Текст книги "Лесная быль. Рассказы и повести"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lesnaya-byl-rasskazy-i-povesti-6340.jpg)
Автор книги: Софья Радзиевская
Жанр: Книги для детей: прочее, Детские книги
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
«Отвяжись!» – зловеще рычал он. А Пум забегал то с одной, то с другой стороны и норовил вцепиться в лохматый хвост.
«Рразорву!» – рычал Сверчок и делал вид, что бросается на Пума. Но тот твёрдо знал собачьи законы: большому псу кусать щенка не полагается. Он проворно падал на спину и весело болтал в воздухе лапками:
«А ну, цапни, если можешь!»
Сверчок постоит над ним и с сердитым рычанием лезет в будку: там уж нахальный Пумка не смел его тревожить.
Но беспокойному щенку этого было мало: он любил ребят, уважал тётю Домну и Анну Васильевну, дразнил Сверчка и Ваську, а настоящего товарища для возни на целый день у него всё-таки не было. Пете бегать с ним по двору было не под силу.
И вдруг… товарищ нашёлся.
– Мыши у нас завелись, Анна Васильевна, – пожаловалась как-то тётя Домна. – Это что ж такое? Сахар таскают, мешки грызут, а в мышеловку – ну вот никак не лезут.
– А Васька на что? – спросила Анна Васильевна.
– А сало на боках растить, другой ему заботы нет, – махнула рукой тётя Домна. – Вчера у него мышь под самым носом пробежала. Так он зажмурился, да и только.
Ребята насторожились.
– Анна Васильевна, – умоляющим голосом заговорила Валя. – Я тут котёнка одного видела. Беспризорный. Чёрный такой, лохматенький.
– Мало у вас зверей, – замахала руками Анна Васильевна. – От одного Пумки хлопот не оберёшься.
Но в голосе её не слышалось достаточной твёрдости, и девочки весело перемигнулись.
Через минуту в передней под вешалкой состоялось совещание.
– Он на соседний двор ходит, – торопливо шептала Валя, – в ящик мусорный. Его только подстеречь и сразу – шапкой.
– Сергушок, ты первый караулить будешь. Я с тётей Домной на базар пойду, а там отпрошусь. Ей самой котёнка хочется. Тебя сменю. Так и подстережём.
– Шапкой не надо, – возражал Сергушок, – ещё промахнёшься. Лучше в ящик еды всякой наложим. Он прыгнет, а мы его – крышкой.
Так и решили: в ящик натащили косточек и объедков, за ящиком спрятался очередной охотник.
– Придёт! – уверяла Валя. – Он голодный – страсть, только не пропустить.
Наконец дождались. Повезло толстенькому неуклюжему Коле. Он даже дышать перестал, когда чёрная пушистая кошечка прыгнула на ящик и сразу – в ящик, в глубину. Шапка не понадобилась: Коля прихлопнул ящик крышкой и со всех ног кинулся домой. На помощь примчался чуть не весь детский дом. Притащили мешок, откинули крышку. Коля неожиданно проворно всунулся в ящик головой.
– Держу! – крикнул он что есть силы. Через минуту вынырнул, прижимая к груди мешок, там что-то шевелилось и тоненько испуганно мяукало.
– Коля, дай мне подержать, – просила Валя. – Ведь это я, я… первая её придумала, право – я!
– Кошек не придумывают, а ловят, – задорно возражал Коля. – Ты думала, а я поймал. И всё!
Бьющийся мешок принесли в спальню девочек и осторожно открыли. Чёрная лохматая головёнка с золотыми глазами выглянула и замерла в ужасе: такая куча ребят уж наверно задумала недоброе…
Но тут бойкая Люба пробилась к мешку, проворно выхватила из него котёнка и поставила на подоконник.
Котёнок был так худ, что это чувствовалось даже сквозь лохматую шубку. А на подоконнике блюдечко. И в нём тёплое молоко. И пахнет… Разве выдержишь!
Через несколько минут пленник, согретый, накормленный и успокоенный, уже мурлыкал на руках сияющей Мани Арбузовой.
Анна Васильевна перенесла новое несчастье с покорностью.
– Пускай уж живёт, может, и вправду мышей ловить будет, – вздохнула она. А тётя Домна убеждённо добавила:
– Кошка-то мышеловка будет. Уж я знаю. По всему видно.
