Читать книгу "Она развалилась. Повседневная история СССР и России в 1985—1999 гг."

Ставки сделаны, ставок больше нет

Несколько слов о президентских выборах 1996 года

В апреле 1996 года десять миллионов человек достали из почтовых ящиков газету, на которую не подписывались. Многополосное, цветное (почти невозможное качество по тем временам) издание называлось «Не дай Бог». Бог не должен был допустить победы коммунистов.

К президентским выборам 1996 года Ельцин пришел с рейтингом, который колебался где-то в районе нуля, периодически достигая отрицательных величин. Даже у Явлинского шансов стать президентом было больше, чем у Ельцина. Но явным фаворитом гонки был, конечно, Зюганов.

Сегодня КПРФ – битая жизнью и почти беззубая «оппозиция его величества». В середине 1990-х годов всё было иначе. За коммунистами стояли не просто десятки миллионов сторонников. За Зюганова были «красные директора» крупнейших промышленных предприятий. Руку Зюганова держали «красные губернаторы». Партия власти «Наш дом Россия» в Думе сидела на своих 15 % и ничего не могла противопоставить фракции КПРФ и ее вассалам: вместе с «Народовластием» и аграриями у коммунистов была почти половина парламента.

И самое главное, Зюганову вообще ничего не надо было делать. Ельцин уже сделал всё сам: срыл стены, катапульты пустил на растопку, а армию отправил мародерствовать. Второй год шла война в Чечне, и каждый день матери получали похоронки на своих сыновей, которых Ельцин послал усмирять Кавказ. В пустых цехах закрытых заводов гулял ветер, а их работники годами стояли на бирже труда, потому что так решил Ельцин. В северных городах свет отключали целыми кварталами через каждые два часа – так сделал Ельцин. Врачи и учителя сидели без зарплаты, которую в это время съедала инфляция. И в этом тоже был виноват Ельцин.

Зюганов должен был победить не потому, что его любили, а потому, что Ельцина ненавидели почти все. И даже те, кто не хотел возвращения коммунистов, были готовы голосовать за кого угодно: врача Федорова, штангиста Власова, водочного короля Брынцалова – за любого, чья фамилия не Ельцин.

Всех последовательных сторонников еще действовавшего президента в начале 1996 года можно было собрать на одном не очень большом пароходе. Но это были большие люди с большими деньгами, которым было что терять. Они заплатили за газету «Не дай Бог», которая каждую неделю обрушивала на десять миллионов человек качественнейшую антикоммунистическую пропаганду. На страницах газеты Зюганова ругали Пьер Ришар и Никита Михалков, в каждый номер вкладывался постер с карикатурой на Зюганова, а в конце был обязательный антикоммунистический кроссворд. Самый лучший разгадчик кроссвордов премировался путевкой в Чехию.

Они заплатили музыкантам. Десятки рок– и поп-звезд давали концерты под лозунгом «Голосуй или проиграешь». На некоторых Ельцин самолично пускался в пляс. Только крупнейшим СМИ не надо было специально платить, они и так были за президента: он дал им все.

И большие деньги смогли победить ненависть. Хотя до сих пор высказываются довольно аргументированные сомнения в чистоте этой победы. В первом туре Ельцин набрал 35 %, а во втором победил с более уверенным результатом в 54 %.

Главным соперником Ельцина был председатель КПРФ Геннадий Зюганов, бывший член Политбюро ЦК КП РСФСР, созданной в 1990 году. Зюганов смог позиционировать КПРФ как единственную преемницу КПСС и шел с лозунгами реставрации Советского Союза. В первом туре он совсем немного отстал от Ельцина и получил 32 % голосов, а во втором разрыв усилился, Зюганов проиграл его, получив 40 %. Тогда Зюганов уже возглавлял фракцию КПРФ в Госдуме (крупнейшую на тот момент в парламенте), и продолжает это делать до сих пор.

Александр Лебедь, генерал, получивший известность за заморозку вооруженного конфликта в Приднестровье, был темной лошадкой (главной его задачей было оттянуть голоса у Зюганова). Он выступал в амплуа «сильной руки», человека, который наведет порядок. Он получил 14,5 % и после выборов окончательно стал политиком федерального уровня. В частности, Лебедь подписал окончившие Первую чеченскую кампанию Хасавюртовские соглашения. В дальнейшем генерал стал главой Красноярского края и погиб в авиакатастрофе.

