Читать книгу "Она развалилась. Повседневная история СССР и России в 1985—1999 гг."

Подготовка отстранения[63]63
  Мятеж подняли глава нацгвардии Тенгиз Китовани, руководитель «Мхедриони» Джаба Иоселиани и сам Тенгиз Сигуа. Победу на звиадистами удалось достичь благодаря поддержке российских войск. Отдельные выступления сторонников свергнутого президента продолжались до 1998 года.


[Закрыть] началась в октябре девяносто первого – у нас было не больше трехсот людей с оружием. Министр обороны, как он позже мне признался, несколько раз просил дать приказ разоружить оппозицию – потребовалось бы не больше суток. Но Гамсахурдия не приказывал, боясь предательства собственных солдат.

С начала боевых действий 22 декабря в Доме Правительства, где был штаб президента, под ружьем находилось 3600 человек. В итоге каждый день по сто человек убегало из штаба, и каждый день оппозиция только укреплялась – в конце декабря президент выступил по ТВ, где признался, что чувствует потерю поддержки. К тому моменту погибло свыше сотни человек. Большую роль в отстранении сыграли «Мхедриони»[64]64
  Название парамилитаристской группировки переводится как «всадники» или «рыцари». Их возглавлял театровед и вор в законе Джаба Иоселиани, автор четырех романов и шести пьес. Насчитывалось около двух тысяч бойцов, они обожали носить черные очки. После боевых действий в Абхазии и Осетии стали официально называться Корпусом спасателей. В 1995 году отряд обвинили в связях с мафиози и расформировали.


[Закрыть] – эту неофициальную организацию добровольцев создали под патронажем Шеварднадзе еще в восемьдесят девятом году. Несмотря на превентивный арест руководства, бойцы активно выступали против президента, но в народе их не любили.

Когда ситуация стала слишком сложной, Гамсахурдия неоднократно звонил мне – он соглашался на наши предложения. На третий день переговоров через замглавы МИД договорились, что Звиад полетит в Батуми, где правивший в Аджарии Абашидзе готов был всех принять. Однако супруга отговорила, хотя сопровождение и самолет уже были готовы. Ошибка Гамсахурдии была в том, что он надеялся на огромную поддержку населения. В свое время главу Азербайджана Абульфаза Эльчибея хотели арестовать, но он вернулся в свою деревню, и тысяча людей на две недели окружила его дом, чтобы воспрепятствовать такому сценарию.

Как только 7 января Гамсахурдия покинул Грузию, уже на следующий день Шеварднадзе был готов приехать – на правление его пригласил Госсовет, состоявший из тех, кто отстранил Звиада. Эдуард боялся в России ареста, так как с Борисом Ельциным сложились плохие отношения. Как мне сказал Борис Николаевич, когда его снимали с должности[65]65
  Имеется в виду снятие Ельцина с должности первого секретаря Московского городского комитета КПСС в 1987 году.


[Закрыть], в Политбюро хуже всех на него ополчился именно Шеварднадзе. Российский президент, конечно, это запомнил.

После его отъезда в феврале девяносто второго в Чечню к Джохару Дудаеву я со Звиадом больше не виделся, но у нас были нерегулярные телефонные переговоры. Через два месяца жизни в Грозном он тайно прислал ко мне своего представителя с просьбой поспособствовать эмиграции. Я обещал помочь и попросил посланника срочно узнать, куда именно собирается патрон. Тогда ведь чеченцы воевали за абхазов против грузин – Звиад, видимо, чувствовал какое-то несоответствие и хотел покинуть чеченцев.

Я планировал решить проблемы через МИД РФ, с чьим руководством хорошо общался, – ведь тогда у Грузии еще не было дипотношений с другими странами. Через месяц в Швейцарии я встречался с премьером Чехословакии. Он сообщил, что из Хельсинки в Прагу приезжал представитель Гамсахурдии, просивший принять бывшего президента, но чехословаки отказали – так же, как и финны. Супруга Гамсахурдии противилась эмиграции, возможно, из-за этого он и решил вернуться в Грузию.

