Текст книги "Славгород"
![](/books_files/covers/thumbs_240/slavgorod-295222.jpg)
Автор книги: Софа Вернер
Жанр: Детективная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Глава десятая
/ Причины неконтролируемой агрессии у женщин психология симптомы что за болезнь /
Поиск
– Дохлый номер, – подает голос Вэл, громко хлопая дверью кабинета. – Собаки перегрызли провода.
– Неужели им самим не нужен интернет? Ну, хотя бы для порнушки? – Илля поднимает на вошедшего фирменный кукольный взгляд, словно от этого связь как-то вернется.
Без толку – Вэл, по всей видимости, не обладает магическими способностями. Старый пузатый компьютер испускает страдальческий вздох и выключается от сильного нажатия ногтем на кнопку. Чтобы хоть изредка пользоваться этой техникой, Ильяна и правда готова идти по головам.
– Выкладывай уже.
– Ты же знаешь условия. – Вэл наклоняется над столом и улыбается во все оставшиеся двадцать два зуба, восемь из которых отлиты из золота (или, скорее, из позолоченного железа). Многие бы приняли его улыбку за похабщину, но уж Илля знает своего отца: этот старый пройдоха если и намекает на что-то, то точно на свою долбаную игру в рыбалку.
Она выжидает еще минуту, пока его улыбка не становится заискивающей. Он явно что-то раздобыл и хочет поделиться за достойное его седой голове вознаграждение.
– Ладно. – Она протягивает ему телефон с сенсорным экраном: старенький и разбитый, но еще способный запускать примитивные приложения с Большой земли. Так они между собой называют мир за пределами Славгорода.
Пользоваться техникой им негласно дозволено лишь в подвалах, чтобы никто нигде их не видел. Рядовой славгородец пользуется кнопочным телефоном – иногда даже цветным, если положение в обществе позволяет. Пишут на бумаге, хранят данные в папках и в архивах; водят машины советского автопрома (исключения – безрассудные, подкупившие всех кругом мужики, вроде Иллиного родителя); занимаются исключительно полезной деятельностью под надзором остальных. Никому не выгодно, чтобы у них здесь была мало-мальски пригодная для жизни дыра. А они всё не дохнут, как ни топчи. Ох эта система! Как же Ильяна рада идти против нее напролом.
Вэл восторженно выхватывает телефон из дочериных рук, поудобнее усаживается на диван и, пока грузится приложение, выкладывает ей все, что узнал. Говорит и басит: родители мертвы, мужа и детей нет, круглая одиночка, никому даже не друг, бла-бла. Самому интереснее светящийся маленький экранчик. Видя его искренний восторг от завершенного дела (или уровня в игре), Илля в очередной раз удивляется, кто тут кому ребенок.
– Что ж, – отрешенно подытоживает Ильяна, когда рассказ довольно быстро подходит к логическому концу. – Получается, никакая опасность нам не грозит.
– О нет, – в очередной раз загадочно улыбается Вэл, – я тебе говорю: все кругом нее безынициативны и безопасны. Но вот она…
– Я с ней общалась – безвольный робот, порабощенная ватница. Верит в партию, верит в благо собственной смерти. Даже не понимает, зачем это все придумано и откуда взялись такие правила. Была здесь, в нашем логове, и не удосужилась ничего расспросить. Только плакала и ныла.
Ильяна знает, что Вэл сейчас скажет. У него на все один ответ.
– Вот когда ты малая была – тогда…
– Хватит! – Илля сурово хлопает по столу ладонью и даже не шипит, когда чувствует тяжесть от удара в суставах. – Добрее была, знаю! Я и сейчас добрая – но одной добротой за это все не расплатишься.
Довольный отцовский взгляд мрачнеет. Уж какой он колодец грехов в своем прошлом хранит – одному Гагарину, бороздящему космос, известно. Ему нравится говорить своей приемной дочери: «Вся в меня» – но тогда он подразумевает свою хорошую, осветленную тяготами семейной жизни, сторону. Сейчас она тоже «вся в него» – в того, которого не застала и знает только по слухам.
– Поберегись ее. Оставьте в покое всех, кто с ней связан – и ее саму, – предостерегающе говорит Вэл, инстинктивно касаясь челюсти, которая пострадала от давней встречи с местным КГБ. Сейчас осталась только милиция. – Конечно, куда тебе мои слова. Ты же собралась к ней в гости сегодня.
