Читать книгу "Она развалилась. Повседневная история СССР и России в 1985—1999 гг."

После разногласий мы всей компанией ушли от Лимонова и в Музее Маяковского организовали Евразийский университет, где я читал курс лекций про информационную войну и пиар. Всё это денег не приносило, деньги надо было найти где-то в лесу, и вскоре Дугин нашел такой лес. Он стал воздействовать на известного олигарха Александра Таранцева, владельца фирмы «Русское золото»[32]32
  «Русскому золоту» принадлежало полдюжины столичных рынков, сеть модельных агентств, бутиков, рыбхозов, ювелирных магазинов. Работающий при компании аналитический отдел обеспечивал своими заключениями Госдуму и Совет Федерации. Компанию неоднократно обвиняли в неуплате налогов и контрабанде.


[Закрыть]. Он просидел под домашним арестом в США, и ему нужно было изменить такой имидж, по-другому себя подать. Мы пришли туда параллельно с «черным вторником» девяносто восьмого. На собеседовании обещали 2000 долларов – платили вдвое меньше, но это меня не расстраивало.

«Мы расширяем свой бизнес в России, потому что ставим на ее возрождение. Русское золото – это русские люди», – под таким слоганом стали развивать рекламную стратегию. Вот проводили люди Таранцева фестиваль против наркотиков – пишем тексты, поддерживаем иконописные мастерские, снимаем сюжеты. Немало денег было вложено в Храм Христа Спасителя. Продвигали спонсированный Таранцевым мультфильм «Незнайка на Луне» – нередко всё делали в полном чаду, в измененном сознании. Был у него свой «Всемирный русский канал», вещавший на Европу, – предтеча сегодняшнего пропагандистского канала Russia Today. Для рекламы телеканала сняли крестный ход с колокольни, пририсовали логотип и лозунг «Главное богатство России – люди!» Я чувствовал себя настоящим героем пелевинского «Дженерейшн Пи»: Литинститут, реклама, психоделики, магия и спиритическая связь с Че Геварой.

Мы были генеральным спонсором Петербургского экономического форума в Таврическом дворце – туда приезжал глава МВФ. Я ради этого даже купил в секонд-хенде подержанный пиджак, на работе же ходил в самодельной майке Eat the rich с Лениным и скрещенными костями. С тех пор в трудовой книжке осталась запись «аналитик-стилист», следующая – «Ультра. Культура», и никаких других нет. Все эти интриги и политтехнологии девяностых – это явно не тот период, которым стоит гордиться. Я чувствовал, что моя жизнь – это цепь компромиссов, оправданность которых вызывает перманентные сомнения. Выйдя из офиса «Русского золота», я ехал в протестный лагерь шахтеров, требовавших отставки Ельцина, и рассказывал им о Мао Цзэдуне. У меня было определенное расщепление. К тому времени перед глазами стоял пример Андрея Исаева, который после профсоюзов стал выступать сначала за социальноориентированный бизнес, потом стал важным человеком у Юрия Лужкова, которого в истеблишменте считали левым за разговоры об экологии и вреде корпораций. В итоге сейчас Исаев в «Единой России».

Я же стал придумывать коллекции костюмов «тюрьма» и «власть» для известного стриптиз-клуба «911» по мотивам философа Делёза и книги «Надзирать и наказывать» Фуко. Костюмы шила моя тогдашняя жена, которая работала реставратором тканей в музее Кремля. Параллельно я делал вкладку «Евразийское вторжение» в «Завтра», потом антиглобалистский сайт Anarch.ru. В целом рекламировать шоколадные конфеты и водку так же легко, как и придумывать политические лозунги типа «Наши МИГи сядут в Риге!» Впрочем, мне до сих пор стыдно за авторство этой имперской кричалки.

Я никогда не был политическим зомби и понимал, что прежде всего нужно создать атмосферу. Но у оппозиции была очень бедная драматургия. Мне хотелось, чтобы это было в кайф, как наркотик. Я придумал и сделал красивый пятиметровый баннер «Капитализм – дерьмо!», вызвавший всеобщий экстаз на Первомае в девяносто четвертом, а через 10 лет я повторил этот успех в Париже на антиглобалистском форуме, где русская делегация вышла на марш с моим огромным транспарантом «Капитализм – это каннибализм!» Человек должен был знать, как прикольно будет на митинге – черные маски на лицах, подожженное чучело буржуя, драки с ментами, витрины вдребезги, разрисованные стены.