Партизанские вылазки против нового президента стали активными весной девяносто второго. Война бушевала по всей стране, но самым ярким моментом стали не какие-то сражения или засады, а когда Шеварднадзе по телевидению рассказал о звонке Ельцина. Тот предложил разделить страну на западную со столицей в Кутаиси для Гамсахурдии и восточную со столицей в Тбилиси для Шеварднадзе. И это было вполне реально. Возможно, именно поэтому с того дня первого президента стали активно преследовать – по заданию Шеварднадзе была даже создана специальная группа. Гамсахурдию никто не поддержал – поэтому ему пришлось переезжать с места на место и бродить по лесу. Охрана говорит, что тот сам решился на самоубийство 31 декабря 1993 года, спустя 99 дней после возвращения на родину. Но я не верю и считаю, что его могли убить.

Пока грузины воевали друг с другом, Абхазия и Осетия стали де-факто самостоятельны. В общем, потеря нами этих территорий – это вина Шеварднадзе, который очень боялся Москвы и старался ей не перечить. Например, в свое время из Азербайджана перевели в Сухуми самый сильный российский полк, который 10 лет воевал в Афганистане. Никто ничего не знал – даже я, хотя я был премьером. Звоню российскому министру обороны ругаться, а он: «Зачем вы так со мной? Это ваш президент просил перевести». Оказалось, что так оно и есть.

Шеварднадзе, еще будучи первым секретарем ЦК Грузии, всегда безукоризненно выполнял директивы центра. В России плохо к Шеварднадзе относились, так как считали главным виновником объединения Германии и вывода оттуда войск. Да, он был министром иностранных дел, и его подписи стояли под соответствующими документами. Но пару слов в его защиту: по заданию Горбачева в санатории на венгерском озере Балатон на две недели заселили 14 крупных экономистов соцблока – они должны были посчитать, сколько ФРГ ради объединения должна заплатить русским. Я видел и другие документы – такое же задание дали советским экономистам. Обе группы пришли к выводу, что цена вопроса – 200 млрд дойчмарок. Горбачев же самолично предложил заплатить лишь 15 млрд, а все шишки упали на Шеварднадзе.

По правде сказать, ни с одним, ни с другим мне не было комфортно работать – оба не годились к такой работе. Гамсахурдиа – литератор, ну откуда ему знать, как государством управлять, ведь даже небольшим предприятием никогда не командовал! Мало кто помнит об обоих президентах в позитивном ключе. Зато грузины до сих пор сожалеют о гибели Коставы, так как он был честным и сильным человеком. Хотя кто знает, как он бы себя показал – он так же не имел никакого опыта руководства, за исключением журнала «Грузинский язык и литература в школе».

Интервью брал Дмитрий Окрест

Кровавый Душанбе

Пресса о гражданской войне в Таджикистане

Гражданская война в Таджикистане, жертвами которой согласно общепризнанным подсчетам стало 600000 человек, то есть почти каждый девятый житель страны республики (население которой в 1990 году составляло около 5,3 миллиона человек), – один из примеров того, как после распада СССР бывшая среднеазиатская республика с огнем и кровью встраивалась в новую региональную реальность. Близость Афганистана, уже не первый год существовавшего в режиме гражданской войны, а также активная и малоскрываемая вовлеченность в происходящее Узбекистана и России превращали события в Таджикистане в конфликт, так или иначе затрагивающий всю Центральную Азию.

Как ни странно, но реалии десятых годов XXI века могут дать гораздо больше образцов, с которыми можно сравнить таджикские события начала 1990-х. Примеры распада авторитарных светских режимов и начала на территории контролируемых ими стран гражданской войны с участием исламистов теперь для нас более представимы. Таджикистан в начале 1990-х двинулся по принципиально схожему пути. То, что итоговый результат отличался от наблюдаемых ныне печальных итогов некоторых из арабских революций, разумеется, объясняется множеством причин. Однако одна из них – это характер постсоветского общества, а также и то, что сам конфликт возник на фоне фактически не завершенного распада прежде единой страны. В этот момент, даже после официального признания независимости Таджикистана, на его территории продолжали сохраняться силовые структуры, не подчинявшиеся напрямую ни одной из сторон конфликта (прежде всего, 201-я дивизия и пограничные войска), и этот фактор в дальнейшем сыграет очень важную роль в общем ходе гражданской войны.

В ожидании перемен. Душанбе. 1990 год. Из личной коллекции Салима Аюбзода

Впрочем, тогда – в 1990-е – для разворачивающихся событий приходилось срочно выбирать парадигмы описания, используя поначалу язык, описывающий привычные советские реалии и перестроечные принципы политической жизни, а позже понимая, что по получающимся схемам понять происходящее очень трудно. Мы можем проследить за этим по материалам в центральных московских СМИ, которые в 1991 и 1992 году как могли старались составить картину происходящего.