Ильяна вспыхивает смущением и отворачивается к стене лицом. Там должно быть окно, но они в подвале. Всю жизнь скрываются – сначала нельзя было упоминать семью, с которой живешь; теперь нельзя упоминать и себя саму.
Забылось как-то, что они тоже люди. Может, чуть более дикие, однако живые и настоящие, пока не убьют. И как же Илле, всю жизнь боровшейся за свою жизнь, так легко допустить смерть этой Рыковой?
– А знаешь что? – Ильяна упирает руки, пощипывая себя саму за бока. – Ты прав. Не стоит мне с ней возиться. Дела и поважнее есть.
– Да-да, – недоверчиво хмыкает он. – Молодые вы, вот и безмозглые.
Вэл Зильберман, как это иногда бывает, позвякивает своей старой закалкой. Он живет чужой жизнью, давно истратив свою настоящую, данную такими же покорными родителями-хортами, как и Рыкова. Когда-то он тоже стоял перед выбором в свои тридцать пять – и правильно сделал, что выбрал жизнь. Ильяна и представить не может, что было бы с ними, если бы Вэл стал очередным прахом в подвале института Брюхоненко. Сергей Брюхоненко, кстати, делал здесь с ними то же самое, что со своими живыми головами, отделенными от собачьих тел – его тоже заперли здесь за какие-то шпионские взаимодействия с американскими спецслужбами. Потом убили пациенты, обезумевшие – они соглашались на эксперименты ради еды. Да и сейчас эта практика жива, нужно же как-то гибридов до конца изучить.
– Ты невыносимый дед.
– Еще не дед, – стреляет он глазами, поправляя серебристые от седины волосы, – да и не хотелось бы.
У них простой семейный устав: не приводи новую жизнь в мир, пока сам с собой не разберешься. Поэтому вместо обыкновенной женитьбы, рождения детей и продолжения работы на заводе Валерий Серебряков выбрал торговать наркотиками, перестреливаться с плохими парнями и развивать влияние преступного сообщества на жизнь Славгород. Теперь Ильяна вынуждена терпеть нравоучения от просроченного на двадцать лет хорта, который сумел избежать смерти.
– Я просто хотела провернуть ту же аферу, что и ты, – немного запоздало, но Ильяна старается оправдать свою жестокую настырность. «Никому бы не понравилось, если бы к нему лезли прямо перед самым гробом», – скажет он.
– Вечно у тебя какие-то аферы, Илюша. Никому бы не понравилось, если бы к нему лезли перед самым гробом, – блещет предсказуемостью Вэл, уставившись в дорогой сердцу экранчик, чтобы избежать жгучего взгляда дочери. – И мой опыт тут ни при чем.
– Но у нас есть готовый план действий! Я бы не лезла, если бы не знала, что могу помочь!
– Ильяна ловит молчаливое осуждение от отца. – Это только потому, что она из милиции?
У балий куда более прозаичный метод отбора. Они либо годятся для обслуживания людей, то есть красивы и чрезмерно эмпатичны, либо не имеют никаких перспектив. Пусть отец и не допустил, чтобы жизнь Илли докатилась до распределения, сама она прекрасно осознает: помогать – это призвание. Она – всего лишь брошенный на улице котенок, которого подобрал влиятельный мужчина и вырастил в хищную рысь; но если бы она так и осталась там, на помойке, она либо умерла бы, либо помогала людям через раздвигание ног. Что тут скажешь? Ее вид создали для ублажения потребностей, а они бывают всякие. В разговоре с Гришей Илля не стерпела и упомянула меньшее из пережитого, но с женщинами подобное случается постоянно, даже несмотря на то, что чьи-то отцы не расстаются с пистолетом.
– Послушай, – отец поднимается и делает шаг навстречу, чтобы примириться, – она бы боролась, если бы хотела. У нее нет семьи и нет жизни, за которую стоило бы цепляться. Поверь мне, жизнь хорта – та еще каторга. Ты уже и забыла, каково это было – в обычном мире. Как там, кстати, мой брат Мгело? Как граница?
– Не попрекай меня. Ты сам вынудил меня позабыть обо всех тяготах и заниматься только тем, что нравится. – Ильяна хмурится, но тоже подходит ближе. Уж кто-кто, а Вэл всегда старается ее поддержать.