Пум волновался больше всех. Его не пускали в спальню, а теперь не пускают в кухню: тут пахнет тайной. Дело надо разведать.
И хитрый, как лиса, он притаился за шкафом около кухонной двери.
Случай представился скоро. Тётя Домна с грудой тарелок в руках выскочила из кухни и пронеслась по коридору, наскоро стукнув по двери каблуком, воображая, что та сама за ней закроется. Но Пум уже оказался в кухне.
Так и есть: перед плитой, на половичке сидит враг Васькиной породы.
Усы Пума воинственно встопорщились. Шаг вперёд, ещё. Минута – и дело кончилось бы потасовкой, но маленький пушистый чёрный комочек с белой мордочкой не шелохнулся. Может быть, он и раньше дружил с собачонкой, похожей на Пума, может быть, устал от тепла, еды и ласки, но он не шевелился и спокойно смотрел на Пума круглыми золотыми глазами.
Пум осторожно приблизился. Ничего! Ещё шаг. Две белые мордочки почти коснулись друг друга… внезапно розовый язычок щенка тихонько дотронулся до розового носика котёнка. Тот вздрогнул, но не отскочил.
Через минуту тётя Домна, смеясь, заглянула в столовую:
– Идите-ка, только не испугайте. Ну и чудеса!
Ребята чуть дыша прокрались к двери в кухню и остановились поражённые: Пум и котёнок, прижавшись друг к другу, сидели на коврике и смотрели на огонь.
С этого вечера началась их крепкая дружба. Ловил ли котёнок мышей, осталось неизвестным, но тётя Домна на них почему-то жаловаться перестала. Зато Пум и Чернушка носились по дому целый день как угорелые. Они валялись и кусали друг друга, трепали вдвоём верёвочки и тряпки и спали, нежно обняв друг друга лапками.
Ребят огорчало одно: около чашки с едой дружба разлаживалась.
«Ррав», – рычал Пум, придерживая кость лапкой, и котёнок отходил в сторону, грустно поглядывая на бессовестного приятеля. Но когда Пум, насытившийся и пристыженный, подходил к нему, котёнок всё прощал, и возня возобновлялась.
– Видно, правду говорят: собака – пёс! – укоряла щенка тётя Домна. – Еды тебе, что ли, мало, жадина?
«Пффф! Жадина, жадина, – подтверждал рыжий Васька на своём языке. – И не кошачье дело с такой дрянью дружить!»
Но Чернушка была другого мнения. Она притаивалась за углом и весело кидалась на мохнатую шею Пума.
Вскоре на смену зиме подошла весёлая весна, и приятели стали играть на улице. Особенно радовался их дружбе хромой Петя. Много ходить ему было трудно, игры с беготнёй – не по силам. А теперь, сидя на крылечке, он подолгу наблюдал возню котёнка с собакой и забывал о своём увечье.
Но однажды чуть не случилась беда.
Тётя Домна присутствовала только при самой развязке.
– Слышу я, – рассказывала она Анне Васильевне, – Петюнька не своим голосом кричит. Я и бегу. А он стоит, костылём машет, а другой рукой Пумку держит за шиворот. А собачища чужая знай скачет, Пумку достать хочет, а Петюнька не даёт.
От Пети не скоро удалось добиться связного рассказа.
– Он Чернушку хотел… – всхлипывал мальчик, – Чернушку хотел разорвать. А Пумка ка-ак кинется и его прямо за морду хвать. Чернушка – к дереву. А собака опять за ней, а Пумка опять её за морду. Чернушка на дерево вскочила. И собака тогда Пумку, Пумку моего…
И он со слезами прижал к себе щенка. Пумка весь дрожал и то повизгивал, то рычал – переживал происшествие. Анна Васильевна, сама растроганная и взволнованная, осмотрела его. Из прокушенного плеча немножко сочилась кровь, но других повреждений не было.
– Не плачь, – успокоила она Петю, – цел твой Пумка. А за Чернушку мы ему большую кость дадим.
Пумка, герой и победитель, получил за этот день больше ласк, чем за все предыдущие.
За обедом Анна Васильевна, против всяких правил, позвала Пума в столовую и сама дала ему большую кость с мясом. Герой торжественно улёгся с нею посреди комнаты, окружённый восторженным вниманием ребят.
– Грызёт-то как ловко! – восхищался Сергушок, точно Пум и это сейчас делал особенно, по-геройски.
