Читать книгу "Она развалилась. Повседневная история СССР и России в 1985—1999 гг."

Моментальная зависимость[47]47
  Изготовление, сбыт и другие операции с наркотическими средствами и психотропными веществами преследуются по закону. Автор напоминает об опасности потребления наркотиков.


[Закрыть]

Нарколог Юрий Вагин о том, чем дышала перестроечная молодежь

В период с 1984 по 1990 год численность наркоманов, зарегистрированных Министерством здравоохранения СССР, выросла с 35 до 67 тысяч человек. В 1996 году число состоящих на учете наркозависимых в России составило 250 тысяч, а к 2006 году – уже 350 тысяч. При этом, по данным Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков, за тот же год реальное количество наркоманов по приблизительным подсчетам достигало 2 миллионов. Наркоманом считается и давний пользователь героина с опухшими венами, и задержанный полицией школьник, первый раз попробовавший марихуану.

Об эволюции наркотических предпочтений в России рассказывает кандидат медицинских наук Юрий Вагин, который напоминает, что употребление наркотиков крайне отрицательно сказывается на здоровье. Сейчас Вагин – доцент Пермской медакадемии, а в конце восьмидесятых он занимался исследованием любителей клея «Момент» – наиболее известного и пугающего средства изменения сознания тогда.

В восемьдесят шестом году я учился в медакадемии и параллельно работал медбратом в психбольнице. Как-то раз научный руководитель обратил мое внимание на то, что в больнице лежит большое количество подростков, которые любят дышать клеем «Момент», бензином, ацетоном и линейкой растворителей под номерами 645–647. Когда я заканчивал ординатуру и стал думать о кандидатской работе, то вспомнил пациентов больницы. Меня интересовали изменения психики, ведь мозг – это большая жировая лепешка, а все вышеперечисленные вещества жиры растворяют. Соответственно, если ты пропускаешь через мозг по пол-литра 646-го растворителя, то от него очень быстро ничего не останется. Мой научный руководитель советовал изучить этот феномен с точки зрения аддиктологии, науки о зависимости. Он выдвинул гипотезу, согласно которой это не болезнь, а психическая зависимость, в основе которой лежит нарушение межличностных отношений. Всё это я и подтвердил на 100 подопытных нюхальщиках клея.

– Меня весь день бьют и обижают. А я вечером залягу под кроваткой, нанюхаюсь, и ко мне приходят гномики. Они меня жалеют, сказки рассказывают. Они меня любят, – рассказывал парнишка из детдома.

– Ну ты же понимаешь, что дышать – плохо? – переспрашивал я.

– Понимаю, но вы разве можете предложить мне что-то лучше взамен?

Мальчиков для исследования у меня был вагон и маленькая тележка, а с девочками пришлось повозиться. Требуемое нашел в спецшколе под Москвой. В этом учреждении для криминальных девочек до 16 лет из 60 человек половина дышала. Руководство совершенно об этом не подозревало, пока не начался ремонт школы. Директор привлек к ремонту девчонок, у которых появился неограниченный доступ к лаку, ацетону и краске – в итоге они в чаду залезли на крышу и попадали с нее.

В девяносто четвертом году в Кудымкаре, тогда столице Коми-Пермяцкого автономного округа, поймали детей, которые три года жили в лесу. Из 15 человек только двое были мальчиками, которых содержали, чтобы они копали землянки и заготавливали дрова. Детей четырежды пытались поймать, а при облаве обнаружили занятные детали: печку-буржуйку и библиотеку – это они всегда забирали с собой. Среди книг обнаружили сказки «Винни-Пух и все-все-все», «Алиса в стране чудес», «Незнайка на Луне», «Малыш и Карлсон».

Это были любимые книги самой старшей – она с отличием окончила школу-интернат, но после того, как кинули с квартирой, стала бродяжничать. Однажды она вспомнила, как мелкие в детдоме дышали под кроватью, купила растворитель и сорганизовала в лес таких же, как она. Самая красивая девочка из группировки увлекала в кусты мужиков из города – их грабили, а на заработанные деньги покупали бензин, еду и новые книги. После трапезы коммуна топила в землянке буржуйку и начинала дышать, а самая старшая читала всем книгу. Дети рассказывали, как в состоянии опьянения встраивались в текст – к ним приходил ослик Иа вместе с Чеширским Котом.