Он сделал все, чтобы РЁВ превратился из подвального сборища в мощную опасную структуру – своими деньгами, конечно же. Ильяна старается не думать, откуда эти деньги взялись и чьих жизней они стоили. Она оправдывает откупы отца и недовольна лишь тем, что его интересуют дела друга, а не будущее города. Лидер РЁВ и ее отец сдружились давно – кажется, еще тогда, когда Вэл занимался контрабандой, в том числе своих для зависимостей. Сейчас телефоны, нормальные джинсы и удобоваримые консервы Илля покупает у других собак, из-под полы достает сама, пусть и на эти же грязные деньги. Отец же пользуется человеческими путями, вращаясь в продовольственных сферах повыше.
– Всем не поможешь.
– Но нужно пытаться. Это основа.
– У них – другая, – напоминает он про тех, кто в самом деле принимает за РЁВ решения. И они – не Ильяна. – Ты и так много стараешься.
Вэл поднимает ладони вверх и разводит их – похоже, сдается.
– Ну, может, она тебе вдруг дорога – тогда пытайся.
Ильяна смущенно отворачивается. Может, Гриша и симпатична, но это не имеет никакого значения. Ей бы не помешала соратница с волевой выдержкой, знающая все о внутренней милицейской системе. О своих планах Илля молчит – это касается только тех, кто входит в РЁВ. Отец, хоть и помогает, делает это из пенсионной скуки; настоящие сторонники должны быть вовлечены и радикальны.
– Мы с ней друг другу никто.
Глава одиннадцатая
Никому не будет больно. Гриша откладывает от себя записную книжку с похоронным бюро уже бесполезных контактов и вздыхает. Прощаться не с кем.
Дом, в котором она выросла, кипит страстями каждый день. Все заполнено эмоциями – перед каждой дверью стоят любовь и ненависть, страсть и безразличие, встреча и разлука. И лишь Гришин порог пустует – на него сунется только пьяный попросить сигарет или Сережа – за солью или со сплетнями. Ей странно вдруг быть одинокой: кругом только мебель и стены. Ни семьи, ни близких.
Каждый, кого Гриша считала бы своим, близким, родным, – либо погибает, либо исчезает бесследно. Она проклятая, с печатью – не трогай, убьет? Или ей просто предначертано потерять всех, чтобы никто не скучал?
Мальва – уж она-то в тюрьме не то что выживет – переродится. Петина служба пойдет в гору. За маминой могилой можно не ухаживать, удивительные кусты со съедобными красными ягодками растут там сами собой, не страшась алтайских зим и степных ветров. Отец не ищет Гришу, и скорее всего давно за предательство семьи усыплен – мама о нем всю жизнь ни слова. Некоторые бывшие и несбывшиеся помянут на какой-нибудь Юрьев день, опрокинув рюмочку, – на большее Гриша не рассчитывает.
Мокрые от слез ресницы слипаются в печальной дреме. Сегодня она не ужинает, и даже не помнит, что происходило на работе. Все дни сливаются в кучу. Гриша не пытается вести счет или насыщать остаток жизни событиями – иногда ест, иногда спит, гоняется за преступниками и хватается за дела-глухари; пару раз заходит на самодельный кальян к Сереже и помогает ему лечить синяки, оставленные нерадивыми клиентами, потому что общаться больше не с кем; в общем – доживает ровно так, как и живет.
Думает об Илле, но не решается вернуться в «Коммунист». Там ее не ждут, потому что в черно-белом Рыковском мире строгий отказ лишает тебя права просить помощи самой. Переваривая Мальвин яд, Гриша давится. Заслужила она, видимо. Пару раз допускает мысль: может, стоило бы согласиться на помощь? Но в чем бы ей помогли, и главное – от чего? Все же идет своим чередом. Родиться, пригодиться, убраться с глаз долой.
Слабачка! Гриша тихо всхлипывает, когда в дверь раздается ритмичный стук кулаком. Осталось меньше трех недель, и можно будет спокойно ложиться в больницу, и в палату войдет без всякого стука медсестра с инъекцией в руках.
Она лениво плетется открывать дверь и не смотрит в заляпанное потолочной краской зеркало – нет нужды. Вряд ли Гриша сильно изменилась на пороге своего тридцатипятилетия – все то же угрюмое лицо с веснушками.
Гриша ожидает увидеть на пороге Сережу, на крайний случай пьяного соседа или хотя бы Карпова, но по ту сторону тесной комнаты оказывается та, кого представить в таких условиях невозможно. На ее фоне обшарпанные стены приобретают вид особого заброшенного винтажа.