Выборы 1996 года были президентским дебютом Григория Явлинского, который набрал 7 %. Явлинский разрабатывал проекты экономических реформ при позднем Горбачеве и раннем Ельцине, но в дальнейшем покинул правительство. Политикой он занялся в 1992 году и на президентские выборы шел от объединения «Яблоко» (буква «Я» в этом слове и означает «Явлинский»). Долгое время Явлинский руководил фракцией «Яблоко» в парламенте.

Владимир Жириновский ненамного ухудшил свой результат по сравнению с выборами 1991 года, получив почти 6 %. После выборов он вернулся к карьере лидера фракции ЛДПР в Государственной Думе.

Святослав Федоров, известный офтальмолог, выдвигал свою кандидатуру с социал-демократической программой, но получил меньше 1 %. После выборов он продолжил врачебную деятельность, погиб в авиакатастрофе в 2000 году.

Михаил Горбачев, бывший президент СССР, попытался вернуться в большую политику, но он уже не был интересен ни сторонникам дальнейших реформ, ни сторонникам возвращения в СССР. Как и Федоров, он набрал меньше одного процента. Это была последняя крупная попытка Горбачева заняться политикой, хотя в дальнейшем он пытался реализовать несколько социал-демократических проектов.

Еще один социал-демократ, инженер Мартин Шаккум запомнился лишь тем, что обещал «властную вертикаль». Он не набрал и полпроцента, зато в дальнейшем неизменно оказывался в Государственной Думе. Он и сейчас там, во фракции «Единая Россия».

Знаменитый тяжелоатлет Юрий Власов оказался никудышным политиком. На выборы 1996 года он представил программу, выдержанную в духе русского национализма, но набрал с ней всего 0,2 % и с политикой завязал.

Меньше всех получил самый богатый (по официальным данным) кандидат Владимир Брынцалов, водочный и фармацевтический король. Его кампания отличалась эпатажем: например, за него агитировали металлисты из группы «Коррозия металла». Позже Брынцалов неоднократно выставлял свою кандидатуру на выборах в Государственную Думу и один раз даже смог стать депутатом.

В выборах 1996 года планировал принять участие и нынешний кемеровский губернатор Аман Тулеев, но он в итоге снял свою кандидатуру, успев получить несколько сотен голосов в ходе досрочного голосования.

Евгений Бузев

Борьба за зеленое счастье планеты[39]39
  Материал впервые опубликован на сайте Furfur.me.


[Закрыть]

Радикальные экологи о ельцинской вольнице

«Мать Земля умирает, потому что ее убивают, и у тех людей, которые ее убивают, есть имена и адреса», – пела в начале нулевых одна из московских панк-групп. Точечная работа по адресам злопыхателей, которые совсем не думают об экологии, – вот чем в основном занимались экологи, которых коллеги в пиджаках называли радикальными, а полицейские – террористами. Краткая история движений, которые в девяностые поджигали и блокировали, чтобы не допустить скорого наступления экологического апокалипсиса.

Несмотря на кажущееся пацифистским название, постсоветское поколение экологов «Хранители радуги» таким не было: захваты приемных директоров АЭС, шипование деревьев, оккупация труб вредных заводов. Также рукопашная с оплачиваемыми предпринимателями в розовых пиджаках и гопотой и вечные палаточные стояния напротив объектов, представляющих опасность для природы.

У истоков стояло «Движение за создание партии зеленых», которое начало массовые экологические выступления в 1988 году в Поволжье. Житель тогда еще не переименованного Горького Сергей Фомичев основал зеленое издательство «Третий путь» (не путать с одноименной книгой Бенито Муссолини). Идея Фомичева была проста как пять копеек: позади неудавшийся опыт социализма с ГУЛАГом и уравниловкой, впереди брутальный капитализм с транснациональными корпорациями и обществом потребления, однако есть еще один вариант – анархическая кооперация. Впоследствии из «Хранителей» выросла крупнейшая анархическая организация России в лице «Автономного действия», а сам Фомичев стал писать славянское фэнтези, где в главных ролях были Соловей-Разбойник и кикиморы.