Это особенное чувство, когда тебя вместе с твоей девушкой забирают менты за уличный файтинг, сажают в клетку до выяснения, ты глубоко целуешь ее в этой клетке и чувствуешь во рту вкус крови, не понимая, твоя это кровь или ее. Политическая деятельность не должна быть занудной тягомотиной, которой мы вынуждены нехотя отдавать кусок жизни. Эти размышления мы, конечно, конвертировали в нацбольскую эстетику. Я занимался этим прежде всего ради эстетизации собственной жизни. Нас часто показывали по телевизору, и я мог спокойно сказать в интервью, что наша группа выступает за легализацию наркотиков и оружия, хотя может и решения такого общего не было. Сейчас маски на митингах запретили, и для меня это был привет из девяностых, ведь я первый ее надел в России на митинге в девяносто четвертом, что попало во все новости.

Ту маску мне привезли друзья из берлинского магазина «Всё для революции». Как автор дюжины книг про радикалов, один из основателей «Фаланстера», редактор издательства «Ультра. Культура» и участник многих антиглобалистских событий могу сказать, что магазина «Всё для революции» в Москве в ближайшее время не появится. Дело не только в политических причинах – в Европе всё-таки это результат шестьдесят восьмого года и городской герильи типа RAF. В России само общество не готово создать и принять подобный проект, здесь нет резервации для леваков, прогрессивной культурной политики государства и осознания того, что торгующие книгами и водкой магазины должны платить разную аренду.

В девяностые происходил передел советского пирога, рождался класс капиталистов, весь постмодернистский хаос следовал из политэкономии, и поэтому прохановщина была на краю. Газета «Завтра» была для тех, кто не вписался в капитализм, кого не взяли в долю, кому осталось только молиться, чтобы так было не всегда. В нулевые уже всё поделили, и наступила другая эпоха, когда отдельные представители буржуазии могут, конечно, сталкиваться лбами, но классовая структура уже есть. Эпоха большого дележа сменилась эпохой охраны поделенного и, соответственно, сменился и культурный климат, политическая риторика, спрос на постмодернистскую игру упал, а спрос на консерватизм наоборот резко вырос.

Это не Проханов чего-то добился от системы, это не Лимонов стал конформистом – просто Путин теперь присоединился к ним. Их риторика стала нужна власти в силу другой стадии развития периферийного капитализма, ведь все заводы и пароходы уже поделены. Теперь нужен консерватизм для сохранения нового классового расклада – тут и канонизация царя, и «возвращение» соседских земель, и реабилитация Сталина. Лимонов еще в девяносто шестом году говорил: давайте в Крым привезем какие-нибудь трупы, обвиним во всем татар и начнем там русскую революцию против Украины. Но это звучало тогда, как чисто художественный бред, сценарий авангардистского фильма – сценарист Сергей Курехин подумывал написать оперу с таким сюжетом.

Говоря про девяностые, я часто вспоминаю истории из серии «и жив остался, и есть, что вспомнить». В феврале девяносто пятого в одних трусах художник Александр Бренер боксировал на Лобном месте, наносил удар за ударом в воздух и кричал: «Ельцин, выходи!» Я с парапета Лобного махал черным флагом и выкрикивал: «Выходи, подлый трус!» Прилетают менты, начинается винтеж, художник кричит: «Он играет только в теннис!» Или еще картинка из девяностых: я решаю не ночевать сегодня в нацболовском бункере и поздно вечером уезжаю домой, а в пять утра мне звонит бункерфюрер Макс и говорит, что наш подвал взорван – вся мебель и стекла в щепки. Организаторов не нашли.