Поводы для сравнений дают некоторые другие особенности развития событий в Таджикистане в начальный период 1990-х. В частности, одним из важных механизмов давления на власть в Душанбе были массовые политические митинги, проводившиеся в течение нескольких недель осенью 1991 и весной-летом 1992 года. При этом в 1992 году в центре Душанбе на соседних площадях противостояли друг другу два митинга – оппозиционный и поддерживающий действующие власти.

Осенью 1991 года люди вышли на площадь, протестуя против недавно проведенных выборов – правда, в данном случае выборы проходили в Верховном Совете Таджикистана, где исполняющий обязанности президента Таджикистана Кадриддин Аслонов был отправлен в отставку, а на его место назначен Рахмон Набиев. Это решение оппозиция в Таджикистане посчитала незаконным и начала митинговать.

Оппозицию в Таджикистане, как кажется, на всем еще официально не прекратившим существование СССР было принято называть демократической. Для Таджикистана, впрочем, это обозначение было если не условным, то, во всяком случае, не исчерпывающим. Практически с самого начала активной деятельности политической оппозиции в республике заметную роль в ней играли сторонники политического ислама, далеко не во всем придерживающиеся демократических убеждений. Впрочем, оппозиция по отношению к КПСС, а также республиканской Коммунистической партии (после августа 1991 года ее попытались переименовать в социалистическую, но, кажется, это название продержалось недолго и осталось лишь в некоторых официальных бумагах) была в те годы достаточным признаком «демократичности» (наряду с участием в движении представителей местной интеллигенции). Этим термином пользовались, не особенно вдаваясь в детали.

В Таджикистане борьба с «коммунистами» на тот момент имела и еще одну дополнительную региональную специфику. Фактически она означала выступление против партийных функционеров, представляющих Ленинабад (ныне Худжанд) – выходцы именно из этого региона на севере Таджикистана на протяжении многих десятилетий занимали ведущие посты в республиканской компартии (а значит, и в руководстве Таджикской ССР), и партийные структуры могли считаться, прежде всего, ленинабадским ресурсом.

Рассказывая о событиях в Таджикистане, где роль столкновения кланов была весьма велика, невозможно обойтись без краткого описания основных противостоящих сил. Разумеется, такое описание будет очень приблизительным и объяснит далеко не все, тем не менее оно нужно для выведения некоторых закономерностей.

Разные части территории нынешнего Таджикистана еще во времена Российской империи находились в разных режимах управления. Область вокруг Ходжента (нынешнего Худжанда, в советское время переименованного в Ленинабад) была еще в 1886 году включена в состав Туркестанского генерал-губернаторства и управлялась русскими властями. Большая же часть других регионов Таджикистана до начала двадцатых годов оставались в составе Бухарского эмирата, признавшего вассальную зависимость от России, но сохранявшего внутреннюю автономию. Вовлеченность Ходжента в экономическую жизнь империи – а соответственно, уровень промышленного развития и образования населения – была заметно выше, чем у регионов, находившихся в составе эмирата. Восточная Бухара считалась отсталым регионом даже в рамках Центральной Азии. Значительная часть Памира также управлялась русскими властями, впрочем, здесь шла речь скорее о военном контроле, без вмешательства в местную жизнь – этот край был слишком далек и труднодоступен, чтобы управлять им как-то иначе.

На проспекте Ленина в Душанбе в 1990 году. Из личной коллекции Салима Аюбзода

Бухарская элита была по своей культуре таджикской – как во многом таджикскими были и города Бухара и Самарканд. Однако таджикские жители Самарканда имели гораздо больше общего со своими узбекскими соседями, чем с соплеменниками из далеких горных аулов. Позже, уже после установления советской власти, Таджикская автономная республика была образована в составе Узбекистана и включала в себя Памир и области Восточной Бухары. Во многом из-за отношения к новому образованию как к стране далеких горцев идея отделиться от большого и богатого Узбекистана ради бывшей Восточной Бухары действительно встретила мало понимания у бухарцев, самаркандцев и тех, кого можно было бы назвать таджикской элитой.