Секрет успеха «Хранителей радуги» был прост: недовольные, уже как-то организовавшиеся жители звали на помощь, приезжали городские неформалы, вставали в авангард, агитировали еще не определившихся бабок и шли на штурм с хоругвями, кричалками, песнопениями и транспарантами. Успех кампании в Касимове, некогда пожалованном Петром I своему шуту, вскружил голову «Хранителям». После остановки строительства завода по переработке электронного лома на берегу Оки в 1998 году они решили замахнуться ни много ни мало на федерацию автономных коммун в отдельно взятом районе Рязанской области.

Начали с малого: приобрели для коммуны несколько домов, устроились работать в школу и Д К, попутно рассказывая, что скоро грядет как минимум Царство Божие. Впрочем, быстрее приехал патриарх Алексий, в результате милиция заблокировала выезд, а окончательно точку во взаимоотношениях с местным населением поставил панк-фестиваль. Хедлайнером кутежа выступила панк-группа «Пурген», из столицы выдвинулись сотни неформалов, цветные ирокезы повергли аборигенов в шок.

«Эта полулегальная, официально не зарегистрированная организация так называемых радикальных зеленых декларирует применение ненасильственного террора. В ее состав входят в основном молодые люди, не нашедшие себя в бизнесе или не ушедшие в криминал. Образовательный уровень выше среднего», – из объективки отделения рязанского УФСБ «В отношении движения „Хранители радуги”» от 1998 года.

Вспоминает подмосковный участник движения Владимир Укроп:

Свое прозвище я получил еще в школьные годы, сейчас оно звучит, правда, довольно двусмысленно. Короче говоря, я любил эпатажно выглядеть: одевался во всё зеленое, даже покрасил ирокез в изумрудный цвет. Весь эколагерь был пропитан духом солидарности и взаимопомощи. Там я впервые испытал на себе радость коллективных действий и приобрел первый опыт борьбы за права и человеческое достоинство.

О лагере я узнал от «Хранителей радуги» – тогда радуга еще не использовалась ЛГБТ. Система была приблизительно такой: буржуи пытались всеми правдами и неправдами построить вредное производство с нарушением всех законов. Люди обращались в суд, но их там динамили и кормили отпусками. Тогда они обращались в экологические организации типа Greenpeace. Легальные экологи опять писали в суды, но им опять не давали ничего, кроме бумажек, что всё под контролем.

Они возмущались, распространяли информацию о беспределе. Дальше рассылался призыв приезжать через личные контакты и немного через интернет – он тогда был дорогим, немассовым и медленным. На протяжении всего лета на месте беспредела куча людей перекрывала своими телами дороги, строительную технику, офисы буржиков. Местные воодушевлялись: их проблема – это не только их проблема. И тоже начинали активно участвовать в протестной деятельности, после чего социальная напряженность вырастала до таких уровней, что переходила на федеральный уровень – после этого вредное строительство прекращалось или перепрофилировалось.

Попойки в лагере были, но не в самом лагере – был ведь сухой закон, однако ничто не мешало вечером отправиться в город погулять. Лето, куча народу, борьба за светлые идеалы: всё это располагало не только к деятельности, но и к отдыху. А в России как народ отдыхает? Выпивает! Мешало ли это деятельности лагеря? Нет, не мешало. Из этого лагеря я вынес одну важную идею: люди, объединившись вместе, могут противопоставить свою волю воле транснациональных корпораций и властей. Я понял, что всё небесполезно и можно добиться чего угодно, если правильно приложить усилие в нужное время и в нужном месте. В общем, всё как в физике.

Экологи стали первыми, кто заявил, что травить Родину непатриотично. Фотография Ольги Мирясовой

Стоять с мегафоном и говорить непонятно что – рутина. Стоять с мегафоном и доносить до людей идеи взаимопомощи – интересно. Сидеть в ментовке – рутина, но сидеть за идею – героизм. «Хранителей» больше нет, но это не значит, что участники исчезли – экологические проблемы тоже никуда не пропали. Ельцинская пора была временем грандиозных социальных, экономических и культурных преобразований. Продолжалось это всё до тех пор, пока система не перешла из фазы роста в фазу стабилизации. Помните, как КВН стал вне политики и пропали шутки, обличающие власть? Но еще в первой половине нулевых можно было прикалываться [наручниками] к Госдуме, вешаться [на альпинистском снаряжении] напротив Администрации Президента, перекрывать дороги – это привлекало внимание людей к конкретной проблеме. И за это мы получали по 500 рублей штрафа как участники несанкционированного пикетирования. Сейчас за это треху бы влепили, не меньше.