Чернушка, распустив пушистый чёрный хвост, ласково подошла к нему.
Шерсть на спине героя угрожающе встопорщилась. «Рррммм!» – сказал он и крепко вцепился в кость. «Мурр, мурр», – благодушествовала Чернушка и протянула мордочку к самой кости.
«Рррр-ав!» – разразился Пум и, бросив кость, угрожающе повернулся к Чернушке.
В один миг она взлетела на самый верх буфета, к рыжему Ваське, перепуганная не так Пумкиным рыком, как общим громким смехом.
– Ой, не могу! – покатывался Сергушок. – Ой, уморил! Сам от собаки спас и сам же из-за кости… Один рыжий Васька был очень доволен. «Фшш, я ж говорил, – торжествовал он. – Я ж говорил: собака – собака и есть».
Петя огорчился опять чуть не до слёз. – Гадкий ты пёс, – укорил он Пумку, – опозорил меня при всех. Ну, подожди же!
На следующий день он явился в кухню с большой чашкой в руках.
– Тётя Домна, – сказал он, – дай мне, пожалуйста, чего-нибудь повкуснее. Не могу терпеть, что Пумка – жадюга. Я его выучу. Только никому не скажи, ладно?
– В ликбез, стало быть, определить хочешь? – смеялась Домна и щедрой рукой налила в чашку жирного супа.
– Нá тебе, и с хрящиком. Ничего только у тебя не выйдет. Сказано ведь, собака – пёс!
Но Петя, взяв на руки Чернушку, уже присел в углу за печкой.
– Вот увидишь, – отвечал он. – Пум, поди сюда!
Прошло десять долгих дней. Работа по «ликбезу» в чуланчике за кухней осталась тайной для всех, кроме тётки Домны. И наконец настал вечер торжества.
– Анна Васильевна, – сказал за ужином Петя. – Можно мне Пума при всех покормить? Один только раз. Я что-то покажу. Можно? Спасибо! Пум, Чернушка, ко мне!
И рыжий Васька с обидой и злостью увидел с верхушки буфета, как два маленьких носа – розовый и чёрный – дружелюбно уткнулись в чашку с вкусной едой.
Дети были в восторге.
– Ну и Пумка! – кричали они. – Ну просто как человечек, всё понимает!
А Васька смотрел-смотрел с буфета, отвернулся и зевнул от обиды:
«Ещё кошка называется. С собакой из одной чашки есть. С голоду умру – не стану. Мяауу… Фф-пшш!»
Петя утром вышел во двор и устроился с книгой на скамейке под старой липой. Это было его любимое место: здесь можно и почитать, и полюбоваться, как Пум с Чернушкой в догонялки играют. Но сегодня у них что-то игра не ладилась. Чернушка вышла на крыльцо и разлеглась на самом солнышке. Пум перед ней и прыгал, и на передние лапки припадал – делал вид, что хочет на неё наброситься, а она вовсе на него смотреть не хочет, далее отворачивается.
Наконец Пум вспылил, тявкнул сердито и дёрнул капризницу за кончик хвоста: вот же тебе!
И тут… Петя даже приподнялся на скамейке – Чернушка с шипением вскочила и хлоп лапкой по Пумкиному чёрному носу. Пум себя не помнил от обиды. Он рычал и лаял уже по-настоящему и, может быть, теперь щипнул бы Чернушкин хвост и посильнее, но она снова зашипела и прыг к двери. Только её и видели.
Пум долго не мог успокоиться, подбежал к Пете и с визгом ему жаловался, потом бросился к двери и зарычал в щёлку – погоди, мол, сочтёмся!
Но Чернушка не отозвалась и во двор больше не вышла.
Пум до того расстроился, что даже за воробьями гоняться не захотел, хоть они у самого его носа драку затеяли. Лёг около Пети, положил морду на лапы, ну просто как взрослый серьёзный пёс. Лежит и вздыхает.
Скоро зазвонил звонок к воскресному обеду. Все собрались очень быстро. Кому неизвестно, каковы воскресные пироги тёти Домны! Но кроме пирогов оказалась ещё и новость. Валя, как всегда, к обеду чуть опоздала, прибежала, когда все уж за столом сидели, да как крикнет:
– У Чернушки котятки! У Чернушки котятки!
– Где? Где? – закричали все разом, стулья задвигались, все собрались выскочить из-за стола, но тут Анна Васильевна вмешалась:
– Нет никаких котят. Что ты выдумала, Валя? Садись скорее на место, садитесь все!