В целом «Момент» – это подростковая форма злоупотребления. Как только появлялась возможность, зависимые переходили на другие вещества – более «престижные». Судя по опросам, клей нюхали в основном обитатели детских домов, беспризорники и солдаты, которые после гражданки лишились привычного алкоголя и сигарет в армии, а потому в поисках веселья искали альтернативу. Во время работы над диссертацией руководитель мне рекомендовал на месяц внедриться к бомжам на городскую свалку – вот обычный круг тех, кто употребляет ингалянты.

Информанты жаловались: клей им не нравился тем, что кайф недолгий. Проблема при вдыхании паров состоит в том, что когда дышишь с помощью трубочки или через кулек и доходишь до кондиции, то расслабляешь руки, а значит, перестаешь вдыхать и трезвеешь – это неприятно. Чтобы это предотвратить, в городе Березники, штаб-квартире компании «Уралкалий», изобрели знаменитую березниковскую кайфушу. Наркоманы стали покупать поролоновые туристские коврики и поливать их испарителем. Усевшись поудобнее, можно было смотреть мультфильмы по 3–4 часа. Правда, в этом случае мозг сгорал еще быстрее.

В девяносто четвертом году еще были люди, которые считали, что далеко не все подростки знают о таких способах интоксикации. Значит, об этом, считали подобные эксперты, не надо писать даже в негативном ключе, чтобы не создавать дополнительную рекламу. Ради любопытства я обследовал 600 подростков в районных школах Перми – только одна девочка не знала, что ингалянты можно использовать для опьянения. Меня же, в первую очередь, интересовало почему дети не используют клей повсеместно, ведь он и крайне доступен, и дает гораздо более интересный эффект, чем тот же алкоголь, купить который тоже не так легко несовершеннолетнему.

Звучит как реклама, но ингалянт дает и успокаивающий, и галлюцинаторный эффект сильного воздействия. Подростки, например, могли смотреть шикарные мультики эротического содержания – вместо покупки цветов и свидания было достаточно посмотреть накануне порнофильм, затем подышать, и вокруг начиналась полная визуализация голых женщин. Сегодня производители утверждают, что стали применять при производстве вещества, которые делают такое использование клея неприемлемым. Технически это было возможно еще в начале девяностых, но производители сопротивлялись, боясь потерять рынок.

Репутация – вот что сдерживало других опрошенных мною подростков от использования «Момента». В результате исследований выяснилось, что дети боялись стать маргиналами, которых осуждает большинство сверстников. Накуриться марихуаны – это повод похвастаться перед девчонками, дегустация отцовского коньяка ХО – это повод выпендриваться перед пацанами, но рассказ о том, как ты склонился над пакетиком с клеем, явно не из этой серии. Интересно, что продюсер поп-певицы Глюкозы утверждал в интервью, что познакомился с ней, когда она подсела на клей, и, чтобы отвадить ее, якобы пришлось нанять сотрудницу спецслужб для постоянного сопровождения.

В 1984–1990 годах в Перми была вспышка эфедрона – идею привезли из Одессы. Это обычное лекарство, благодаря которому с помощью нехитрых операций можно получить кайф не хуже, чем от кокаина. Непосредственно кокаин пришел в начале девяностых. В отличие от алкоголя это мощный стимулятор, который дает ясную голову, – то, что нужно для управления криминальным миром. Депрессия, психозы и инфаркт будут лишь потом. Вскоре все лидеры употребляли кокаин – только авторитет Якутенок сидел на героине и вскоре умер.

Героин начал распространяться в России лишь в нулевых и не воспринимался как что-то ужасное. Про него говорили: «Это не зер гуд, но почему бы нет». Если в соседнем Екатеринбурге местный криминал уже организовал центры по реабилитации для своих бойцов, то в Перми к этому не так негативно относились. Со стороны государственных институтов я не видел попыток как-то противодействовать наркотикам. Если честно, я вообще слабо себе представляю, что соответствующие органы хотели бы как-то улучшить качество жизни подконтрольного населения. Это вопрос в стиле «насколько вы беспокоитесь об уровне жизни тараканов на вашей кухне».

С девяносто пятого начались дискотеки и закрытые клубы, где кокаин получил дальнейшее распространение. В это время наркотик вышел за пределы криминальной среды и открыл дорогу в сердца молодежи. Чуть позже в города пришли экстази и марихуана. Сегодня изменилась структура употребления веществ – героина стало намного меньше, большинство сейчас предпочитает курительные смеси и траву От травы нет зависимости, как от героина, но в качестве бонуса идет страшный синдром потери мотивации. Она вызывает успокоение, и ничего не хочется делать. Отказ от желания развиваться – это явно не то, чего ждут от лидера ОПГ, поэтому ко мне нередко приводили криминальную элиту с такими зависимостями.