Моя сегодняшняя работа в книжном магазине «Циолковский» – это вид дауншифтинга, но это идеальная работа. Я здесь работаю 22 часа в неделю, зато это отличный повод, чтобы заявить в любом культурном месте: «Да, я простой кассир-продавец, и вот что я вам, интеллигентам, сейчас скажу». Да я даже до сих пор не приватизировал квартиру, в которой живу, – не сделал первый шаг к минимальной буржуазности. Не хочу стать потенциальным рантье, пусть даже самым мелким, но всё же буржуа, который начнет думать: «Вот придут левые и всё отберут». Терять должно быть нечего, тогда и руки развязаны, и сознание свободно.

Материал подготовил Дмитрий Окрест

Свои среди чужих

Депутат Андрей Захаров о защите Верховного Совета в 1993 году

О конституционном кризисе в 1993 году, быте защитников Белого дома и чувстве исторического момента рассказывает депутат Верховного Совета Андрей Захаров, один из немногих демократов, который выступил против указа президента Ельцина. Сейчас Захаров – доцент Российского государственного гуманитарного университета, редактор журнала «Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре».

С девяносто второго года я со всё большим подозрением относился к Борису Ельцину и инициативам его команды. Меня как человека демократических убеждений раздражало, что президент явно стремится к узурпации власти. Каждый его шаг отдавал желанием устранить с политической арены всех, кто думал иначе. В парламенте Ельцин и его люди вызывали отторжение даже не из-за политических заявлений, а спорами о приватизации. Кремль через своих немногочисленных депутатов фактически требовал карт-бланш на проведение приватизации госсобственности без всякого контроля.

Уже летом девяносто третьего после чрезвычайного съезда и провала импичмента президенту депутаты ожидали развязки, поэтому мы даже отменили свои отпуска. Ощущение надвигающейся опасности было у многих: шла активная полемика в печати, громко обсуждали в гостях. Многие еще тогда предполагали, что будет попытка силового разрешения, но в моем круге не было людей, которые искренне верили в возможность активного противоборства с применением оружия.

Да, у нас перед глазами были события девяносто первого, тогда ведь тоже танки были в столице. Но предполагалось, что тот путч нельзя сравнивать с возможной развязкой нынешних отношений между президентом и Верховным Советом. В девяносто первом году восстали люди, которые не имели никакой электоральной легитимности: это были очевидные реликты прошлого, которых никто никуда не избирал. Два года спустя оказалось, что выбранная народом одна ветвь власти легко пойдет против выбранной народом другой ветви власти.

Я был в депутатской группе «Согласие ради прогресса», и многие коллеги оттуда – будущие «яблочники» – называли действия Ельцина страшной неизбежностью. Они считали необходимым всеми средствами остановить красно-коричневых и боялись возвращения в СССР. Мои товарищи не раз спрашивали, что я как человек демократических взглядов делаю в этом красно-коричневом гадюшнике. Но это был мой долг отстаивать демократию в условиях, которые неблагоприятны для демократии. Да, среди защитников Верховного Совета было множество политических хулиганов и безумцев, но все предыдущие годы Ельцин целенаправленно оголял депутатский корпус, когда всех заметных и способных забирал в Администрацию Президента, как, например, Сергея Филатова[33]33
  Первый зампред Верховного Совета, в дальнейшем руководил Администрацией Президента и Экспертно-аналитическим советом при Президенте. «Когда в середине сентября президент показал мне проект [указа № 1400], я сразу сказал ему, что это опасная и неподготовленная затея, последствия которой просчитать трудно. Ведь было непонятно, как к такому развитию событий отнесутся регионы, армия, интеллигенция», – из интервью С. Филатова «Ленте.ру» 2015 года.


[Закрыть].

21 сентября 1993 года Ельцин указом № 1400 объявил о роспуске парламента и выборах в новый. Конституционный Суд признал указ незаконным. Белый дом взяла в осаду милиция, а его защитники окружили себя баррикадами. Первая линия обороны состояла из ведомственной охраны Верховного Совета. Они остались на стороне депутатов, а потом их также арестовали и, как говорят, избивали и издевались. Потом была линия из вооруженных штатских. Подозреваю, что на определенном этапе им раздали стволы, которые хранились в управлении охраны. Мне это было непонятно, так как я всегда считал, что у парламента только два доступных оружия – трибуна и микрофон. Депутат перестает быть депутатом, когда у него в руках автомат.

