Текст книги "Зелёная миля"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zelenaya-milya-32065.jpg)
Автор книги: Стивен Кинг
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 6
Мне только-только исполнилось восемнадцать лет, когда мой дядя Пол (меня назвали в его честь) умер от сердечного приступа. Отец и мать взяли меня с собой в Чикаго на похороны и повидаться с родственниками по отцовской линии, которых я до того не видел. С одной стороны, такая поездка не могла не радовать, с другой – сильно меня огорчила. Потому что я как раз влюбился в девушку, ставшую моей женой через две недели после того, как я отпраздновал девятнадцатый день рождения. Как-то вечером, когда сжигавшая меня страсть вышла из-под контроля, я написал ей длинное-предлинное письмо, излив все, что переполняло мое сердце. Я даже не перечитывал написанное, потому что боялся остановиться. Так и дописал до самого конца, а потом тихий голос в моей голове предупредил, что отправлять такое письмо нельзя, ведь этим письмом я просто положу ей на ладонь свое сердце. Голос этот я в юношеской запальчивости проигнорировал. А потом не раз задавался вопросом, сохранила ли Джейнис мое письмо, но так и не решился спросить ее об этом. Одно я знаю наверняка: после похорон этого письма в ее вещах я не нашел. Я не спрашивал о нем по одной причине: боялся узнать, что для нее этот крик души значил гораздо меньше, чем для меня.
Письмо заняло четыре страницы, я думал, что никогда в жизни не смогу написать больше, а теперь сами видите, что получается. Уже столько написано, а конца еще не видно. Если б я знал, что история получится такой длинной, то не брался бы за это дело. Поначалу я и представить себе не мог, сколько дверей открывает сам процесс переноса информации на бумагу. Откуда мне было знать, что старая перьевая ручка моего отца совсем и не ручка, а универсальная отмычка. Мышонок, наверное, лучший пример того, о чем я толкую: Пароход Уилли, Мистер Джинглес, мышонок на миле. До того момента как я начал писать, я не понимал, какую важную он (да, он) сыграл роль. Как он начал искать Делакруа до того, как тот появился в блоке Е… Мне ведь и в голову это не приходило, во всяком случае на уровне сознания, до того как я начал писать и вспоминать.
Наверное, мне нужно сказать о том, что я понятия не имел, сколь далеко мне придется вернуться, чтобы рассказать вам о Джоне Коффи, и как надолго оставить его в камере, мужчину с такими длинными ногами, что они не просто свешивались с койки, но доставали до пола. Я ведь не хочу, чтобы вы забыли его, не так ли? Мне хочется, чтобы вы видели его, уставившегося в потолок камеры, плачущего молчаливыми слезами или закрывающего лицо руками. Хочется, чтобы вы слышали его вздохи, дрожащие от рыданий, его редкие стоны. Они ничем не напоминали свидетельства агонии и сожаления, что часто доносились до наших ушей в блоке Е, или крики, в которых звучали нотки раскаяния. Как и вечно мокрые глаза Коффи, эти звуки существовали как бы отдельно от той душевной боли, с которой нам приходилось иметь дело. В определенном смысле (я понимаю, какой галиматьей все это может показаться, разумеется, понимаю, но нет смысла браться за столь большой труд, а рассказ мой получается долгим, если не высказать то, что велит сердце) складывалось впечатление, будто он жалеет весь мир, и чувство это столь велико, что полностью облегчить душу просто невозможно. Иногда я сидел, говорил с ним, как говорил бы с любым другим (разговоры эти – важнейшая часть нашей работы, кажется, я уже упоминал об этом), и пытался успокоить. Не уверен, что мне это удавалось, но меня радовало уже то, что он страдает. Я чувствовал, что он достоин страдания. Я даже подумывал о том, чтобы позвонить губернатору (или попросить Перси позвонить ему… черт, губернатор приходился родственником ему – не мне) и попросить отсрочить казнь. «Не след нам так быстро сажать его на электрический стул, – сказал бы я. – Боль его еще слишком велика, она вгрызается в него острыми зубами, лишая покоя. Дайте ему еще девяносто дней, ваше превосходительство, сэр. Пусть он поможет себе тем, в чем мы бессильны».
Вот я и хочу, чтобы вы не забывали про Джона Коффи, пока я познакомлю вас с предысторией случившегося. Джона Коффи, лежащего на койке, Джона Коффи, боящегося темноты, похоже, не без причины. Ибо не в темноте ли дожидались бы его две фигурки со светлыми кудряшками: на этот раз не маленькие девочки, а жаждущие мести гарпии? Джона Коффи, из глаз которого всегда текли слезы, словно кровь из незаживающей раны.