Рыкова оторопело смотрит на Ильяну и жадно изучает каждую деталь ее образа: плотно застегнутое пальто, растрепавшиеся от ветра волосы, носки ботинок, обращенные по-детски друг к другу, сцепленные за спиной строгие руки – все сейчас в ней одновременно странно и совершенно. Гриша ничего не смыслила в красоте, но нутром чувствовала, что женщину красивее Ильяны вряд ли можно найти.
Заспанная, заплаканная – ничего не укрылось от внимательного кошачьего взгляда в мутном свете коридора. И все же, несмотря на Гришину разбитость, Илля с пониманием улыбается и приподнимает пакет с едой. Ей тоже сегодня особенно паршиво – потому и пришла. Коты всегда смелее собак; если кто-то нравится – то лезут, а не просто ошиваются рядом. Гриша не приближалась к Ильяниному дому и офису, но взгляд ее особенных глаз как будто преследовал, внимательно упираясь в шею там, где она переходит в спину. Самое незащищенное место. Удачное для удара, чтобы сразу и наверняка ее переломать. Отчего-то принимать смерть из чьих-то рук изо дня в день становится все страшнее.
Гриша хочет спросить: «Что ты здесь делаешь?» – но не находит сил и молча пропускает свою новую не-подругу в комнату, плотно закрывает дверь на засов, неловко извиняясь за беспорядок вокруг. Ильяна лишь оглядывается, удивляясь армейской аккуратной пустоте и вещам, разложенным по полочкам, чуть припорошенным пылью – если в комнате и был хаос, то только в их головах.
– Я не знала, что ты любишь, поэтому захватила самое обычное, – неловко начинает Илля вместо приветствия – выкладывает на тумбочку хорошо упакованный салат и целую небольшую курицу. У Гриши автоматически выделяется слюна – хорошо сработал на запах рефлекс. – Как у тебя дела?
Дружить приятнее, чем враждовать. Гриша предлагает гостье сесть на сложенный диван (для себя ночами она его давно не раскладывает) и обещает принести чай, как только соседи освободят кухню. Привыкшая к хорошей жизни балия заметно смущается из-за таких коммунальных правил и аккуратно достает финальный аккорд предлагаемого ужина – особое вино, которое позволяет хмелеть даже быстро усваивающим алкоголь гибридам. Отцовская коллекция богата такими крепленными штуками, и обычно Ильяна не пьет. Но за день международной женской эмансипации… Можно и не чай.
Гриша от смущения вспыхивает и тут же вскакивает, обещая, что сейчас добудет им стаканы. Судя по решительному тону, ей предстоит чуть ли не бой за посуду, и настрой явно праздничный. Зачем пить за чью-то эмансипацию, она вряд ли понимает, но душой чувствует, что сегодня день примирения.
Оставшись наедине с комнатой, Ильяна проигрывает балийскому любопытству и, пока снимает пальто, умудряется разглядеть все, что уместилось на скромных квадратных метрах. Тут и старенький шкаф с потрескавшимся от времени лаком, и давно забытые, видимо, выставленные мамой, детские и юношеские фотографии на тумбе рядом. Благодаря старому изображению Ильяна с удивлением обнаруживает, что у Гриши красивая улыбка с ямочками.
– Ну, и куда тут умирать? – тихонько мурлычет она и осторожно касается кончиками пальцев пыльного слоя. – Еще жить и жить.
Рыкова возвращается чуть погодя – зачем-то задерживается, чтобы почистить зубы и умыться. Холодная вода чуть отрезвляет ее, еще сонную, но не разуверяет в том, что Ильяна собственной персоной пришла к ней сама, и притом совсем не для разборок. Гриша подозревала, что существуют такие дни, которые объединяют женщин без причин. Она никогда не праздновала мартовские праздники, потому что тонула в мужских коллективах и считала «других баб» какими-то совершенно непохожими на себя.
Ильяна умудрилась сделать из шатающейся тумбочки роскошный стол, из дивана – удобный уголок для расслабления, из оливье и курицы – чуть ли не настоящий праздничный ужин. Вдруг Гриша чувствует себя женщиной, словно Ильяна начинает смотреть на нее иначе: как на возможную соратницу, возможную подругу и – очевидно для нее – равную себе. Теперь Гриша улыбается ей по-настоящему: являет свои ямочки, морщинки в уголках глаз, острый крепкий ряд зубов.