Из дневника Захарова от 23.09.93: «„Президент растоптал Конституцию”. Под таким заголовком вышла „Российская газета”, ее запретили на следующий день».

До самой Рочдельской улицы, где находится «Трехгорная мануфактура»[34]34
  В дни Декабрьского восстания 1905 года фабрика стала главной базой рабочих дружин, здесь собирали оружие и взрывчатку.


[Закрыть], тянулась нейтральная полоса. С нашей стороны построили импровизированные баррикады из колючей проволоки, арматуры и всякого хлама. Меня поражало, насколько происходящее напоминало события с другой планеты. При этом если идти в сторону Арбата, то там была обычная жизнь, стояли коммерческие ларьки и повседневность чувствовалась во всем. Пахло кровью, пахло гражданской войной, но обществу всё это было абсолютно до фонаря.

Из дневника Захарова от 25.09.93: «Судя по мемуарам очевидцев, в октябре 17-го в Петрограде было примерно то же самое: народ лузгал семечки, а несколько десятков вооруженных людей захватили резиденцию правительства».

Ближе к станции метро «Улица 1905 года» со стороны лояльных Ельцину войск растянули противопехотную спираль Бруно. Там дежурил ОМОН, а за их спинами стояла дивизия Дзержинского[35]35
  Отдельная Краснознаменная орденов Ленина и Октябрьской Революции мотострелковая дивизия особого назначения имени Дзержинского Внутренних войск МВД СССР вела свою историю от московского гарнизона, в задачи которого входила охрана высших лиц Советского государства. С 1980-х годов в ней служили исключительно русские, украинцы и белорусы.


[Закрыть]. Линию разграничения можно было пересекать, чем мы и пользовались – на грудь вешали депутатские значки, в руки брали побольше агитационных материалов и шли беседовать с военнослужащими, пытаясь переагитировать. Этому никто не препятствовал, и офицеры легко вступали в контакт с нами.

– Да что мы вообще тут делаем? Конечно, нас используют, но мы ведь подчиняемся приказу, – говорили осаждающие.

– Стрелять будете? – неоднократно спрашивал.

– Ни в коем случае! Никогда этого не будет, даже не можем себе представить, как на такое решатся.

Логистика жизнеобеспечения Верховного Совета лежала на депутатских комитетах, обычные граждане свой быт обустраивали самостоятельно. В последние дни депутаты перешли на поочередные ночевки. У меня был кабинет на втором этаже, окна смотрели на стадион «Труд». Свой кабинет скромных размеров я делил еще с одним депутатом. На ночь сдвигали два стола, стелили подручное и так вот засыпали. В здании пропадало электричество, не работали ни канализация, ни буфет – приходилось таскать с собой бутерброды. Лучше всего те события описаны в книге «Записки из Белого дома» журналистки «Коммерсанта» Вероники Куцылло. До 28 сентября еще пускали по удостоверениям депутатов, сотрудников аппарата и журналистов. Потом доступ был закрыт полностью – ходили разговоры о тайных тропах. Это лучше знали все эти партизаны-баркашовцы[36]36
  Александр Баркашов – основатель «Русского национального единства», насчитывающего в те годы около 15 тысяч человек. В Верховном Совете, по словам Баркашова, находилось 168 вооруженных соратников РНЕ. После серии расколов в организации Баркашов в 2000-е годы стал монахом Истинно-православной церкви.


[Закрыть], а я с ними не хотел поддерживать отношений.

Ночью мы вели не задушевные разговоры, а пытались прорвать информационный вакуум. Телефоны работали интересно: мы не могли звонить, а вот нам – могли. Поэтому и вели беседы с местными советами и журналистами, которых интересовала наша точка зрения на конфликт. Региональные органы власти почти везде, за исключением Петербурга, приняли заявления, в которых либо осуждали агрессию, либо требовали примирения. Осудила действия президента и администрация Амурской области, от которой я избирался, – за это губернатора потом сняли с поста.

Из дневника Захарова от 26.09.93: «Во всей округе отключили телефоны-автоматы. Чтобы позвонить домой, нужно пройти полгорода».