В голове нынешних пациентов я вижу то же самое, что и в головах наркозависимых в девяносто первом году. Люди начинают употреблять по той же причине, что 25 или 125 лет назад, механизм формирования зависимости остался прежним – это психические расстройства. Я работал и в госструктурах, и как частный врач, и в первом случае за помощью обращался кто попало, а индивидуально ко мне приходили в основном представители высшего класса и люди из криминала. Родственники зависимых как тогда, так и сегодня ничего не знают о наркотиках. Если родители грамотные, то у их детей нет зависимости. Если же люди начинают употреблять, это показывает, что родители безграмотные.

При лечении я стараюсь найти наиболее адекватного родственника, чаще всего это старший брат пациента. Его задача – поджечь землю под ногами зависимого, чтобы он бежал только в одном направлении – в направлении трезвой жизни. Его, как волка, надо гнать. Если волк сам не захочет выбежать из леса, то его можно заставить – поджечь лес с трех сторон. Так и жизнь наркомана: если ее поджечь, то под угрозой репрессии он пойдет к трезвости.

В моей практике было гигантское количество людей, которые самостоятельно смогли отказаться от зависимости. Есть море людей, включая друзей и родственников, которые в молодости принимали всё что угодно, в том числе тяжелые наркотики. Теперь они живут долго и счастливо, занимая свои места в истеблишменте и вообще никаких веществ не принимают. Да что говорить, действующий министр одной из областей на Урале – героиновый наркоман со стажем, который смог бросить.

Говорить про всплески наркомании невозможно, так как ни одному социологическому исследованию нельзя доверять. Дышали тысячи, но перестройка сама по себе не имеет никакого отношения к наркотикам. Так, литераторы Ги де Мопассан и Николай Гумилев дышали эфиром, а психиатр Фрейд всем рекомендовал кокаин. Да, героин, кокаин и трава стали распространены только после перестройки, но до них была культура употребления опиатов. Например, тот же музыкант Владимир Высоцкий активно сидел на всевозможных медицинских препаратах. Люди вовсю употребляли промедол, использовавшийся обычно для устранения боли после операции.

Вопрос не в распространенности наркотиков, а в том, как об этом говорят. Еще в девяносто четвертом, когда я писал диссертацию, эта тема была запрещена. Чтобы собрать литературный обзор, я ездил в Москву, где не без труда получил пропуск: вся литература по сексу и наркотикам была исключительно в спецотделе, и только находясь там, я имел право ее читать. Поэтому тема наркотиков настолько пропитана ложью, что сбор информации похож на ловлю в мутной воде.

Материал подготовил Дмитрий Окрест

Археология советской смерти

Социолог Сергей Мохов о перестройке в ритуальной сфере

Кусок хлеба на рюмке возле могилы, занавешенные зеркала, требования тишины на кладбище, массивные барельефы погибших мафиози – малая часть культуры похорон. Несмотря на все радикальные перемены в стране, ритуальная сфера практически не изменилась. Издатель журнала «Археология русской смерти» Сергей Мохов рассказывает о переменах на кладбище.

Между 1986 и 2016 годами – целая эпоха, но на кладбище не произошло радикальных изменений. В сравнительном ключе советская эпоха по сравнению с царскими годами гораздо серьезнее изменила ритуальную сферу. При первых большевиках государство пыталось подмять под себя похоронные ритуалы, попутно рекламируя кремацию и отменив ранги захоронения. После Великой Отечественной войны, когда смерть пришла в каждую семью, первоначальные планы изменились, и долгие годы похоронная сфера никак нормативно не регулировалась. Если мы хотим понять, как советский человек чувствовал себя без принуждения, то его надо изучать в реалиях кладбища, где у него была фактически полная свобода. Пока героев войны и партии хоронили с почестями, на остальных не обращали никакого внимания.

Советская повседневность уникальна тем, что главенствующей практикой стал бриколаж, когда абсолютно всё можно сделать своими руками. Мусора в СССР не было, например, пакет можно постирать, а в журнале «Сделай сам» всегда были сумасшедшие идеи для всего, что захочешь. Были и инструкции, как самим делать памятники: авторы рассказывали, как выбрать подходящий камень, как лучше заливать форму. В рамках полевых исследований понимаешь, что Россия из-за своих объемов обладает большим набором локальных практик захоронения, однако всегда вид памятника зависит от бытовых условий. Если в поселке был цех или завод, который делал, например, жестяные коробки, куда можно было вставлять фотографии, то весь поселок так и хоронил и ставил их на могилы.

