Читать книгу "Мариенбад"

4

Шлойма Курлендер с Налевок в Варшаве – своей жене Бейльце Курлендер в Мариенбад

Моей дорогой супруге госпоже Бейльце, да здравствует она!

Оба твои письма из Берлина я получил и сообщаю тебе, дорогая Бейльця, что я, слава богу, здоров и в доме все в лучшем порядке. Платили бы только вовремя все жильцы, чтоб не надо было возиться с ними. Помимо того что теряешь деньги, приходится тратить еще на адвокатов, на бумаги и на всякую напасть. А позора сколько терпишь из-за того, что есть такие хулиганы, которые еще и грозятся описать тебя в газетах, если ты выбросишь их из квартиры. А я не хочу, чтоб меня описывали в газетах. Я этого не люблю. А строительство, которое я веду, поглощает столько денег, что я даже не знаю, как и когда выпутаюсь. К тому же приходится иметь дело с грубыми людьми – с мастеровыми и рабочими, которые на голову лезут и не питают ни капли уважения к хозяину. Словом, что тебе сказать, дорогая Бейльця, кругом горести, горести и горести! А тут ты еще со своими письмами из Берлина. Ты даже представить себе не можешь, как мне досадно, что ты не поехала через Вену. Ты хочешь побывать у профессора, посоветоваться – ну что же, пожалуйста: я тебе, упаси бог, не запрещаю и денег, ты хорошо знаешь, не пожалею там, где речь идет о твоем здоровье, о спасении души. Но отдаваться на милость пиявок-докторов, иметь дело с тремя профессорами – да ведь они тебе в конце концов так заморочат голову, что ты, упаси бог, захвораешь! Это одно. А во-вторых, я спрашиваю, дорогая Бейльця, как это ты не щадишь своего здоровья и ходишь к Вертгеймеру и Титцу покупать вещи по дешевке? Я верю тебе, что там у них все чуть ли не даром. Но, во-первых, мне твое здоровье дороже, а во-вторых, я думаю, что и в Варшаве можно получить то же самое. За деньги все можно достать, кроме лихорадки. Стоит ли толкаться и тискаться? И ради чего? Купить пару чулок и стенные часы? Жизнью рисковать ради этого? Вот я и спрашиваю, Бейльця, ведь ты же все-таки не налевкинская баба, как же ты могла сделать такую глупость? А это хождение, этот осмотр Берлина?! Должен тебе сказать, дорогая Бейльця, что никак не пойму, что там смотреть, в этом Берлине? Представляю себе большой город, в три, в пять, в десять раз больше Варшавы, – ну что из того? Или, скажем, ты пишешь, что была в театре, в цирке и еще в таких местах. Против этого я ничего не имею. Наоборот, раз ты за границей, надо всюду побывать и все посмотреть. Почему нет? Меня волнует другое: как ты не дорожишь своей честью, своим положением и позволяешь всякому бездельнику, которого ты знать не знаешь и ведать не ведаешь, водить тебя? Хорошо, что ты наскочила на болвана, на идиота, который оказал тебе уважение. А что если ты налетишь на хулигана или на шарлатана? На чужбине, Бейльця, надо быть еще осторожнее, чем дома. Можно натерпеться величайшего позора и нажить себе величайшее несчастье, упаси бог! Поэтому я написал моему другу Хаиму Сорокеру в Мариенбад, чтобы он помогал тебе иной раз советом или добрым словом. Он уже несколько раз побывал за границей и знает все тамошние порядки и обычаи. А кстати, так как у меня с ним свои счеты, я ему дал указание выдавать тебе деньги, сколько тебе понадобится, потому что посылать по почте дорого, а кроме того, частенько теряешь на курсе,[2]2
  …частенько теряешь на курсе… – то есть на биржевом курсе, при обмене денег на иностранную валюту.