Глава 7
И так, Вождя казнили, а Президент потопал своими ножками в блок С, где присоединился к ста пятидесяти заключенным, получившим пожизненный срок. Для Президента он обернулся двенадцатью годами. Его утопили в тюремной прачечной в 1944 году. Не в прачечной «Холодной горы», поскольку «Холодную гору» закрыли в 1933-м. Я думаю, для заключенных это особого значения не имело: стены есть стены, как они говорят, но вот для Старой Замыкалки решение властей стало смертным приговором, потому что на новое место из кладовой «Холодной горы» электрический стул так и не перенесли.
Что же касается Президента, то кто-то сунул его лицом в чан с концентрированным раствором стирального порошка, и подержал там. Когда надзиратели вытащили труп, от лица уже ничего не осталось. Идентифицировали Президента только по отпечаткам пальцев. Так что, может, смерть на Старой Замыкалке показалась бы ему предпочтительнее… но тогда он не получил бы лишних двенадцати лет, не так ли? Я, правда, сомневаюсь, что он думал о них в последние минуты своей жизни, когда его легкие учились дышать «хекслайтом» или аналогичным моющим средством.
Того, кто это сделал, так и не поймали. К тому времени я уже не работал в пенитенциарной системе, но мне написал об этом Гарри Тервиллигер. «Его убили главным образом потому, что он был белым, – писал Гарри, – но он получил то, что заслуживал. Казнь ему отсрочили на долгое время, но приговор не отменили».
После того как Президент нас покинул, в блоке Е воцарились тишина и покой. Гарри и Дина временно перевели в другие подразделения, а на Зеленой миле остались только я, Зверюга да Перси Уэтмор. Сие означало, что остались я и Зверюга, поскольку Перси держался сам по себе. Этот молодой человек, доложу я вам, умел уклоняться от работы. И очень часто (однако только в отсутствие Перси) другие парни заглядывали к нам поболтать и выпить пивка. Обычно компанию нам составлял и мышонок. Мы его кормили, а он сидел и ел, важный как Соломон, поглядывая на нас черными бусинками глаз.
Так прошло несколько недель, которых не могли омрачить даже непрекращающиеся выходки Перси. Но все хорошее рано или поздно заканчивается. И в дождливый понедельник в конце июля (я ведь уже упоминал о том, каким дождливым выдалось то лето?) я сидел на койке открытой камеры и ждал Эдуарда Делакруа.
Его появление запомнилось мне надолго. Дверь, ведущая в тюремный двор, распахнулась, в блок Е хлынул дневной свет, послышались звяканье цепей и испуганный голос, произносящий вперемешку английские и французские слова. И тут же все перекрыли крики Зверюги:
– Эй! Прекрати! Ради Бога, Перси, уймись!
Я было задремал на койке, которую предстояло занять Делакруа, но от криков вскочил как ошпаренный, сердце чуть не выскочило у меня из груди. До того как Перси поступил к нам на работу, ничего подобного в блоке Е не случалось. Он принес с собой ненужное напряжение, сопровождавшее его, словно плохой запах.
– Шевелись, гребаный французский педик! – ревел Перси, не обращая внимания на Зверюгу.
Наконец я увидел его. Одной рукой он тащил низкорослого худого мужчину, во второй держал дубинку. Губы его разошлись в злобном оскале, лицо заливала краска. И при этом чувствовалось, что Перси счастлив. Делакруа пытался поспеть за ним, но ножные кандалы не позволяли набрать ход, поэтому, при всех его усилиях, он не успевал за Перси. Я выскочил из камеры в тот момент, когда Делакруа начал валиться на землю. Я удержал его на ногах: так мы и познакомились.
Перси вскинул дубинку, а я одной рукой пытался удержать его. К нам уже спешил Зверюга, потрясенный и возмущенный увиденным. Я, кстати, испытывал те же чувства.
– Не позволяйте ему больше бить меня, m’sieu[21]21
Месье (фр.).
[Закрыть], – верещал Делакруа. – S’il vous plait, s’il vous plait![22]22
Пожалуйста, пожалуйста! (фр.)
[Закрыть]
– Пустите меня, пустите! – Перси рванулся вперед и начал охаживать плечи Делакруа дубинкой.
Делакруа крича поднял руки, а дубинка гуляла по рукавам его синей робы. В тот вечер я увидел его без нее, всего в синяках. Мне даже стало нехорошо. Конечно, в блок Е он попал не за красивые глаза, суд приговорил его к смерти за убийство, но так у нас с заключенными не обращались, во всяком случае до прихода Перси.
– Хватит! Хватит! – заорал я. – Прекрати! Что ты себе позволяешь?