Далее, по мере того как ташкентское руководство взяло курс на узбекизацию общественной и культурной жизни, оставаться привязанным к Узбекистану на подчиненных позициях уже не казалось столь удачным выбором. Однако изменить ситуацию было уже непросто. К тому же, создавать отдельную союзную республику в пределах границ горной автономии фактически означало, что будущее образование сохранит свое зависимое и подчиненное положение по отношению к Ташкенту. В ходе долгих споров с участием союзного руководства, где фигурировали в том числе и призывы отделить от Узбекистана Самарканд и Бухару, в 1929 году Таджикистан добился статуса союзной республики. Границы Таджикистана были расширены, однако не за счет Самарканда. В качестве компромисса в состав республики оказалась включена Ленинабадская область. Таким образом, Ленинабад, население которого было смешанным, оказался присоединен к Таджикистану скорее из экономических и культурных соображений. В составе республики должна была находиться относительно развитая промышленная область. Географически область была отделена от остального Таджикистана и уже поэтому находилась на особом положении. Со временем, однако, именно Ленинабад стал главным поставщиком кадров республиканского партийного руководства (что отчасти также объяснялось промышленным уровнем региона и относительно большим уровнем образования его населения). Разумеется, не стоит говорить о том, что власть ленинабадцев была безраздельной – для сохранения своих позиций и стабильного руководства республикой они должны были предлагать приемлемые условия и представителям других областей. Как обычно бывает в случае, если речь заходит о договоренностях региональных кланов, в них существовали те, кто получал наибольшие выгоды, и те, кто считал себя обделенным. Возможное нарушение равновесия почти неизбежно должно было привести к борьбе между разными региональными силами за пересмотр прежних порядков.

Традиционно ленинабадскому (ходжентскому) клану необходимо было поддерживать союзнические отношения с кланом Гиссарской долины, где располагалась столица Таджикистана Душанбе. Однако условием такого союза было подчиненное положение гиссарцев (что потенциально могло побуждать их на то, чтобы добиваться более выгодных условий альянса). В роли отодвинутых от политических и экономических рычагов чувствовали себя представители Гармских районов на востоке Таджикистана. Этот относительно удаленный от центра регион был мало затронут индустриализацией и в советское время считался одним из оплотов традиционного ислама в Таджикистане (в нем, в частности, было довольно много неофициальных мечетей – обычно они существовали под видом чайхан, куда в определенные дни по вечерам приходили «свои» люди для молитвы и изучения ислама). Также на большее представительство в республиканских структурах активно претендовали памирцы, жители Горно-Бадахшанской области, наиболее удаленного и отсталого региона Таджикистана. Как ни странно, именно среди выходцев из этой области наблюдался наивысший процент лиц с высшим образованием. Учеба оказывалась одним из немногих доступных бадахшанцам социальных лифтов. При этом практически никто из получивших диплом не стремился вернуться в Бадахшан. Так в Душанбе образовывалась особая прослойка памирской интеллигенции (впрочем, следует учитывать и то, что на огромной территории Горного Бадахшана проживало и проживает около 3 % населения Таджикистана).

Кулябский регион (в настоящее время – Кулябская зона Хатлонской области) на юге Таджикистана долгое время пребывал вне серьезной борьбы кланов. Представители этого аграрного хлопководческого региона не претендовали на серьезные позиции во властных структурах и были в целом лояльны Ленинабаду, предпочитая концентрировать влияние на региональном уровне (кулябцы были, впрочем, заметно представлены в органах безопасности, что в дальнейшем сыграет свою роль в событиях гражданской войны).

Особое место занимал Курган-Тюбинский регион (сейчас также часть Хатлонской области). Вахшская долина, расположенная в этом регионе, была достаточно пестра по этническому составу (там проживало немало узбеков и представителей локальных тюркских народностей). Область также была важным центром миграционных потоков, направляемых в регион советскими властями для крупных сельскохозяйственных и индустриальных проектов. В результате таджикское население области также представляло разные регионы – кулябский, гармский и памирский. Смешения между этими потоками не происходило, а интересы пересекались. Это делало регион потенциально конфликтогенным, что в полной мере проявилось в начале 1990-х.

Перестройка и последующее крушение СССР означало автоматическое ослабление Ленинабадского клана вместе с подрывом позиций республиканской компартии, которая была одним из главных ресурсов его влияния. Коммунисты, точнее, коммунистическое руководство, теперь становилось объектом узаконенной критики. А значит, следовало искать новые способы закрепления собственных позиций.