[Закрыть] так что посылать не стоит. Поэтому повидайся там с Хаимом Сорокером, передай ему привет и скажи, что я жду ответа на письмо, которое я на днях ему послал. И передай ему, что у него дома пока еще ничего нового не произошло. Эстер еще держится. И еще хочу попросить тебя, дорогая Бейльця, держись подальше от твоей родственницы Хавеле Чапник. Не потому, что она пользуется дурной славой у нас на Налевках, – я не придаю значения таким вещам, – но просто я не хочу, чтобы твое имя вертелось на языке у всякого и чтобы на меня указывали пальцами. Ты ведь сама говоришь, что Мариенбад сейчас – кусок Варшавы. Все Налевки, по твоим словам, нынешним летом перебрались в Мариенбад. Можно себе представить, если Броня Лойферман, и Лейця Бройхштул, и даже Ямайчиха со своими дочерьми, как ты говоришь, уже в Мариенбаде. Чего тебе еще надо? Так что ты должна остерегаться их как огня, потому что все они ужасные сплетницы! Нежели попасть к Ямайчихе на язык, лучше себе ногу сломать! Огонь всепожирающий! А чем хуже Броня Лойферман? А Лейця Бройхштул? С какой такой радости потащились они в Мариенбад, я не знаю. Ну, Лойферман, говорят, выиграл в нынешнем году в лотерею, ему хочется истратить эти несколько рублей. Но Бройхштул? Только на прошлой неделе он приходил ко мне одалживать деньги, и я ему отказал, как покойнику. Брать взаймы деньги и посылать жену в Мариенбад – для этого надо иметь нахальство. А то, что ты пишешь, дорогая Бейльця, чтобы я наблюдал за домом, то можешь быть совершенно спокойна. Ты должна только лечиться и приехать благополучно домой, тогда все будет в порядке. Шеве-Рохл ты боишься напрасно. Во-первых, ты уже не раз убеждалась в ее честности. Ей хоть золото клади. А во-вторых, я слежу за каждой мелочью. Не только сахар, даже хлеб у меня под замком. А без денег я и сам не люблю набирать в лавках. Мы хоть и торгуем с честными людьми, с порядочными людьми, и все же такие бы им болячки, какие все они воры! А теперь прошу тебя, дорогая Бейльця, не жалей денег, доставляй себе всевозможные удовольствия и только, пожалуйста, не ходи по магазинам и не покупай дешевых вещей. Обещаю тебе, когда ты, даст Бог, благополучно вернешься домой, купить все, чего душа твоя пожелает. К чему тебе тряпье, скатерти, носовые платки? Мало их у тебя? К чему тебе маслобойка? А куда ты денешься со стенными часами? Боюсь, Бейльця, как бы ты в хлопотах на границе не погубила все свое здоровье, накопленное в Мариенбаде. Тогда будут выброшены мои деньги, да еще стыда не оберешься, как три года тому назад мадам Коральник с Налевок, которая на границе показалась чересчур толстой… Ее пригласили в отдельную комнату, раздели до сорочки и отмотали с нее больше четырехсот метров шелковых лент. С тех пор она у нас на Налевках приобрела интересное прозвище: «Коральничиха с лентами».

Будь здорова, обязательно поправляйся и приезжай домой в добром здравии, как желает тебе искренне

твой супруг Шлойма Курлендер.

7

Хаим Сорокер из Мариенбада – своему другу Шлойме Курлендеру на улицу Налевки в Варшаву

Дорогой друг Шлойма!

Получил твое милое письмо. Меня очень радует, что ты пишешь мне так откровенно, как настоящему другу, и еще больше я буду рад, если смогу быть тебе по мере сил моих полезен. О том, что твоя Бейльця приезжает в Мариенбад, я знал еще до получения твоего письма. Каким образом и от кого я узнал об этом? От мадам Чапник. Как? Сейчас опишу тебе все, как было. Делать все равно нечего, можно с ума сойти от скуки – сделаюсь на минутку писателем. Об одном только прошу тебя, Шлойма: все, что я буду писать тебе отсюда, держи в секрете. Ты своим письмом доверился мне и считаешь меня человеком, умеющим хранить тайну, и я тоже доверяю тебе то, чего не доверил бы никому, даже собственной жене, и уверен, что все это останется между нами.