– Нет, правда, – торопилась Валя, – то есть да, нет котяток. Только будут. Тётя Домна в корзинку подушку положила, а Чернушка сразу поняла, что ей. Она такая умная, сама в корзинку прыгнула. У тёти Домны в комнате.
Ребятам даже пирогов расхотелось, до того было интересно посмотреть на Чернушку в корзинке, но Анна Васильевна почти рассердилась (совсем сердиться она не умела),
– Не будете смирно сидеть, никому на Чернушку в корзинке смотреть не позволю, – пригрозила она.
Пироги ели нехотя: у всех на уме были котята. Всем было интересно, одному Пуму очень грустно. Ему ведь непонятно, почему весёлая Чернушка сразу с ним раздружилась.
Прошло несколько дней. Пум уже не приставал к бывшей подружке с играми. Подойдёт к ней тихонечко, посмотрит, и большие его тёмные глаза полны недоумения, обиды.
Он пробовал приносить Чернушке свои лучшие тряпочки, складывал их на крыльце перед самым её носом, подбрасывал и ловил их, но Чернушка отворачивалась с таким презрением, как будто никогда такой ерундой не интересовалась. Пум тихонько отходил, ложился и вздыхал.
А вскоре стало ещё непонятнее. Он бежал по коридору и вдруг остановился, точно наткнулся на что-то: из комнаты тёти Домны послышался тихий писк.
Мыши? Нет, мыши не так пищат. Минута – и Пум оказался в комнате. Ещё минута – и его мордочка просунулась под кровать, откуда пищало. Ещё минута – и он с визгом отлетел на середину комнаты: из-под кровати слышалось сердитое ворчание, а на носу его красовалась длинная царапина.
– Так тебе и надо, – сказала, войдя, тётя Домна. – Ещё беды натворишь!
Нет, Пум никакой беды творить не собирался. Он жалобно повизгивал и, высунув язык, старался лизнуть царапину. Он не мог, просто не мог уйти из комнаты! То, что пищало под кроватью, его неудержимо притягивало. Однако туда он уже не смел заглянуть. Наклонив мордочку, поставив ушки, он только слушал с таким интересом, что тётя Домна умилилась:
– Ну и пёс непонятный. Ты что? В няньки просишься?
Она и не знала, что говорит сущую правду. Но выгонять Пума не стала.
Пум сидел не шевелясь. Наконец, из-под кровати выглянула Чернушкина голова. В ту же минуту Пум оказался в дальнем углу комнаты и даже отвернулся.
«И ни капельки мне не интересно, что у тебя там делается».
Чернушка, встрёпанная, сильно похудевшая, минуту пристально на него смотрела.
«Смотри у меня!» – прошипела она угрожающе и выбежала в дверь.
Пум тотчас же оказался под кроватью. Он дрожал от волнения. Три маленьких чёрных комочка слабо попискивали в корзинке. Чуть дыша, он нагнулся и осторожно, кончиком языка, лизнул одного котёнка. Он собрался полизать и другого, но тут Чернушка вихрем влетела в комнату. Каждая шерстинка у неё на спине стояла дыбом.
Миг, визг – и Пум стремглав выкатился в коридор и оттуда на двор. Кто бы думал, что маленькая кроткая Чернушка умеет так царапаться!
– Ну, дела! – повторяла тётя Домна и, всплескивая руками, хлопала себя по бокам. – Кабы сама не видела – в жизни не поверила. Он – под кровать, а я наклонилась, одеяло подняла: ну, как слопать ладится котят? Такое бывает. А он – ну, только мать родная так котят лизать может!
Пума еле дозвались со двора, до того перепугался. Он и не понял, за что тётя Домна накормила его вкуснющими хрящиками, а ребята до смерти надоели ласками.
Он вежливо отвечал им, но, передохнув от испуга, опять оказался около кровати и долго прислушивался к удивительному писку там, в корзинке.
![](pic012.png)
А дальше пошло ещё удивительнее: Чернушка постепенно привыкла к присутствию Пума. Царапины на его мордочке зажили, новых она не добавляла. И наконец настала радостная минута: розовый язычок Пума опять осторожно дотронулся до маленького чёрного комочка. А Чернушка спокойно продолжала лежать в корзинке точно так и полагалось.