Следует отметить, что уже в середине 1980-х годов партийное руководство Таджикистана начало задумываться об уязвимости своих позиций и предпринимать маневры по выстраиванию новых договоренностей с региональной номенклатурой. Тогда с приходом на пост первого секретаря ЦК КП Таджикистана Кахора Махкамова (как и почти все его предшественники – выходца из Ленинабада) многие важные посты были перераспределены в пользу представителей Гарма и Горного Бадахшана. В частности, Госплан республики возглавил гармец Бури Каримов, а министром внутренних дел стал представитель Памира Мамадаёз Навджуванов. Однако сохранить равновесие надолго не удалось. И одной из причин неудач стало появление и активная деятельность оппозиции – теперь договоренность с региональной партийной номенклатурой не означала устранения главных угроз нестабильности. На власть и влияние стали претендовать другие общественные силы. Первым сигналом стали беспорядки в Душанбе в феврале 1990 года. Волнения в городе начались из-за слуха, связанного с другим региональным конфликтом – погромами армян в Баку в январе 1990 года. Тогда в Душанбе начали говорить, что квартиры в возводимых новостройках будут в первоочередном порядке предоставляться армянским беженцам. 11 февраля это стало поводом для многотысячного митинга у здания ЦК компартии Таджикистана. Уже к вечеру митинг перерос в уличные беспорядки с требованием отставки республиканского руководства. 13 февраля власть фактически потеряла контроль над городом, 14 февраля под давлением митингующих Кахор Махкамов и другие члены республиканского руководства подписали заявление о своей отставке. При этом в качестве возможного преемника стал называться Бури Каримов, начавший переговоры с представителями митингующих. От их лица в это время начали выступать активисты уже сформировавшихся в Таджикистане оппозиционных групп, в частности, движения «Растохез». Сложно сказать, чем бы кончились эти переговоры, однако вскоре в город были введены армейские подразделения, которые, в том числе силой оружия, подавили беспорядки. Отставка Махкамова была немедленно переиграна. Зато Бури Каримов был лишен всех постов и вынужден был покинуть Душанбе. «Растохез» в течение долгих месяцев назывался в республиканской прессе организатором беспорядков. На какое-то время ситуация стабилизировалась. Однако события августа 1991 года, нанесшие окончательный удар по позициям КПСС, не могли не привести к новому раунду борьбы за власть в Душанбе. Теперь республиканское руководство было обвинено в поддержке ГКЧП. О том, какие основания имелись для подобного обвинения, сказать сложно. Кахор Махкамов всего лишь не выступил с однозначным осуждением комитета. Однако в те дни подобное обвинение было легитимным поводом потребовать устранения той или иной не устраивающей кого-то во власти фигуры. И правило это соблюдалось на всем пространстве от Львова до Кушки.

К осени 1991 года в Таджикистане уже имелись оппозиционные структуры, способные выступить с подобным обвинением. Одним из них стало уже упоминавшееся выше движение «Растохез» (Возрождение). Его генезис во многом напоминает различные «движения в поддержку перестройки», образовывавшиеся в других союзных республиках. Его первоосновой стал молодежный клуб «Ру-ба-Ру» («Лицом к лицу»), возникший в 1988 году в Душанбе как дискуссионное студенческое движение, курируемое местным комсомолом. Само движение «Растохез» в 1989 году возглавил сотрудник института экономики АН Таджикистана Тохир Абдуджаббор. Сама эта структура, постулирующая ценности национального возрождения, объединяла, прежде всего, национальную интеллигенцию. Однако определенную роль в движении играло местное студенчество, что создавало потенциал для радикализации. В 1991 году была зарегистрирована Демократическая партия Таджикистана. Ее возглавил Шодмон Юсуф, бывший коммунистический парторг Академии Наук Таджикистана и выходец из Гарма. Партия, несмотря на свою национальную ориентацию, первоначально не была ярко националистической, в ее состав входили представители разных национальностей. В 1991 году, еще не будучи зарегистрированной, ДПТ даже выступала с инициативой создания конфедерации демократических партий Советского Союза и призывала провести объединительную конференцию в Душанбе.