Несмотря на настроения в регионах, победили те, кто смог аккумулировать в Москве вооруженные группы, пусть и немногочисленные. Это обычная структура революции, когда в многомиллионной стране ее судьбу решает в столице буквально несколько наиболее активных тысяч человек. Мы всё время конкурировали за факсовые аппараты, чтобы иметь возможность рассылать информацию. Тогда ведь информационная картинка российских СМИ стала крайне однобокой. Пропаганда телеканалов – все эти домыслы, докручивания, откровенное вранье – была такой же, как последние два года после присоединения Крыма. Когда я возвращался домой и включал телевизор, то ужасался тому, насколько велика разница между экраном и происходящим на самом деле.

Так всё продолжалось до 3 октября. В тот день по телевизору я увидел знаменитое столкновение на Крымском мосту, когда протестующие смяли колонны ОМОНа, а затем сняли блокаду с Белого дома. Я сразу собрался на работу, но сперва вышел на разведку к Красной площади со станции «Площадь Революции». Подошел к милиционеру и предъявил удостоверение с просьбой доложить обстановку, а в ответ: «Да он [Ельцин] улетел на вертолете в Завидово, его тут нет». Затем я поехал до «Арбатской», там на выходе всюду следы свежего погрома, движения практически нет, милицейские машины с открытыми капотами и отломанными дверями, прямо на мостовой валяется огромное количество касок и щитов, из здания СЭВ торчит задница грузовика – сразу почувствовал, что здесь творится история. Дежурный на перекрестке говорит: «Всё кончилось, митинг уже у Верховного Совета». Там собралось около семи тысяч человек – Александр Руцкой ручкой машет, Руслан Хасбулатов что-то вещает.

В кабинете попытался навести элементарный порядок, но услышал предложение штурмовать Останкино. Было ощущение, что допустили серьезную политическую ошибку – это означало безусловную вооруженную эскалацию. Вскоре приходят новости, что у телецентра бой – помчался домой, который буквально в сотнях метрах от места событий. На выходе с «ВДНХ» вижу трассирующие пули, навстречу бегут люди с криками: «Не ходи туда – там убивают». В ту ночь мои малолетние дети засыпали в холле без окон под звук автоматных очередей. Под перекрестным огнем погибло много случайных людей. Постфактум некоторые называли это провокацией и видели здесь конспирологию, мол, как группа вооруженных людей свободно проехала полгорода. Но нельзя экстраполировать Москву-2016 на то время, ведь это был совсем другой город, где автоколонна автоматчиков не встряла бы в пробке, как сегодня.

4 октября наступила новая реальность. Мне было понятно, что рухнули все надежды и все победы, которых мы добивались с восемьдесят пятого. По телевизору показывали танки, которые с набережной стреляли по Белому дому. Говорят, что у авторов этой инициативы были трудности с набором желающих – интересно, как замотивировали. Сомневаюсь, что танкисты были убежденными ельцинистами. На расправу с парламентом вышли смотреть тысячи зевак, хотя прежде они жили своей жизнью. Вот такие психологические особенности российского обывателя. От Верховного Совета у меня осталось несколько раритетов: картонная карточка для голосования с печатью и книга «Принц и нищий» из библиотеки, погибшей в огне после обстрела.

После разгрома по служебному адресу пришла повестка из Генпрокуратуры, но я был кандидатом в депутаты Госдумы и воспользовался правом не приходить. Затем получил повестку уже из региональной прокуратуры: мне сказали, что я вне статуса свидетеля или подозреваемого, а наша встреча – это лишь опрос. Интересовались, держал ли я оружие 3–4 октября, а под конец прокурорский работник спросил: «Можно я распишусь в подписном листе на ваше выдвижение?» Во время избирательной кампании нас не считали неудачниками, мол, ну что с вас взять, ведь уже вас раз разогнали. Наоборот – у людей была озлобленность из-за того, что Кремль решился на такую операцию. Параллельно мы в рамках кампании активно агитировали против одобрения новой конституции. Владимир Шумейко[37]37
  Тогда первый зампред правительства.