Несмотря на название, «Грибные эльфы» – вполне реальная организация, появившаяся в начале девяностых в среде питерских ролевиков, то есть тех самых мечтательных юношей и девушек, которые носились по лесам в доспехах и с дрынами наперевес. Создатель трилогии «Властелин колец» и «Хоббита» Джон Толкиен был в большом почете у эльфов.

Само название связано с употреблением, как это ни удивительно, псилоцибина. Веселящие грибы даже удостоились быть изображенными на черном флаге движения. Вместе с тем «Грибные эльфы» выступили одними из учредителей «Единого антинаркотического фронта». В 1997 году «Грибные эльфы» вошли в состав общественной лесной инспекции при комитете по природным ресурсам Ленинградской области, получили корочки и разъяснения, что с браконьерами теперь можно не церемониться. Перед Новым годом они проверяли сертификаты на рубку елей на питерских вокзалах.

«Люди ненавидят тебя за то, что ты ловишь их и отнимаешь их елки, и постепенно ты начинаешь отвечать им тем же. Раздражение и злоба плавятся в тигле разума вместе с недавними взглядами, и на людей с елью начинаешь смотреть как на персональных врагов. Рождается ненависть, которую ничем не унять, а пикет природоохраны постепенно словно превращается в казематы гестапо. Задержанных приходилось запирать в помещении старого туалета, где хранили изъятые ели», – говорится в книге «Сказки темного леса», посвященной истории движения. Журналисты подтверждают, что «эльфы разговаривают с нарушителями с суровостью сталинских троек».

Годом позже «Грибные эльфы» стали охранять Полистовский заповедник, находящийся к востоку от Пскова и известный своими болотами. Ролевиков заманили полным самообеспечением на базе и сказочными пейзажами – и они стали сотрудничать с Greenpeace.

В это же время Санкт-Петербургский Городской центр профилактики безнадзорности и наркозависимости несовершеннолетних заявил, что «агрессивная пропаганда наркомании рассматривается „Эльфами“ как один из стержней своей идеологии, в том числе использование наркотиков для экстремистских целей». Питерские ролевики, впрочем, не помнят ни экологические проекты, ни пропаганду грибов – скорее то, как «Эльфы» гнобили плохо экипированных игроков, которых называли «толчками» и «занавесочниками». К началу нулевых «Грибные эльфы» еще выступали на ролевых играх, но всё реже, с экологических радаров они тоже пропали, как и большинство экоактивистов той эпохи. Одним из немногих экологических движений, которое продолжало существовать, стал «Социальноэкологический союз». Он объединял как формализованные группы и НКО, так и неофициальные движения, в том числе коммунаров и неформалов.

Рассказывает руководитель «Экологической вахты по Северному Кавказу» Андрей Рудомаха:

В детстве я вообще природу защищать не собирался. Как-то не осознавал природоохранных смыслов – не попались на моей жизненной дороге соответствующие книги и фильмы. Я был тогда поглощен леворадикальными идеями освобождения мира от всевозможного зла. Сопереживал революционным левым движениям во всём мире, прежде всего, в Латинской Америке. И планировал к этим движениям лично присоединиться. Сложись всё так, как я тогда планировал, я стал бы каким-нибудь герильеро в очень далеком зарубежье.

При этом я любил лес, который начинался неподалеку от поселка к югу от Краснодара. У нас там была так называемая лесная империя, сделали несколько шалашей, куда уходили после школы и в выходные. В 1987 году я присоединился к общественной кампании против строительства Краснодарской атомной станции. Тогда же с товарищами сложилась идея построения экологической коммуны в Кавказском заповеднике.

Затем я жил в удаленном горном поселке Сахрай в течение пяти лет в большом отрыве от всего, что происходило в стране. У нас реализовывался проект создания коммуны, после того как не удалось создать ее в заповеднике. С 1994 года я стал возвращаться к экоактивизму, восстановил свои связи с зелеными и организовал «Социально-экологический союз Адыгеи». О создании «Социально-экологического союза» объявили рядом – на кордоне заповедника в Гузерипле под Майкопом. Начиная с середины 2000-х годов СоЭС как реальная организация фактически распался. Союз был очень мощной структурой, координировавшей и объединявшей активистов на территории бывшего СССР. Здесь же возникла коммуна Атши, а в качестве ее официальной ипостаси – «Независимая экологическая служба». Сейчас это та самая «Экологическая вахта по Северному Кавказу», где я работаю.