Еще одной оппозиционной силой в Душанбе стала Исламская партия возрождения Таджикистана. Формально на тот момент данная структура считалась филиалом общесоюзной Партии Исламского возрождения (ее съезд был проведен в Астрахани в июне 1990 года, в нем, помимо прочих, принимал участие Гейдар Джемаль), однако фактически в Таджикистане партия действовала самостоятельно. У истоков этого движения стояли религиозные диссиденты, не связанные с официальным мусульманским духовенством, такие как Саид Абдулло Нури (получивший религиозное образование внутри верующей семьи) или Давлат Усмон. Многие представители партии были выходцами из Гарма, где позиции ислама были традиционно сильны, либо представляли гармские семьи, переселенные в Вахшскую долину. Впрочем, радикализм политического ислама на тот момент также не стоит переоценивать. Эти движения делали лишь первые шаги.

Так или иначе, 30 августа 1991 года сессия Верховного Совета Таджикистана под давлением оппозиционеров принимает решение об отставке президента Таджикистана Кахора Махкамова, якобы поддержавшего ГКЧП. Обязанности президента возлагаются на председателя Верховного Совета Кадриддина Аслонова.

Аслонов был выходцем из партийной номенклатуры Гарма. Тем не менее в новых условиях стал близок к оппозиционной среде, где было достаточно много его земляков. Уход Махкамова в отставку стал лишь первым актом в разыгрываемой борьбе за власть. Далее следовало развивать успех. И Аслонов под давлением требований оппозиционных партий решается на радикальный шаг. 21 сентября издается указ президента Таджикистана о роспуске Таджикской коммунистической партии и национализации ее имущества. Решение было зачитано Аслоновым на массовом митинге оппозиционных сил, организованном «Растохезом», Демократической партией Таджикистана и другими оппозиционными структурами. В тот же день председатель Душанбинского Горисполкома Максуд Икромов издал указ о сносе памятника Ленину на площади Озоди (бывшая площадь Ленина). Так, Таджикистан создал один из первых на территории СССР прецедентов по сносу памятника Ленину на фоне массовых митингов.

Запрет компартии лишал ленинабадцев главной структуры, контролируя которую они осуществляли власть в республике. Шаг был слишком серьезным ударом по их позициям, чтобы остаться незамеченным. Кроме того, сам запрет компартии, а тем более снос памятника Ленину в условиях Таджикистана 1991 года, где далеко не всё население было настроено антикоммунистически, оказались очень неосторожным шагом. На защиту компартии и Ленина люди тоже были готовы выйти на площадь. Митинг по призыву запрещенной указом и. о. президента компартии начался вокруг постамента снесенного памятника уже 23 сентября. Собравшиеся держали в руках лозунги «Нет Вандализму», а также «Мы за консолидацию демократических сил в республике».

По крайней мере, в некоторых лозунгах митингующие соблюдали определенные каноны, принятые на митингах периода перестройки во всем Советском Союзе. В тот же день более серьезные события развернулись в Верховном Совете, собравшемся на чрезвычайную сессию. Аслонов, издавший указ о роспуске компартии, был обвинен в превышении полномочий (что было формально бесспорно) и немедленно смещен с поста председателя Верховного Совета. Перед этим он выступил с покаянной речью, объявив, что чувствует свою вину за подписание указа и не имеет отношения к «варварскому акту» сноса памятника Ленину. На пост спикера был практически единогласно выбран Рахмон Набиев. Набиев также был представителем Ленинабада и соперником Махкамова в борьбе за власть. Он уже возглавлял компартию республики в 1982–1985 годах, однако был смещен – утверждают, что причиной была невоздержанность первого секретаря в употреблении спиртного. Так или иначе, с 1986 года он занимал явно опальную должность главы республиканского общества охраны природы. Фактически ленинабадский клан аппаратно восстановил контроль над высшим государственным постом республики.

Однако занятие высоких кресел в тот момент вовсе не означало возможности управлять происходящим в республике или хотя бы в ее столице. Верховный Совет своим решением 23 сентября объявил о чрезвычайном положении в Душанбе, а также о назначении президентских выборов на 27 октября. Однако соблюдать режим чрезвычайного положения никто не собирался, милиция, подчиняющаяся памирцу Навджуванову, сохраняла нейтралитет, а на площади Озоди вскоре собрался новый митинг – на этот раз митинговали «Растохез» и Демпартия Таджикистана, которые обвинили Набиева и в целом коммунистов в государственном перевороте. Этот митинг стал проходить в постоянном режиме. Митингующие требовали возвращения Аслонова, отставки Набиева и запрета компартии.