[Закрыть] называл это нарушением избирательного голосования, но плевать мы на него хотели. В итоге в регионе новая конституция, несмотря на фальсификации, не прошла – прокуратуру заставили пересчитать бюллетени, но в общей электоральной копилке наша маленькая победа ничего не решала.

Крымский мост в Москве. Прорыв демонстрантов к Белому дому 3 октября 1993 года. Фотография предоставлена Ельцин Центром

В итоге я избрался в Думу: могу сравнить возможности депутатов до и после путча. Выступая на пленарном заседании в Верховном Совете, я высказался против создания налоговой полиции – мне казалось, что спецслужб уже достаточно и нет нужды в дополнительной вооруженной структуре еще и при налоговой службе. Тогда мне позвонили налоговики и настоятельно попросили о встрече: пришли два человека, которые убеждали, что опасения напрасны. Или вот другой странный по нынешним временам пример: планируемый к строительству космодром «Восточный»[38]38
  В апреле 2016 года с космодрома «Восточный» состоялся первый, успешный пуск. Строительство сопровождалось коррупционными скандалами и забастовками рабочих из-за длительных задержек зарплаты.


[Закрыть] находился на территории, от которой я избирался, но население переживало за окружающую среду в случае пуска. От космических войск пришли тоже два господина, которые деликатно выложили свои аргументы. Иными словами, шла нормальная лоббистская работа исполнительной власти с законодателями. Сейчас такое можно увидеть только в американском сериале «Карточный домик».

Если в 1991–1993 годах мы практиковали реальное разделение властей, то потом без вмешательства исполнительной власти мы были не в состоянии решить ни одного вопроса. Нас лишили возможности парламентерского расследования и увольнения нерадивых чиновников. Если Верховный Совет имел возможность вызвать на трибуну любого министра и попросить отчитаться за свою работу, то Думу превратили в ведомство Администрации Президента. Именно администрация отвечала за депутатов – начиная от материальных вопросов их обеспечения и заканчивая размещением в «доме-книжке» на Арбате, совершенно неприспособленном для работы парламента.

Ельцин своими действиями застопорил российскую демократию. Новая конституция – это банальное воспроизведение царской конституции 1905 года с всемогущим первым лицом и декоративным парламентом. При этом можно увидеть преемственность – провели селекцию законопроектов Верховного Совета и некоторым из них дали путевку в жизнь. Например, я разрабатывал закон о порядке вхождения нового субъекта в Российскую Федерацию: о нем вспомнили после войны в Грузии в 2008-м, но реализовали уже с Крымом в 2014-м.

На чрезвычайном съезде в девяносто третьем году председатель Конституционного Суда Валерий Зорькин дал однозначную оценку: «Речь идет о госперевороте». Он как будто мои собственные мысли озвучил. За это его уволили, но теперь он занимает ту же должность и пишет очень странные тексты в «Российской газете». Пожалуй, это единственный участник тех событий, кто сменил свое мнение о произошедшем. Все из партийных активов, если не выпали, то вписались в систему под старыми вывесками. Например, как борец с тоталитарным режимом Геннадий Зюганов, которому до сих пор очень удобно быть в оппозиции. Это он хорошо показал, когда КПРФ сдала выборы в девяносто шестом году.

Уже постфактум очевидно, что девяносто третий год – это историческая развилка, которая привела к выстраиванию в России монархической системы и увенчалась в конечном счете господином Путиным. Все прочие развилки – выборы в 1996 и 2000 годах – были порождением изначальной ошибки силового подавления несогласных. Когда говорят про идеальную сегодняшнюю конституцию, то нельзя забывать, как поступили с предыдущей – отсюда очевидны причины нынешнего наплевательского отношения к основному закону и его регулярным изменениям. Этого можно было бы избежать одновременными выборами президента и депутатов.

Мы многого не знаем, поэтому до сих пор нет детального осмысления той эпохи – события мелькают эпизодически, то тут, то там. То в сериале «Бригада» в виде грузовиков, из которых торчат руки убитых, то фоном для романа Виктора Пелевина «Generation „П”».

Материал подготовил Дмитрий Окрест