Прежде всего надо описать тебе Мариенбад, чтобы ты знал, что это такое и с чем его едят. Сюда приезжают люди, которых Господь Бог благословил большими деньгами и наказал большими мясами, то есть наоборот: наказал большими деньгами и благословил большими мясами. Это самые несчастные люди на свете. Хотят есть, а им нельзя, хотят ходить, но не могут, хотят лежать – не дают! «Вы должны ходить, как можно больше ходить, делать моцион, – говорят им врачи. – Вы должны сбавить, как можно больше сбавить…» «Сбавить» на нашем языке означает потерять животик, то есть малость усохнуть. А для этого есть одно средство – Мариенбад. Как рукой снимает! Да и что удивительного? Едят здесь хворобу с болячками – доктор есть не разрешает, – а живут лишь тем, что по утрам пьют немного горькой водички, которую здесь называют «Крейцбрунен». Подогретая, да еще натощак, эта водичка отвратительна на вкус. А когда пьешь ее, надо гулять, делать моцион, как называет это доктор. После такого питья и моциона хочется перекусить. Идешь домой покушать. А тебе подают «фриштык», а не еду. Какая же это еда, посуди сам, если мяса нельзя, яиц нельзя, печенья нельзя! Чашка «каки»[3]3
  Какао.


[Закрыть] с сухариками – вот и весь «фриштык». А после «фриштыка» доктор снова велит ходить, делать моцион. Когда наступает время обеда, тебе кажется, что быка проглотил бы с рогами. Но премудрый доктор говорит: «Нет, дяденька! Если будете так жрать, то сбавите вы фигу, а не пуд сала, и ваш чемодан останется при вас, покуда живы будете!»

Словом, ад, что и говорить! Хорошо еще, что доктора можно надуть. Он велит есть хворобу – сам ешь! Велит ходить – ходи! А мы лучше сядем и сыграем в преферансик. Беда только, что не всегда найдешь третью руку. Тогда приходится играть вдвоем в «шестьдесят шесть». Ты знаешь, что я этого не чураюсь. Но с кем здесь можно играть в «шестьдесят шесть», кроме мадам Чапник? Ох, эта мадам! Сам Берл Чапник щенок в сравнении со своей женой! Это, скажу я тебе, мадам богоданная! Играет она как раз неплохо, троих мужчин за пояс заткнет. Но что же? Терпеть не может проигрывать! А если проиграет, не платит. Ничего, говорит, я кредитоспособная, в крайнем случае вам уплатит муж. Как тебе нравится этот «плательщик»? Если бы она любила играть только в «шестьдесят шесть», это бы еще с полгоря! Беда в том, что она любит, чтобы ее водили гулять по Мариенбаду. Можно было бы, впрочем, и с прогулками мириться, но горе в том, что просто гулять она не любит. Гулять у нее – значит таскаться по магазинам, покупать по дешевке, обманывать немцев, а это уже пахнет займами денег на короткое время, то есть навсегда. Напасть, говорю я тебе, наказанье божье! Никуда от нее не спрячешься! И, как назло, я тут один на весь базар. Ни одного мужчины с Налевок – сплошь женщины. Здесь и Броня Лойферман, и Лейця Бройхштул, и мадам Шеренцис, и мадам Пекелис. Затем Ямайчиха с тремя своими перезрелыми мамзелями, которые славятся в Мариенбаде своим почтенным возрастом. Вообще они были бы довольно славными барышнями, если бы не носы. Урожай нынешним летом в Мариенбаде на налевкинских дам и на других дам… Дамы, дамы – бесконечное количество дам! В большинстве это толстые женщины из Белостока, из Кишинева, из Екатеринослава, из Киева, из Ростова, из Одессы – со всего света. Они приезжают якобы «на курорт», но главная их цель – женихи для дочерей, переспелых девиц. Одеты они в шелка и бархаты, на шеях жемчуга, а мамзелей своих выводят как на выставку. Говорят они на каменецком немецком языке и стреляют глазами в каждого мужчину, точно желая сказать: «Если ты холостой, поди сюды, а если женатый, можешь отправляться откуда приехал…» Вокруг этих «мамаш» увивается, словно пчела вокруг меда, некая личность в цилиндре по имени Свирский. Он сват, мировой сват. Сам он из наших, но по-еврейски не говорит, хоть режь его. Он изъясняется исключительно по-немецки. Брак у него – «парти», жених – «бройтигам», «ваша жена» он никогда не скажет, обязательно – «ваша фрау гемалин». Красота да и только – смотреть, как эти дебелые мамаши в жемчугах гоняются за господином Свирским и говорят с ним на его «немецком» языке, а он хвастает перед ними «парти», которые при его содействии были заключены на курорте, и все «по любви»! Нашу Ямайчиху с Налевок и ее трех дочерей я уже несколько раз встречал на прогулке с господином Свирским, который не снимает цилиндра ни в субботу, ни в будни. От души желаю, чтобы Свирский нашел им подходящую «парти», вернее, три «парти» с тремя «бройтигамами» для троих ее носатых дочек, хотя бы и без любви, лишь б скорее, так как похоже, что младшей пора остричься, потому что ей уже за тридцать… А если прибавить к годам младшей года ее двух старших сестер, то, боюсь, перевалит за сотню… Однако шут с ними! Я стараюсь, как только можно, избегать Ямайчихи, потому что ты знаешь, какая она сплетница, стенку со стенкой сшибить может!