Митингующие при этом явно апеллировали не только к Душанбе, но и к Москве, которая оставалась источником легитимности хотя бы на символическом уровне. В частности, на постаменте снесенного памятника Ленину был установлен портрет Михаила Горбачева. А на здании Горисполкома, который поддержал митингующих, был вывешен российский флаг.

Сами митингующие представляли происходящее как протест против «коммунистического переворота» и апеллировали к «демократическим властям» в Москве. Причем не особенно разбираясь, к Горбачеву или к Ельцину лучше в данном случае апеллировать. Между прочим, на митинг в Душанбе ездили и демократические политики из Москвы. Борьба с «реакционерами» воспринималась как общее дело.

27 сентября в Душанбе приезжал Николай Травкин – на тот момент народный депутат СССР и РСФСР, а также председатель Демократической партии России. Поскольку участники митинга представляли Демократическую партию Таджикистана, Травкин проявил солидарность с их требованиями и также заявил об антиконституционном перевороте в республике.

На площади Ленина в Душанбе в 1991 году. Из личной коллекции Салима Аюбзода

Митинг при этом имел свой пресс-центр и фонд помощи. Заведовал им имам одной из сельских мечетей Косим Рахмонов. Для участников организовывалось питание. В общем, применялись те стандартные организационные меры, которые в нулевых годах в России будут считаться признаками инспирированного извне и организованного по западным технологиям «Майдана».

В Таджикистане проявилась закономерность, характерная для многих других союзных республик – русскоязычное население в большинстве своем принципиально устранилось от участия в общественном противостоянии и смотрело на новую оппозицию с большой дозой недоверия. Отчасти в этом были виноваты беспорядки февраля 1990 года. Однако в Таджикистане, если судить по ряду публикаций тех дней в российской и местной прессе, оппозиционеры предпринимали попытки привлечь русскоязычное население на свою сторону. Об этом, в частности, писали корреспонденты «Независимой газеты» Олег Панфилов (впоследствии сблизившийся с таджикской оппозицией и работавший на контролирующимся оппозиционерами телевидении, в нулевые годы он переехал в Грузию и стал пылким сторонником Михаила Саакашвили) и Игорь Ротарь. В целом, газета, скорее, сочувствовала оппозиции, хотя корреспонденты, работавшие на месте, осознавали возможные драматические последствия развития событий.

24 сентября в материале «Неокоммунизм или Ислам» Игорь Ротарь изложил свое мнение: демократическая оппозиция не сможет победить в Таджикистане, поскольку большинство сельского населения с трудом понимает ее взгляды. А единственной реальной альтернативой бывшим коммунистическим функционерам могут оказаться лишь исламские движения. Он же отмечал: «Большинство русскоязычного населения – яростные противники таджикских демократических движений: понятия «местный демократ» и «националист» для них нередко тождественны». Также он заметил еще одну особенность, которая в дальнейшем будет проявляться и в других республиках: русскоязычные жители поддерживали коммунистические движения и символику, видя в них гарантию от местной национальной стихии, к которой они относились с опаской. В частности, он приводит высказывание анонимного русского жителя Душанбе: «Я убежденный антикоммунист, но для меня лучше, чтобы этот проспект носил имя Ленина, а не, скажем, Исламской революции».

Правда, Олег Панфилов в репортаже от 26 сентября, озаглавленном «10 тысяч человек митингуют на центральной площади Душанбе», наоборот, писал о том, что русские в митинге участвовали: «В отличие от февральских митингов прошлого года русские не только выступают, но и приходят на митинг целыми группами и поодиночке, чтобы посмотреть на то, что раньше их пугало, а точнее, чем пугали их официальные источники информации республики».

В материале о митинге Михаила Лебедева, опубликованном в душанбинской «Народной Газете», упоминается жалоба одного из участников митинга, гармского учителя Мунавара Мунаварова, что «русское население не идет на площадь, мало идет», там же Михаил Лебедев отмечает, что «действительно, недостатка в лозунгах, призывающих русских, русскоязычное население на митинг, на площади нет. Как нет недостатка и в призывах не страшиться идти на митинг».