«Выше, выше черный флаг!» Фотография Ольги Мирясовой

Я занимаюсь именно Северным Кавказом, за пределы региона в своей деятельности практически никогда не выхожу. Это огромная прекрасная земля, именно ее я ощущаю своей родиной, именно здесь я защищаю природу от разных хищнических поползновений. У меня с детства сложились особые отношения с дикой природой – это было в гораздо большей степени истинным домом, чем моя жизнь в обычном мире. Всё это сохранилось до сих пор, в отличие от леворадикальных идей изменения мира вооруженным путем. Люблю уходить в дикую природу, мне органично там находиться и жить – это мой тыл. Иногда кажется, что я пошел всё-таки каким-то не тем путем – проживаю большую часть своей жизни в обычном мире, а не в мире дикой природы.

Сегодня на Кавказе пытаются захватить огромные заповедные территории в верховьях рек Мзымта и Псоу под строительство новых горнолыжных курортов. Есть угроза добычи нефти на шельфе Азовского и Черного морей. Идет разрушение природы Таманского полуострова в результате строительства портов и новых дорог в Крым. Или вот незаконное строительство горнолыжного курорта «Лунная поляна» на территории Всемирного наследия.

И тогда и сейчас рутина эколога составляла неизбежную бюрократическую часть жизни – пресс-релизы, официальные письма, взаимодействие с официозом. Плюс обеспечение материальной стороны жизни, набор различных действий, которые необходимо было делать, чтобы держать корабль коммуны, а затем уже и просто экологической организации на плаву. А вот лагеря, акции, походы, инспекции – это, наоборот, живая жизнь. Она вряд ли может стать рутиной.

Молодежи я советую находить единомышленников, ибо в одиночку мало что можно сделать. То есть вливаться в ряды существующих структур, объединяющих таких единомышленников, а если их нет, значит, создавать такие структуры. И действовать, действовать, действовать на земле – решать одну за одной, бесконечный поток больших и малых задач, с каждой из которых мир на один маленький шаг становится лучше или хотя бы не становится хуже. К сожалению, задачи второго порядка, как правило, приходится решать гораздо чаще, ибо зло постоянно наступает и нужно держать рубежи.

Материал подготовил Дмитрий Окрест

Приключение иностранца в России[40]40
  Материал впервые опубликован на сайте Furfur.me.


[Закрыть]

Финский анархист Антти Раутиайнен о революционном туризме

13 из своих 38 лет финский анархист Антти Раутиайнен прожил в России. Родная страна казалась слишком маленькой, чтобы гипотетическая революция могла хоть как-то повлиять на мировые расклады, поэтому Антти, начитавшись советских книжек, отправился в Россию протестовать против капиталистического отношения к природе.

В девяносто седьмом году я стоял на пустыре после массовой драки, когда волгодонские работяги побили собравшихся экологов. Нападение на экологический лагерь организовывали по приказу руководства строящейся АЭС. Рядом со мной догорал костер из наших палаток, вокруг валялись тела – сотрясения, переломанные носы и пальцы, порванная одежда. К тому моменту я уже был месяц в России, и поэтому просто спокойно наблюдал за происходящим. Носившиеся за демонстрантами строители меня даже не тронули.

Вероятно, симпатии в адрес России возникли у меня благодаря политическим воззрениям родителей. Они тусовались с местной компартией, придерживались левых взглядов и увлеченно изучали русский язык. Папа перестал котировать СССР только после начала войны в Афганистане, однако дома оставалась куча пропагандистских книг, которые я с усердием штудировал. Больше всего мне нравилась энциклопедия советского типа, где в ярких красках описывался СССР. О новой России накануне выезда я знал немного – лишь то, что здесь активны студенческие движения и проходят акции против войны в Чечне.

В середине девяностых электронная почта была еще в новинку, но у меня уже был свой почтовый ящик. Почти сразу я подписался на почтовую рассылку под названием «Альтернативная Европа», ее администрировал старый европейский пацифист. В девяносто седьмом году русские анархисты из «Хранителей радуги» впервые решились анонсировать летний протестный лагерь на английском языке. Сразу подписалась куча людей – немцы, чехи, поляки, ну и я. Тогда я не знал, что небольшой анонс задержит меня в России на десяток лет. «Хранители радуги» были против индустриализма и капитализма. Идеологические теории были на периферии, главным было прямое действие и радикальное сопротивление – акции против химических заводов, переработки вредных материалов и АЭС проходили по всей стране, но чаще всего в европейской части. Вдохновителем движения стал писатель-фантаст Сергей Фомичев.