Теперь, когда я тебе немного описал Мариенбад, могу рассказать, каким образом я узнал о приезде твоей Бейльци.

Вышел я вчера утром на «водопои» и встретил мадам Чапник, мадам Лойферман, мадам Бройхштул, мадам Шеренцис, мадам Пекелис и Ямайчиху с ее тремя носами – словом, все мариенбадские Налевки. «Здравствуйте!» – «Доброго утра!» – «Как дела?» – «Что нового?» Между тем Хавеле Чапник говорит: «А знаете, завтра у нас в Мариенбаде ожидается гость!» – «С гостем вас!» – «Кто же это?» – «А ну, будьте умником, угадайте». «Что я за отгадчик такой?» – говорю. А она: «Хотите, скажу примету?» – «Пожалуйста, послушаем, какая у вас примета». – «Не одна, а несколько примет. Во-первых, она хорошенькая, самая красивая из всех налевкинских женщин». Это, как я понял, задело всех остальных дам, потому что они как-то странно переглянулись и стали метать на мадам Чапник такие огненные взгляды, что можно было бы сжечь дотла целое местечко в Польше… А мадам Чапник сделала вид, будто ничего не замечает, и стала перечислять достоинства красавицы, которая приезжает в Мариенбад. «Может быть, – говорю я, – хватит перечислять достоинства? Еще какую-нибудь примету знаете?» – «Вторая примета: у нее муж, который раза в два старше ее, потому что ей еще и двадцати нет».

Тут все дамы прыснули: «Не считая суббот и христианских праздников!» Вижу, что этому конца не предвидится, и говорю мадам Чапник: «Может, хватит язык точить, может, скажете, кто приезжает в Мариенбад?» А мадам Чапник заявляет: «Тише! Еще одна примета – и кончено! Она моя родственница». «Чего же вы мне голову морочите? – сказал я. – Так бы и сказали, что приезжает Бейльця Курлендер – и дело с концом!» И пошел разговор между этими женщинами о твоей Бейльце, и больше всех, конечно, болтала Ямайчиха. Ну что тебе сказать, Шлойма! Я не могу всего этого описать и повторять не желаю. Можешь сам догадаться, что способна наговорить такая Ямайчиха про тебя и про твою Бейльцю, и не столько про Бейльцю, сколько про тебя! Если бы кто-нибудь послушал, мог бы подумать, что ты ей испортил всю жизнь или помешал выдать дочку замуж. Но, на счастье, пришел господин Свирский и отозвал Ямайчиху в сторону, чтобы сообщить ей что-то по секрету, наверное, насчет очередной «парти» с каким-нибудь «бройтигамом».

