумно застенчивым ребенком. Написал десятки писем девушкам, которые никогда их не читали, потому что не получали. Мои пламенные послания так и остались лежать под кроватью. Как же я могу понять свое сегодняшнее отношение к любви и женщинам без воспоминаний, пусть и смутных, об этом ребенке-идеалисте, лелеющем свои мечты об абсолюте до такой степени, что они становятся для него предпочтительнее реальности? Будучи подростком, я в летнем лагере получил болезненный опыт жизни в коллективе. Это воспоминание неприятно, но как без него понять мое отвращение к различным группировкам, доводящее меня до дрожи, пробегающей по спине, как только отдельные люди слишком навязчиво выставляют свою принадлежность к той или иной общности? Будучи молодым человеком, я пережил мистический эпизод в Индии: созерцая блеск неба, отражающегося в воде озера в Удайпуре, я внезапно был поражен вечностью всего сущего. Как без этого воспоминания я смогу понять тот трепет, который испытал много лет спустя, когда вошел в маленькую церковь в Варанжевиле и увидел, как солнечный свет льется внутрь сквозь витражи, расписанные Жоржем Браком?

Но этот неспособный высказать свою любовь и найти свое место в группе робкий ребенок, этот открывающий окно с видом на озеро в Удайпуре на следующий день после вечеринки, посвященной полнолунию, путешественник, этот поглощенный созерцанием витража в церкви Варанжевиля взрослый – разве это не одна и та же личность? Воспоминания обеспечивают постоянство и непрерывность, они дают мне ощущение идентичности, которая сохраняется, несмотря на проходящие годы. Что бы ни менялось в моей жизни, что-то все равно остается. Может быть, это и есть идентичность?