Мне только исполнилось 18 лет, и моя тогдашняя девушка уговорила ехать в Сибирь – мы оба котировали далекий край. Она уже с 15 лет не раз каталась автостопом по балтийским странам и мечтала снять об этом документальный фильм – ее вдохновляло документальное кино о Сибири. Во время путешествия я пытался буквально в каждом селе найти политических активистов, моя же подруга просто хотела тусоваться. Поэтому чаще мы виделись с панками, уличными наркоманами и им подобными свободными художниками.

Строительство Волгодонской атомной станции прикрыли в девяностом году вместе со многими другими по всему Союзу – не было денег, а народ протестовал. Позднее в Ростовской области власти решили расконсервировать стройку. Против встали здешние казаки, вскоре об этом по сарафанному радио узнали экологи. Волгодонск – это полная глушь, и вдруг здесь появляется куча народа со странными прическами. Кажется, жители тогда же впервые увидели иностранцев.

Мы делали плакаты на русском, но, как потом выяснилось, с кучей ошибок. Приехавшие радикальные феминистки сделали надпись «Лесбиянки против АЭС». На городской площади недалеко от водохранилища организовали панк-фестиваль – казаки были в шоке. Во всем лагере было буквально три человека, которые что-то могли связать по-английски. Я просто кивал, когда мне что-то говорили.

Как-то мы вышли из штаба, а на выходе сидели классические гопники, которые постоянно жрали семечки. Они очень хотели познакомиться, но общего языка мы так и не нашли. К тому времени я путешествовал около семи недель и, по правде, я устал бомжевать – гостиницами я не пользовался, а спал у случайных людей или буквально под кустом. Кто считал себя участником «Радуги», тот и приезжал в лагерь. Из этого было много хаоса и проблема кадров – в лагерях не было фильтрации адских алкоголиков. На самом деле, все бухали всегда, но были люди, которые кроме алкоголизма были настроены на что-то еще. В принципе ситуация была относительно под контролем, а обострилась позднее.

Когда руководство стройки на АЭС осознало, что протест не успокаивается, то приказало трем сотням строителей всех укатать. Демонстранты сцепились наручниками, а руки вдели в бочки, заполненные цементом и камнями. Когда в Германии такое происходит, то власти вызывают специалистов, и уже через восемь часов кропотливой работы бочка наконец ломается. В России же всё гораздо проще – тебя просто фигачат, пока ты наконец не отпустишь руки. Нападение закончилось сожжением палаток. Тем не менее уже на следующий день лагерь протеста опять продолжился, и для меня это было самое потрясающее. Я сделал вывод, что ребята серьезные и готовы идти до конца.

В девяностые половина экокампаний добивалась успеха, так как в России привыкли ничего не делать законно. Здесь всегда нарушаются законы, и никто не парится. Однако когда кто-то начинает мутить воду, опираясь на политическое давление, то появляются шансы на изменения. В России тех лет политическая система еще не сложилась. В то время люди, которые орут на улице, уже завтра могли быть во власти.

В таких условиях местные власти начинали нервничать, а люди поддерживали экологов. Да и никому не улыбалось жить рядом с вредным производством. Понятно, что когда дело касается кавказских нефтепроводов, то уже никто ничего не сделает. Когда «Хранители радуги» пытались связаться с нефтяной отраслью, то они пролетели – в этой стране всё держится на нефти и газе. Вокруг экологических тем всегда звучало много конспирологии. При любых протестах местные газеты, подконтрольные властям, любили мусолить тему секретных планов Запада по развалу России. Органы открыто меня никогда не расспрашивали, что я тут забыл. Только в лагере на Азове против строительства терминала по перевалке ядовитого химического вещества местные менты пытались узнать, не иностранный ли я эмиссар российских активистов.