– Приняла в няньки! – возвестила за вечерним чаем тётя Домна. – Сама видела: умывать дозволила. Без выходных работать будет и без зарплаты. За одно удовольствие.
Всем ребятам сразу вваливаться в комнату тётя Домна не разрешила.
– По пятёрке входите, – сказала она, – да чтобы без шуму. А то мамаша расстроится, опять бедную няньку со двора сгонит.
Но мамаша, видно, окончательно уверовала в Пума: часто выбегала во двор и спокойно оставляла его около корзинки.
– Не нянька, а одно удивление! – говорила тётя Домна. – Иной раз только ошибётся, от хвоста к голове детушек нализывает. Ну да мамаша на то не обижается. Чудней, право слово, ничего не придумаешь.
Но тётка Домна ошиблась. Пум придумал. Да такое, что вся улица удивилась.
С утра он куда-то убежал. К обеду дети начали беспокоиться. Петя так и сидел у ворот на лавочке, не отрываясь смотрел на дорогу.
– Бежит, бежит! – закричал он наконец и замахал руками. Пум подбежал к воротам, но не так быстро, как всегда.
– Что-то тащит, – сказал Сергушок, – во рту тащит, глядите!
А Пум уже взбежал на крыльцо и исчез за дверью. Дети бросились за ним в комнату тёти Домны. Чернушка спокойно лежала в корзинке. Пум медленно подошёл к корзинке и…
– Плюнул что-то! – закричала Валя. – Тётя Домна, – заговорила она тихо, почти шёпотом, – это что же такое?
Пум стоял, открыв рот, тяжело дыша. Чернушка приподнялась, и круглые её золотые глаза сделались, кажется, ещё круглее: в корзине около её трёх котят барахтался такой же чёрный комочек – четвёртый котёнок.
Пум не шевелился. Уши кошки начали прижиматься к голове, глаза сузились, готовилось недоброе. Но… в эту минуту четвёртый пробрался между её собственными детьми и, с жадностью схватив сосок, довольно зачмокал. Он был очень голоден, и это его спасло. Минуту Чернушка оставалась неподвижна, затем уши её расправились, глаза раскрылись, и она спокойно опустилась на подушку.
А Пум, маленький, весёлый Пум, постоял около корзинки, вышел на крыльцо, растянулся на согретой солнцем ступеньке и закрыл глаза. Было видно: щенок очень устал.
Дети плотным кольцом окружили его. Они говорили шёпотом, боялись потревожить Пума. Петя тихонько потянул Валю за руку.
– Как ты думаешь, откуда он взял котёнка?
– Я думаю… я думаю, кто-то его выкинул на улицу, чтобы он умер от голода. Плохой тот человек. Правда?
– Я тоже так думаю, – отвечал Петя. – И ещё я думаю: как он не пожалел котёнка? А Пумка пожалел. Пумка наш – всё равно, что хороший человек.
Пум вздохнул и, не открывая глаз, повернулся на другой бок. Ребята ещё посидели, встали и тихонько, на цыпочках, вошли в комнату тёти Домны. Чернушка на них не обратила внимания. Она ласково вылизывала чёрную голову и тощие бока изголодавшегося приёмыша.
БУРАН
![](pic013.png)
Тропинка была узкая, как раз на одного ходока, – так тесно её обступили молодые колючие ёлки. По ней бесшумно двигалось что-то большое, мохнатое: ветка не хрустнула, листья не зашуршали. Медведь. Только он умеет так осторожно ступать тяжёлыми, неуклюжими лапами. Идёт, головой покачивает, точно сам с собой о чём-то важном рассуждает. И вдруг остановился мгновенно, застыл на месте. Голову поднял, но не для того, чтобы лучше рассмотреть – он на глаза мало полагается, – а лучше прислушаться, что там впереди, за поворотом тропинки, делается.
Услышать было нетрудно: кто-то мчался совсем без осторожности – ломится прямиком сквозь кусты и еловую гущину, только треск идёт. И заботы нет, что кругом весь лесной народ переполошил, притаились все, слушают.
У медведя губы над клыками дрогнули, вот-вот оскалится и рявкнет по-хозяйски. Но вдруг из гущины на тропинку выломилась туша покрупнее медведя. Лось редкостной величины. Жёсткая щетина на загривке дыбом, сам дышит тяжело через раскалённые ноздри. Сразу видно: несётся, не разбирая дороги, и никому её уступать не собирается.