Так я узнал о твоей Бейльце, что она приезжает в Мариенбад. И только ночью, придя домой, я нашел твое письмо. Очень хорошо, что ты мне написал. Будь уверен, дорогой друг, что я, конечно, постараюсь сделать для тебя и для нее все, о чем ты просишь. Можешь на меня положиться. Я не пожалею трудов и времени, чтобы писать тебе каждый раз, что и как… Но и ты должен будешь мне писать часто, какие новости у нас в Варшаве. Но ты сообщай мне веселые новости. Я не люблю печальных писем. Пойми: раз я лечусь, значит, должен забыть о всяких ужасах и несчастьях. Хватит горестей, которые терпишь дома круглый год. Поверишь ли, за границей я даже газет не читаю. Я делаю только свое дело: ем, пью и сплю, гуляю, сбавляю и играю в преферанс, когда есть третья рука, не то вдвоем в «шестьдесят шесть». А вообще, будь здоров. Даст бог, завтра, когда твоя Бейльця приедет я тебе сразу же сообщу обо всем подробно. Еще раз будь здоров и успевай в делах, как желает тебе

твой лучший друг Хаим Сорокер.

6

Бейльця Курлендер из Мариенбада – своему мужу Шлойме Курлендеру на улицу Налевки в Варшаву

Моему дорогому просвещенному супругу, да сияет светоч его!

Сообщаю тебе, что благополучно прибыла в Мариенбад. Думала, на вокзале меня встретит Хавеле Чапник, но оказывается, что моя родственница не получила моего последнего письма из Берлина. Так она говорит, но я полагаю, что это вранье. Письмо она, конечно, получила, но не удосужилась меня встретить. Она занята, целыми днями играет в «шестьдесят шесть». Угадай с кем? Никогда не угадаешь, будь ты хоть о восемнадцати головах, – с твоим добрым другом Хаимом Сорокером. Ах, знала бы об этом Эстер! Я бы тогда не позавидовала твоему милому другу! Живет он здесь припеваючи, как сыр в масле катается. Об этом я узнала сразу же по приезде от Ямайчихи. Я имела честь встретить ее на вокзале вместе с ее тремя носиками. Они провожали какого-то молодого человека, наверное, жениха подцепили, потому что возле них толклась некая фигура с печной трубой на голове – по-видимому, сват. Долго она со мной не говорила, тем не менее успела передать мне целые охапки новостей о наших налевковцах в Мариенбаде. Новости эти я оставлю для другого раза. Пока опишу тебе поездку из Берлина в Мариенбад.