Со временем экологи стали получать гранты – они были небольшие, но из-за разницы уровня жизни даже на такие крошечные суммы из ЕС и США можно было снять офис, платить зарплату сотрудникам и печатать журналы. Я привез соратникам в Петербург, город трех революций, украденные в Хельсинки модемы, но ни у кого здесь не было ноутбуков. Автобусный билет, когда я переехал в Москву, стоил два рубля – в несколько десятков раз дешевле, чем в Хельсинки. Я был настоящим богачом со своей студенческой стипендией. Окончательно я перебрался в Россию в девяносто девятом году – я изучал информационные технологии в РУДН, так как мне не хотелось быть единственным иностранным студентом по обмену, как в МГУ.

Нельзя сказать, что Финляндия – это унылая страна, но я не видел здесь перспектив. Это последняя страна мира, где народу нужен анархизм. Здесь в последнюю очередь случится революция – ты можешь делать зоозащитные пикеты и вегетарианские кафе, и, конечно, тебя никто не будет ждать с ножом у подъезда. Революция здесь – задача не самая простая, но обиднее всего, что если она удастся, то ни на что не повлияет. Самое сильное впечатление произвела поездка на захваченный рабочими завод под Выборгом. Предприятие захватили, поскольку сотрудники подозревали нового владельца в желании распродать имущество, которое было недавно модернизировано. Работяги с бумажного комбината почти год сами управляли производством и показывали, что капитализм – это не единственный путь развития.

Я сразу включился в поддержку участников «Новой революционной альтернативы»[41]41
  Дела против ультралевых начались после подрыва памятника Николаю II на Ваганьковском кладбище и «краснодарского дела», когда анархистов обвинили в подготовке убийства местного губернатора. Наиболее одиозными стали «дело Реввоенсовета, РВС» о взрывах памятника Николаю II и минировании памятника Петру I и «дело НРА» о взрывах приемной ФСБ. «НРА» по версии следствия являлась анархистской террористической организацией, осужденные по делу организации отрицали свою к ней причастность. В ходе закрытого процесса участников осудили по статье «терроризм» и «изготовление оружия». «Сегодня человек может говорить всё что угодно, потому что никакой реакции не будет. Можно кричать, что убивают в Чечне, что зарплату не выплачивают по полгода, и никто не услышит. Поэтому в итоге всё выплескивается на улицы или выливается в октябрь 1993 года. В политике того, что тише взрыва динамита, никто не слышит. Это, я считаю, сегодня единственный способ обратиться к конкретным людям и к общественности», – заявил в эфире программы «До 16 и старше» Андрей Соколов, который 2016 год встретил в украинской тюрьме за желание помочь ДНР/ЛНР.


[Закрыть], которых обвинили во взрывах приемной ФСБ и памятника Николаю II. Участники были связаны с «Хранителями» и анархистами. Но дело НРА мне казалось очень грустным и маргинальным, ведь люди пошли на адский риск и мало чего добились, в итоге испортив свою жизнь. Впрочем, по нынешним меркам полученные сроки от 4 до 6 лет – это вовсе не сроки. Сейчас бы за те же вещи дали по 14–16 лет. Помню, носили передачку в ветхую, затхлую Бутырку, и нас караулили шпики. Всё это напомнило старые дореволюционные рассказы. Финская тюрьма, конечно, комфортней – я получил срок, когда по политическим причинам отказался служить в армии.

На рубеже веков мы организовали «Автономное действие», ставшее впоследствии крупнейшей анархической организацией России. Одним из тех, кто был в нашем окружении, оказался сотрудник спецслужб. И мне его почти жаль, он, в отличие от своих коллег, идущих по карьерной лестнице в экономических отделах и зарабатывающих всё больше, уже почти 15 лет следит за нами, хотя его лицо было известно всем. Когда один сексот вербовал людей, то просил информацию на всех иностранцев в движении, кроме меня, – считал, что я лишь укрываюсь здесь от армии.

В 2012-м меня лишили разрешения на временное пребывание в Москве с пометкой «за призывы к насильственному свержению конституционного строя». За это время изменилась только Москва – провинциальные города остались такими же, как я их помню в свой первый приезд, – всё выглядит колхозно и депрессивно, а люди в плацкарте по-прежнему хотят бухать с иностранцем. Возможно, что меня и вовсе выгнали службы, занятые мигрантами, а не те, кто ответственен за экстремистов. Тогда и вовсе выходит, что всё зря, но это совсем как-то печально.

Материал подготовил Дмитрий Окрест