Маленькие глазки медведя загорелись. Ясно: надо принимать бой или тут же катиться в кусты задом, поворачиваться некогда.
А лось уже увидел его и, не останавливаясь, всхрапнул от радостной злости: есть на ком сердце сорвать. Ну-ка!
Он бурей налетел на… то место, где вот сейчас, сию минуту был медведь. И остановился, точно споткнулся обо что-то невидимое. А медведь, позабыв о своей ярости, катился под обрыв, трусливо поджимая зад, словно от удара острого копыта.
Послышался треск. Удар копытом, не доставший медведя, пришёлся по ёлке, толщиной с ногу взрослого мужчины, и она рухнула как подрубленная. Мишкины лапы заработали ещё быстрее, уже без всякого стеснения. Не до самолюбия тут, когда бешеный зверь ищет, с кем бы схватиться.
Острый медвежий запах пуще раздразнил лося. Настало время осенних сражений, но пока не нашёлся настоящий противник. Буран теперь и от медведя бы не отказался.
Буран – такую кличку дал ему дед Максим, самый старый лесник этого леса. Он при встрече с лосем всегда сыпал на землю пригоршню соли: «Полижи, старый, в своё удовольствие». Но сейчас и Максим осторожно обходил старого приятеля: кто его знает, что взбредёт в ошалелую голову?
А лось в ещё большей ярости устремился по тропинке дальше на поляну, поросшую высокой густой травой.
Здесь! Лось неуклюжим галопом проскакал по поляне, остановился, высоко закинул голову, так что рога легли на спину, и заревел. Точно кто-то затрубил со страшной силой в огромную трубу.
– Это кто так кричит? – спросил удивлённо звонкий детский голос.
– Лось это, другого лося на бой кличет. Потрубит и помолчит, не слышно ли, как другой к нему на голос понесётся. И опять потрубит и слушает.
Кто говорил за густым осинником, не было видно. Но вот осинки зашуршали, раздвинулись, и на дорогу вышли высокий старик с маленькой девочкой.
– Я посмотреть хочу, дедушка, – сказала она и по тянула деда за рукав. – Скорее пойдём.
Дед покачал головой.
– Как бы нам от такого посмотру худо не было, – проговорил он. – Мы лучше послушаем да и домой подадимся.
– Ну и чудной ты, дедушка, – засмеялась девочка. – Это же просто лось. Он людей не кушает.
– Так-то так, – дед тоже улыбнулся. – Он тебя есть не станет, а ногой ка-ак двинет – и готово. Потому у лося в это время характер бывает бедовый. Вдруг и нам такой попадётся. Характерный.
– И неправда, этот, который трубит, вовсе без характера. Я по голосу слышу. Ну, дедушка, миленький. Мы же летом их видели. Ты им соли давал. Этому, как его? Бурану. И опять дадим.
– Дадим, дадим! – ласково, приговаривал дед и незаметно за руку повернул её на дорогу к дому. – Это сейчас Буран и ревёт, по голосу признаю. Мне и то ему сейчас на дороге попадаться не безопасно. Вот зимой рога он скинет. Стукнет о дерево, они и отвалятся. Тогда уж он присмиреет до весны, когда новые рога вырастут.
– Ой, как плохо, – огорчилась девочка. Она за разговором и не заметила, что они уходят в сторону от лосиного рёва. – Волки нападут, а ему их бодать вовсе нечем. Он что делать будет?
– На волков ему рога не требуются, – утешил её дед. – Он ногой брыкнёт – из волка и дух вон.
– Это хорошо, – успокоилась девочка. – Мне, конечно, волка тоже жалко. Только если он лося съесть хочет, пускай его за то лось ногой забодает.
Разговаривая, они завернули с дороги к маленькому домику на поляне и поднялись на крыльцо. Дверь со, скрипом отворилась и сразу за ними захлопнулась. Сквозь толстые стены избушки далёкий трубный зов лося почти не был слышен.