Нехорошая была у меня поездка. А все из-за кого? Из-за тебя. Из-за твоих постоянных жалоб на скверные дела я пожалела денег на второй класс и всю дорогу ехала в третьем. Было очень неудобно. Во-первых, тесно, сидеть негде, а уж прилечь и подавно. Накурено, как в бане. Немцы курят такие страшные сигары, от которых остаешься без головы. А во-вторых, на границе, когда едешь во втором классе, совсем другое обращение. Хотя я не могу пожаловаться, чтобы у меня что-нибудь отняли. Но страха я натерпелась столько, что и сказать не могу. Я думала, что между Берлином и Мариенбадом нет границы. Ведь они же говорят на одном языке, к чему же им граница? Оказалось, однако, что граница есть и что немцы тоже любят искать и рыться. Я испугалась не на шутку. И боялась я не столько за другие вещи, сколько за кружева. Если бы я знала, что между Берлином и Мариенбадом имеется граница, я бы устроилась с кружевами по-иному, я бы зашила их в стеганое одеяло, как ежегодно делает Чапниха. А я-то, глупая, нашила их на мои старые юбки и положила в грязное белье. Немец спросил: «Что здесь у вас?» А у меня душа в пятки. Открыла чемодан и говорю: «Старые платья и грязное белье». Он выслушал и указывает на другой чемодан: «А что у вас здесь?» Я открыла второй чемодан, а оттуда как выскочит твоя соломенная шляпа! Я совсем забыла написать, что у Вертгеймера в Берлине я купила для тебя соломенную шляпу, настоящую панаму. Угадай, сколько она стоит? Не скажу тебе, пока домой не приеду. Ты сам должен угадать, сколько я заплатила за твою панаму. Словом, выскочила панама, и я замерла от страха: откуда ко мне мужская шляпа? Но я тут же нашлась, – я знаю, что немцы не слишком умные, – и говорю ему по-немецки: «Эта панама моя, у нас в России все дамы носят мужские панамы». Он ни слова не ответил и спросил: «Не везете ли вы русский чай? Нет ли у вас сигарет?» Я подумала: «Мои горести да на твою голову!» – и сказала, что чаем я не торгую и сигарет не курю. Тогда немец взял мелок и пометил все мои чемоданы, узлы и кошелки, как бы говоря: «Все в порядке!» То есть пропустил. Поди будь пророком и угадай, что немец станет спрашивать про русский чай и русские папиросы! Суждены мне были напрасные страхи и волнения. Но если бы я поехала во втором классе, не было бы и этих страхов, потому что во втором классе, говорят, немец только проходит по вагону и спрашивает, нет ли у кого-нибудь багажа для оплаты. А кто виноват? Конечно, ты сам! Я боюсь истратить лишний грош. Правда, ты ничего не говоришь, но когда доходит дело до счетов, ты начинаешь вздыхать, стонать и намекать на то, что уходит масса денег… Я очень довольна, что хоть в Берлине нашла дешевую гостиницу и честную хозяйку. Мадам Перельцвейг подала мне перед отъездом такой счет, что я подумала, то ли это сон, то ли она с ума сошла. Представь себе: за молоко она не считает, чай и сахар – забыла, селедка, редиска, лучок, печенки и тому подобные вещи она называет «форшмак». Считает только за еду и ночлег и больше ничего. И оставлять на чай, как водится в других гостиницах, у нее тоже не приходится, потому что она сама и прислуга, и хозяйка. Говорю тебе, не гостиница, а рай земной! Недаром у нее останавливаются все наши дамы с Налевок… А как меня провожали на вокзал! Не дали даже носильщика нанять. Все сами! Мало того, мне еще преподнесли букет живых цветов! Это было уже не от нее, а от комиссионера, от того старого холостяка, о котором я тебе писала в прошлом письме. Вот идиот! Забыл про нагоняй, который он получил от меня на Фридрихштрассе, и на другой день просит, чтобы я откровенно сказала, правду ли говорят, что у меня муж восьмидесяти с лишним лет? В ответ я спрашиваю: «В Одессе вы никогда не бывали?» А он отвечает на литовском наречии (он из литваков к тому же: «А что такое?» «В Одессе, – говорю я, – имеются Толмачов и холера. Одно из этих двух было бы для вас не лишним…» Думаешь, он обиделся? С тех пор как Господь Бог торгует дураками, он такого дурака еще не создавал. Он гораздо хуже других двух неудачников, которых Бог послал мне потом, в вагоне третьего класса. Но от них была хоть какая-то польза. Они уступили мне свои места, так что я могла не только сидеть, но даже лечь спать. Но я боялась: а вдруг это жулики. Мало ли что бывает? Выдавали они себя, правда, за очень порядочных людей. Один из них представился лодзинским коммивояжером от трех фабрик, а второй сказал, что у него аптечный склад в Помже. Уж эта пара, доложу я тебе! Меня они не желали называть «мадам», хоть кол у них на голове теши! Только «фройляйн» и «мадемуазель»! Я им говорю: «Пшепрашам, у меня есть муж». А они отвечают: «Пшепрашам, а чем вы докажете это?» Показываю им свое обручальное кольцо и говорю: «Это вам не достаточно?» Тогда вояжер наклоняется ко мне, разглядывает кольцо и целует мою руку. А я ему – пощечину! Очень здорово получилось! И все же, думаешь, не помогли они мне вытащить багаж из вагона в Мариенбаде? Им даже очень хотелось, чтобы я сообщила свой адрес в Мариенбаде. Но я сказала, чтоб они не торопились. «Когда я соскучусь по вам, – сказала я, – я вам дам знать телеграммой или с нарочным…»

Вот так, как видишь, поездка была неудачна: страхи, волнения и дурные встречи, не считая того что я всю ночь не спала, и голова у меня болит еще сейчас, и вся я разбита и устала. Поэтому я и не пишу тебе ничего о Мариенбаде. Когда отдохну и осмотрюсь, напишу обо всем. Пока будь здоров и наблюдай за домом, не полагайся на Шеве-Рохл. Прикажи ей вытащить все ковры и все мои зимние вещи и меха, хорошенько все проветрить и пересыпать нафталином. И сообщаю тебе мой адрес, чтобы ты не забыл, ради бога, немедленно выслать мне деньги.

От меня, твоей жены Бейльци Курлендер.