– За женщин. – Ильяна поднимает жестяную эмалированную кружку. Гриша послушно стучит своей по ней в ответ. – И за твою терпеливую силу.
– И за твой напор, – вторит Гриша. – Не сдавайся ни перед чем.
Приятные слова дороги каждой. Может, ненадолго и не до конца, но они понимают друг друга. Этого хватит, чтобы разбежаться опять по разные стороны и глядеть издалека, но уже без ненависти и осуждения. Им – славгородским женщинам – лучше быть заодно.
Глава двенадцатая
Петю Карпова не заткнуть: ночью они с дежурными перекрыли казахские ворота для контрабанды. Сам он участвовал в операции лишь опосредовано, однако, если спросят, будет рассказывать так, словно стал главным героем. Когда-то хвастливость Карпова умиляла Гришу, но сейчас она лишь устало вздыхает – мол, я очень рада, но мне плевать. Одним паленым товаром станет меньше.
Что делала Гриша ночью – он не спрашивает. Но она впервые за долгое время выспалась, за это спасибо вину.
– Это крупнейшая дыра в нашем заборе.
– Ну и чему тогда радоваться? Сам жрать только местные харчи будешь. А их и так не особо было…
Славгород крайне бедный город, но жители в нем отнюдь не глупы. Везде можно отыскать лазейки, и самые ушлые давно гребут деньги за хорошую жизнь. Такие как Ильяна, наверное. Извне приходят крохи, потому что жалко тратиться на бесполезный ресурс. Гриша изредка слышит шепотки, но сама ни с кем о таком не треплется.
– Погранцов это… того. – Петя изображает руками то, что не может произнести. Взгляд у него становится рыбьим, стеклянным. Веселье сходит на нет. – Прям на месте.
Гриша инстинктивно скребет шею когтями. Строгие ошейники, которые она когда-то носила, оставили на коже шрамы – сейчас они вспухают от расчесывания. Хортов обучают одинаково. От границы Гришу спасла только вагина – дежурства вахтовым методом закончились бы тем, что она от кого-нибудь насильно понесла и ушла бы рожать одного за другим, присев сослуживцу на шею. Либо же умерла бы на столе, накрытом клеенкой, в квартире смелой бабки-медсестры, заманивающей девчонок на избавление под честное слово. Если сама на что-то годишься, на аборт можно не рассчитывать – порода служебных вымереть не может.
Когда угроза беременности перестала быть отягчающим обстоятельством для службы, ее место занял отказ от деторождения без уважительных причин. Ей даже обещали премию за рождение ребенка – двести тысяч рублей, которых при желании хватило бы на год. Качели начальственной милости женщин-хортов то подбрасывают вверх, то роняют вниз – никак им не угодишь.
– Бедные их жены, – с сожалением вздыхает Гриша. Вчера ходили в золоте, а сегодня их голыми выгоняют на мартовский ночной мороз. Злой мужской язык уже где-то точит – мол, эти суки сами подружкам проговорились, те своим мужьям, а там уж и милиция подключилась. Не думают, что хорт хорта всегда крыл, но когда служивый оборзел – получил по заслугам, потому что не волновался ни о чем, кроме денег.
– Я тут подумал… – Петин тон меняется. Искал причину заговорить, понимает Гриша.
– Мне же премия полагается… короче, дали талон на ресторан. Хочешь сходить?
Она рассеянно кивает, соглашаясь на ближайшую возможную кость. Петя аж подскакивает на месте, не ожидая согласия. Их отношения стали заметно натянуты, но уходить врагом Гриша не хочет. Пусть и по-своему, но она этого белобрысого мудака любит. А может, и не мудак он вовсе, просто не ее?
Петя нетипичный мужчина. Он вегетарианец, который любит купаться в озере и жечь дома травы для лучшего самочувствия. Жизнь положил, чтобы стать хотя бы добросовестным патрульным. Худого, высокого, еле-еле годного на службу по здоровью – его кое-как зачислили в институт, и каждый раз, видя синяки на светлой коже, Гриша неосознанно корит себя за то, что украла чужую мечту и теперь вынуждает за собой гнаться. Обычных милицейских, конечно, учат совсем иначе, чем служебных хортов, но мужское общество на то и мужское, чтобы мериться силой просто так. Поэтому колотят, да, и никого не жалеют – кем бы ты ни был.