А лось на далёкой поляне всё больше разъярялся. Широкая шея его раздулась, кусты, трава и комья земли летели в стороны от бешеных ударов копыт… и вдруг послышался далёкий ответный рёв. Ближе, ближе, вот уже слышен треск растоптанных ломающихся кустов. Другой лось, тоже разъярённый, мчался, не разбирая дороги, и наконец вылетел на поляну. Буран с диким храпом кинулся ему навстречу
Молодой боец ростом и силой был не меньше. Но это ещё первая осень его сражений и первый бой в жизни. Буран – издавна самый смелый и опытный боец во всей округе. Будь молодой не так горяч, выбрал бы себе противника попроще. Но рассуждать было некогда. Две огромные туши сшиблись посередине поляны. Комья земли взлетели в воздух и посыпались на их спины. Они не замечали этого.
Рога ударились о рога, ещё и ещё. Новый удар, и молодой лось покатился по смятой растоптанной траве. Буран, торжествуя, отскочил, примерился для нового разгона, но… бить уже было некого, кусты и молодые осинки захрустели под тяжёлыми копытами: молодой летел, спасая свою жизнь, боевого задора как не бывало.
Хруст и топот затихли вдали. Буран постоял, обводя поляну налитыми кровью глазами, и вдруг вздрогнул, прислушался. За кустом шиповника мелькнули, тени. Волчица-мать хорошо знала, чем может кончиться сражение великанов: мёртвый или тяжелораненый лось – завидная добыча. Она заранее привела серую семейку покараулить за кустами, не перепадёт ли пожива. Но побеждённый молодой лось чуть не растоптал зазевавшегося волчонка. А на поляне остался великан, к которому на твёрдой земле нечего и думать приступиться. Вот зимой, когда глубокий снег свяжет ему ноги…
Старая волчица даже зубами щёлкнула: вспомнила, как в прошлом году… Но тут же взвизгнула тихонько и шарахнулась в сторону.
Лёгкий ветерок донёс до ноздрей старого бойца страшный, волчий запах, и жажда мести вспыхнула в его крови. Он вспомнил, возможно, то же, что и старая волчица. Вспомнил глубокий снег прошлой зимы и смертный бой со стаей волков. Они легко прыгали по твёрдой ледяной корке на снегу, а он провалился в глубокие сугробы. Это был бы последний бой в его жизни. Старая волчица высоко подпрыгивала перед самой его головой, дразнила и отвлекала внимание. Она знала, что делала: молодые волки подбирались сзади, чтобы перекусить ему сухожилья на задних ногах. И они сделали бы это, но вдруг раздался выстрел и тотчас – другой. Два волка растянулись на снегу. Остальные исчезли, будто их сдуло ветром.
Старый лось напряг все силы и выскочил из сугроба. Около толстой сосны стоял высокий человек, в руках его дымилось ружьё.
– Буранушка, голубчик, – проговорил человек. – Так это тебя я из беды вызволил?
Голос был знакомый, и старый лось минуту стоял неподвижно, не сводя с человека больших тёмных глаз.
– Буранушка, – повторил тот, но тут лось фыркнул, ударил ногой так, что комья снега как пули полетели в стороны, и, выскочив на твёрдую дорогу, умчался.
Это ли вспомнил старый лось или что другое – неважно; много счетов накопилось у него с волками за долгую жизнь. Но и того было достаточно. Он бурей налетел на куст, за которым притаилась серая разбойница. Рога для неё – много чести, хватит удара копытом. Но этого удара волки дожидаться не стали: опустив головы, как побитые собаки, они молча бросились в разные стороны. Преследовать их лось не собирался. Гордый, ещё не остывший, он вернулся на поляну, и снова по лесу разнёсся трубный звук – вызов на борьбу новому противнику.
Однако смелого бойца больше не нашлось. Голос Бурана, видно, хорошо был известен лосям округи. И сам боец, протрубив немного, почувствовал, что на этот раз довольно и, спустившись по склону к речке, с наслаждением погрузил разгорячённую голову в прохладную воду.
Да, были битвы, в которых волки нападали, а он отбивался, спасая свою жизнь. Но так, как сегодня, ещё не бывало: он первый на них бросился, и они пустились наутёк, даже не смея огрызнуться!
Напившись вволю, великан снова вернулся на поляну, обошёл её кругом, долго взволнованно принюхивался к следам врагов. Бежавших! Он щетинил загривок, и глаза его горели огнём победы.
Однако битва с молодым лосем тоже была нелёгким делом. Трубить больше не хотелось. И старый лось не спеша, горделиво ступая, покинул поляну.