– Почему красите оградки голубой краской? – спрашиваю информантов во время полевых исследований.

– Это чистый и невинный цвет. Это цвет Богородицы, – отвечают мне.

По ходу разговора же выясняется, что такой выбор продиктован простой доступностью и кражей с местного завода. Только в 1979 году публикуется «Инструкция о порядке похорон и содержании кладбищ в РСФСР». Это первая с 1918 года инструкция на данную тему: авторы детально прописали то, где должен стоять памятник и как должен лежать венок. Впрочем, вся регламентация осталась на бумаге, зато в Центральной России стали появляться магазины хозяйственного обслуживания.

По всему Союзу граждане смогли приобрести унифицированные мраморные надгробия. Их делали и раньше, но в основном из мраморной и гранитной крошки – отливали их местные умельцы.

Родственники стали активно заменять прошлые надгробия, поэтому мрамор появился даже у тех, кто умер в шестидесятых. Материал добывали в Карелии и на Донбассе. Отличить можно, если присмотреться к выбитым в мраморе буквам: на украинских надгробиях из-за количества железа в породе надписи со временем зеленеют.

СССР – это атеистическое государство, но христианские кресты существовали на кладбищах всегда. Тогда их делали из обрезков труб – стилизовали под кованые, но до конца столетия кресты не стали массовыми. В то время были распространены красные звезды – их делали по наводке парторга, где работал умерший. Если изначально звезды были только на могилах участников войны, то потом их лепили буквально всем. В восьмидесятые их стало гораздо меньше – появились простые гражданские памятники из мрамора с фотографией, фамилией и годами жизни умершего.

В девяностые у производителей был ограниченный выбор. Были, например, гробы с крестами – их предлагали, потому что все продавцы хотели насытить рынок товарами с христианской символикой. Когда спрашиваешь, почему делают именно тот или иной вид памятников, обычный ответ: «Большинство хочет подешевле да попроще». Советское кладбище – жуткая эклектика, и это хорошо иллюстрирует фильм «Смиренное кладбище».

Вместе с тем после перестройки на погостах появились сектанты, сатанисты, готы – по большому счету это единственный способ протеста против традиционных вещей. Тусовки в склепах, свастики на могилах – это шокирующая общество вещь, которую человек делает, чтобы выразить свой протест.

Но ни в сектантах, ни в появившихся вместо звездочек крестах не стоит искать глубокую семиотику – вот взять оградки, которые кто-то воспринимает как возможность огородиться от мертвых. Сельские погосты царской России, согласно донесениям священников, в ходе всеобщей инвентаризации выглядели так, как рисовал Саврасов и другие передвижники: завалившиеся кресты, запустение, неухоженное пространство. В начале XX века оградки были невысокими. Тогда деревенская культура предпочитала поминать покойников коллективными причитаниями и плачами.

К семидесятым оградки начинают набирать рост. На сельских кладбищах ограда была нужна, чтобы не заглядывал скот. Вместе с переселением в города сельские жители взяли с собой и свои привычки – те же скамейки во дворах появились как память о посиделках соседей перед домом. В девяностые оградки уже становятся заборами. Их стали активно ставить и поддерживать в хорошем состоянии, чтобы застолбить под будущие захоронения место, где уже лежат родственники. После развала работники кладбищ перепродавали землю, если за могилами никто не ухаживал. Например, сотрудники Рогожского кладбища стирали надпись, а если за год ничего не менялось, то начинали предлагать участок. Ради подтверждения внимания люди носили цветы не только на могилы родни, но и соседям.

В период 1985–1995 годов изменения носили спонтанный характер. Увеличилось количество смертей молодых людей при деньгах, появилась социальная стратификация на кладбищах, разделение на хорошие и плохие места. Всё это способствовало рыночным отношениям и последующему беспределу в плане распределения мест. Безусловно, неформально это и раньше существовало, но в девяностые такие вещи стали продвигаться в разы агрессивнее.

С одной стороны, из-за обнищания населения советский бриколаж продолжал быть популярен вплоть до нулевых, когда его сменили памятники из пластика с мраморными наклейками. С другой – появляются братские могилы, аллеи с памятниками бандитам. У меня самое раннее воспоминание с кладбищем связано с бабушкиной деревней под Дмитровом – здесь мы гуляли, играли, бегали от привидений.