– Правда? – Он улыбается ей так радостно, что сжимается сердце. Дурак, уже поздно привязываться снова.
– Да. – Рыкова старается звучать убедительнее, но даже не спрашивает, куда ехать и когда. Доживет ли она до даты этого самого талона? Вопрос хороший. Что-то все так и норовят теперь ее накормить.
Петя мягкотелый и привык думать намеренно только о хорошем – так распоряжается его религия. В озеро Топь нельзя входить в дурном настроении или с тяжестью в сердце: это утянет тебя на дно. Бог Топь покровительствует радости, праздникам, цветам и страсти, но никак не горечи, боли и плачу. Поговаривают, что утопленники приходят за теми, кто его правил ослушивается, но это наверняка только выдумки, чтобы пугать детей. Навы, живущие при озере, намаливают себе удачу и суются в воду только с улыбкой на лице. Вот почему Петя делает вид, что с Гришей ничего страшного не случится и что закон в ее случае не сработает. Он отворачивается, стоит ей поднять голову. Что-то прячет, но узнать что – нет времени.
Любая девушка положения, схожего с Гришиным, если ее позовут в ресторан, своему счастью не поверит. Думать о своем пропитании, о самой низменной потребности любого существа, приходится ежедневно. Тут гибриды – не иначе что животные. Голод девяносто третьего года давно доказал, что человечьего в них – только мясо. Гришу, малую, саму чуть не украли, чтобы сожрать, но это так давно было, что воспоминание об этом ее никак не трогает.
Работу свою она, несчастная, любит в первую очередь из-за талонов на еду – не нужно тратиться, ужиматься, выбирать продукты подешевле, вечно таскаться из гастронома в гастроном в поисках нужного. Милицейский паек – это консервы, крупы, растительное масло, несколько пачек галет и молоко, потому что кальций важен для зубов. Пока мама была жива, она стряпала из молока и творог, и сыр, а из круп и приправ, собранных соседкой-балией, творила самые вкусные супы на одной-единственной уваренной кости. Ничего, кроме обычной, самой элементарной еды, хорты не хотят. Сладкое, например, провоцирует слепоту и диабет, но Гриша приберегла шоколадку, которой ее угостили в «Коммунисте», потому что действие шоколада будет сродни наркотику – съест, когда станет совсем уж паршиво.
– Отлично! Отлично! – Восторг Пети возвращает Гришу из ее мыслей. – Я скажу тебе время чуть позже, надо сначала рапорт сдать. – Он машет рукой и хвастается идеально заполненными бумагами. Петя прекрасный сотрудник, даже жаль, что смерть Гриши не освободит ему места повыше. Хороший был бы мотив. – Ну, тогда до встречи?
– Пока. – Она машет рукой в ответ и продолжает притворяться подругой, чего бы это ей ни стоило. – Пока…
У Гриши самой бумаг полно – и в них черт голову сломит. С улыбкой принимается перебирать самые удачные дела последнего года: вирию, осужденную и освобожденную за клептоманию (оказалось, что красть из ювелирного магазина для них то же самое, что котам мяукать); аркуду, которая убила парня по неосторожности, сжав его голову бедрами во время приятного действа; балию, которая перезаражала венерическим букетом почти всех мужчин своего стоквартирного дома. У женщин преступные дела куда интереснее, чем у мужчин, – не кража у соседа, и не убийство за лишнюю банку огурцов из жадности, и совсем не отравление ртутью всей семьи за продвижение по службе. Мужчины абсурдны и жестоки в своих преступлениях, и Гриша тайком испытывала наслаждение каждый раз, когда обвинение выносило справедливый приговор.
Петя хвастается, что они схватили контрабандистов, но Гриша умудрена опытом – преступники сами скинули им подсадных уток и сдали ворота, которые им уже не были нужны, чтобы отвлечь внимание. Они – менты – для них даже не ужин, а перекус. Если бы он знал, насколько мало их собственное влияние на преступный мир Славгорода – давно бы сдал пистолет и корочку.
В глазах мутнеет от усталости. Гриша, расстроенно вздыхая, поднимается со своего места. Хорошо, что в животе не скручивает: она сытно пообедала сегодня в столовой. Еда, наверное, единственное, по чему она будет скучать там, в мире, где материального не существует. Разминая шею, Гриша упирается руками в стол и смутно припоминает, где оставила куртку. В одну секунду все кругом темнеет, и в пустом кабинете раздается грохот упавшего тела.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?