Это случилось десять лет тому назад. Старый заяц-беляк не спеша ковылял в густом ивняке, недалеко от речки. Тут горькую кору на, ветке пожуёт, там травинку скусит. Но вдруг поднялся столбиком на задние лапки и застыл. Только нос смешно дёргается и усы топорщатся: что это там под старой осиной зашевелилось? Ещё! Смотрит!
Маленькая головка на тонкой слабой шейке повернулась к зайцу, тёмные глаза засветились удивлением: всего несколько часов жил на свете новорождённый лосёнок. Мудрено ли, что всё вокруг для него ново? Зайца он видел первый раз в жизни. Но немножко посмотрел и уже устал. Голова опустилась на землю. Задремал.
Заяц, пожалуй, подковылял бы поближе – всё-таки интересно. Но длинные уши его уловили чей-то вздох, не то храп. Мать-лосиха стоит недалеко за кустом, а глаза, уши, нос на страже – не случилось бы с лосёнком какой беды. Заяц – это, конечно, не беда, и мать даже не шевельнулась. Но косому трусу и от вздоха её страшно – стрелой метнулся в сторону, и нет его.
Лосиха спокойно опустила голову, длинной губой, точно рукой, охватила пучок тонких веточек ивы и вдруг выпустила. Не до еды сейчас: что-то рыжее, пушистое мелькнуло в ивняке. Кумушка-лиса крадётся по заячьему следу, закусить зайчатиной норовит. Чутким носом прихватила с ветерком нежный запах лосёнка и тоже остановилась. Дичь, конечно, не по ней, но принюхаться и то приятно.
Ближе, ближе… ну нет, нюхать её лосёнка? Посмей только.
Раздражённая лосиха топнула ногой, всхрапнула. Миг – и лисица тоже исчезла, только рыжий хвост мелькнул в кустах. Лиса и сама не рада, что тут лосёнок оказался, следы объяснили ей: заяц только что так спокойно прыгал, ветками закусывая, одно удовольствие было к нему подбираться. А теперь, говорят следы, он несётся где-то впереди как сумасшедший. Ищи ветра в поле!
Лосихе и правда лиса показалась опасным зверем: она взволнованно фыркнула, несколько раз осторожно обошла вокруг детёныша, успокоилась и вернулась к месту, где собиралась позавтракать.
Она так и не узнала, что, отгоняя лисицу, навлекла на себя настоящую, смертельную опасность. Петька Рыжий умел пробираться по лесу не хуже медведя: лист не прошуршит, сучок под ногой не хрустнет. А Петькины уши и глаза при этом слышали и видели в лесу всё, что лесным зверям было на вред, а ему, Петьке, на пользу! И винтовка Петькина была как раз по руке браконьеру: била точно и далеко всё, что могли в лесу приметить его чуткие уши и безжалостные глаза.
Встревоженный храп лосихи, хруст сучка под тяжёлым копытом, – Петька мигом насторожился. Не дыша, нагибаясь, чтобы не задеть о ветку головой, он скользнул с тропинки в обход, чтобы ветер его не выдал: лось – чуткий зверь, а мать, стерегущая детёныша, – вдвое. Но лес не пришёл ей на помощь в беде. Ни один сучок не хрустнул предупреждающе под Петькиной ногой, и ветер-предатель не известил о грозящей беде. Она мирно разжевала последнюю такую вкусную ивовую ветку, а Петька, прячась за деревом, уже дожидался, когда она повернётся к нему левым боком.
Резкий короткий звук выстрела на мгновение заставил смолкнуть все мирные лесные голоса. Глухое жалобное мычание одиноко прозвучало в тревожной тишине. Раненая лосиха рванулась последним прыжком туда, где лежал лосёнок, и упала, почти коснувшись его головой. В последнюю минуту жизни мать помнила о детёныше и, умирая, старалась защитить его от опасности.
Петька в этом увидел лишь новую добычу.
– Ого-го! И телёнок ещё! Здорово! – Но на этом его радостный крик оборвался: что-то сильно толкнуло его в спину. Падая вниз лицом, он почувствовал, как резким рывком кто-то вывернул ему руки на спину и навалился сверху.
– Пусти! – хрипел Петька. – Пусти, тебе говорят. Не то плохо будет.
– Плохо-то будет тебе, ворюга, – отвечал Максим и тут же, лёжа на Петьке, ловко связал его руки приготовленным ремнём. – Я за тобой, подлая душа, с утра слежу, знал, чего ты добиваешься. Самую малость припоздал, беда-то какая!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?