Руки в брюки, кожанка, иномарка – вот и вся атрибутивность того, каким был человек. Похороны остаются единственной возможностью самопрезентации в условиях абсолютной фрустрации и невозможности самоутверждения. Не только бандитам или богачам делали здоровые памятники – сотрудники похоронных служб рассказывали, что пенсионеры откладывают долгие годы, отказывая себе в еде, чтобы потом их похоронили по-царски. Будущие постояльцы погостов еще при жизни массово заказывают себе памятники и тщательно изучают эскизы и оформление, чтобы это выглядело более репрезентативно.

Своим видом памятники обязаны мастерам, которые умеют только так и не иначе. Например, коллеги изучали Кимры, бывшие главным перевалочным пунктом героина в Центральной России. В городе торчал подавляющий процент молодежи, большинство из них, естественно, умерли. С тех пор в Кимрах невероятное количество граверных мастерских, и отсюда заказывают даже с соседних областей. Мастера работают в едином стиле, потому что это наиболее удобный вариант.

При этом качество надгробий и материала принципиально не изменилось – всё осталось на достаточно примитивном уровне. Сегодня много памятников делается в Китае, где в каталоге товаров стили разделены на «азиатский», «европейский» и «русский». Местные фирмы внимательно отслеживают, что как выглядит, а потом копируют. «Мерс», церковь и березка – вот и вся квинтэссенция девяностых. Но эпоха меняется: на Даниловском кладбище новые могилы выглядят вполне по-европейски – газон, пихты, лампадки.

В СССР не было понятия частной собственности – ты общался с представителем местных властей и сам копал могилу, а в это время Вася со столярки по твоему заказу делал гроб. С конца восьмидесятых появился рынок, и многие ринулись делать бизнес на кладбище, а прежняя неформальная схема стала испытывать давление, в регионах сопротивление оказывали дольше. Ритуальный рынок в девяностые – это целиком советское наследие с намеком на свободный рынок. До 1996 года, когда приняли федеральный закон «О погребении и похоронном деле», всё регулировалось нормами брежневской эпохи. Новый закон снял ответственность за организацию ритуальной сферы с центра и закрепил советскую практику – нижестоящим сказали: «Как хоронили, так и продолжайте».

Полномочия по исполнению закона делегировались местным органам исполнительной власти. На местах поняли, что для регистрации кладбища нужен дополнительный бюджет, управляющая компания и официальный план кладбища, который соответствовал бы инструкциям Санэпидем и Минстроя. В итоге всё оставили как есть – в результате большая часть кладбищ не стоит даже в кадастровом учете, официально их нет. Это приводит к неприятным последствиям: например, ведут трассу через кладбище, где люди лежат веками, но ни в каких картах данных нет. Юридически кладбища в регионах – это самовольные захоронения, то есть мы опять видим в абсолюте традицию бриколажа.

Итогом федерального закона стало появление в Москве уникального института – государственного унитарного предприятия «Ритуал». Это госучреждение, которое монопольно занимается коммерческой деятельностью. Недавно на его территории – на Хованском кладбище[48]48
  Расположено к югу от МКАД. Является крупнейшим некрополем Москвы по площади – 197,2 га, в ближайшее время планируется расширение. В мае 2016 года здесь произошла потасовка: с одной стороны – вооруженные арматурой мигранты из Средней Азии, с другой – уроженцы Кавказа с огнестрельным оружием. В драке участвовало несколько сотен человек, трое погибло.


[Закрыть] – случилась перестрелка. Это продолжение дележа. ГУП заведует всем: от обработки тела и бальзамирования до памятников и работы землекопа. Экономически подготовка тела – это самое выгодное в этом бизнесе. При этом с советских времен нет никакой институционализации – в регионах ты просто отдаешь без чеков деньги моргу, а тебе без документов труп.

– Почему не разберетесь? – спрашиваю сотрудников прокуратуры.

– Неудобно же, они ведь помогают хоронить. Зачем в горе лезть к людям?

На все услуги у ГУП с 1996 года астрономические цены, в регионах схожие истории. Здесь до сих пор сплав традиций и интересов бандитов и чиновников, поэтому рынок почти полностью теневой; силовиков, кстати, в этом деле нет. Сейчас планируют сделать частные кладбища, когда человеку дают в аренду на 99 лет участок, а он легализует объект и тем самым снимает головную боль с государства. Это планируют осуществить после принятия нового закона, тогда ГУП «Ритуал» раздербанят. Они всячески отбиваются – следовательно нельзя исключать повторения Хованского побоища.

Материал подготовил Дмитрий Окрест