Я попытался втиснуться между Делакруа и Перси, но толку из этого не вышло. Дубинка Перси продолжала охаживать Делакруа с боков, в обход меня. Рано или поздно это привело бы к тому, что какой-нибудь удар пришелся по мне, а потом началась бы драка. Я бы точно забыл, чей он там родственник, да и Зверюга составил бы мне компанию. И знаете, я даже сожалею о том, что драка не началась. Мы бы крепко отмутузили Перси, и в итоге могло бы не случиться всего того, что произошло потом.
– Гребаный педик! Я научу тебя не совать руки куда не надо, засранный французишка!
Хряп! Хряп! Хряп! Из одного уха Делакруа текла кровь, он продолжал кричать. Я прекратил попытки защитить его, схватил за плечо и швырнул в камеру. Перси успел изогнуться и со всего размаха врезать ему дубинкой по заднице, можно сказать, для ускорения. И тут Зверюга добрался до него (я говорю про Перси) и отпихнул в сторону.
Я же захлопнул дверь камеры, а потом повернулся к Перси. Шок и недоумение сменились холодной яростью. Перси пробыл в блоке Е уже несколько месяцев, достаточно времени для того, чтобы мы все решили, что он нам не нравится, но тут я впервые понял, что он совершенно не способен держать себя в руках.
Перси стоял, не спуская с меня глаз, в которых среди прочего читался и страх (в том, что он трус, я нисколько не сомневался), уверенный, однако, что его связи обеспечат ему надежную защиту. И в этом он был прав. Я подозреваю, что найдутся люди, которые не поймут, как такое могло быть, даже прочитав все то, что я напишу, но это те, кто знаком со словами «Великая депрессия» только по учебникам истории. Если б вы жили в то время, эти слова воспринимались совсем по-другому, а если б у вас еще была и работа, вы бы сделали все возможное и невозможное, лишь бы ее не потерять.
Мало-помалу лицо Перси приняло обычный цвет, хотя на щеках остались пятна румянца, а волосы, обычно уложенные и блестящие от бриллиантина, растрепались и падали на лоб.
– Что все это значит? – вопросил я. – Никогда… никогда раньше в моем блоке заключенного не били!
– Этот маленький педик пытался облапать меня, когда я вытаскивал его из фургона, – ответил Перси. – Он получил по заслугам. А если попробует еще раз, я ему добавлю.
Я смотрел на него, потеряв на мгновение дар речи. Потому что не мог даже представить себе гомосексуалиста, проделывающего то, о чем сейчас говорил Перси. Водворение в камеру на Зеленой миле еще никого не приводило в сексуальное настроение.
Я посмотрел на Делакруа, скорчившегося на койке и все еще прикрывающего лицо руками. Наручники на запястьях, цепь, соединяющая металлические кольца на лодыжках. Вновь повернулся к Перси.
– Убирайся отсюда. Я поговорю с тобой позже.
– Вы намерены подать рапорт? – нагло спросил он. – Потому что я могу подать свой рапорт.
– Инцидент исчерпан, – ответил я, заметил осуждающий взгляд Зверюги, но предпочел проигнорировать его. – Живо выметайся отсюда. Иди в административный корпус и скажи им, что тебя послали читать письма и помогать в каптерке.
– Конечно. – Самообладание уже вернулось к нему или, скорее, он укрылся за маской наглости, которая так редко сползала с его лица. Перси откинул волосы со лба маленькой мягкой белой ручкой, какими бывают ручки девочек-подростков, а затем повернулся к камере. Увидев его, Делакруа сжался в комок, с языка его слетали несвязные английские и французские слова.
– Я еще не рассчитался с тобой, Пьер, – угрюмо бросил Перси и тут же подпрыгнул от неожиданности: на его плечо легла тяжелая рука Зверюги.
– Уже рассчитался. А теперь уходи. Дуй отсюда.
– Вам меня не испугать, знаете ли, – огрызнулся Перси и бросил на меня быстрый взгляд. – Не боюсь я вас. Ни одного, ни другого.
Но мы видели, что он боится. Страх ясно читался в его глазах, отчего Перси только становился опаснее. Потому что такие, как Перси, и сами не знали, что они сделают через минуту или через час.
Он повернулся и зашагал по коридору к выходу. Нагло и уверенно. Он как бы показывал миру, что произойдет, если какой-то французишка попытается ухватить его за конец. Клянусь Богом, он уходил как победитель.
Я же произнес перед Делакруа установочную речь, упомянул про радио со всеми развлекательными программами, про то, что мы будем относиться к нему как к человеку и того же ждем от него. Уж не знаю, как Делакруа воспринял мой монолог. Он все время плакал, приткнувшись в изножье койки, как можно дальше от меня. При каждом моем движении он сжимался, словно в ожидании удара, и не думаю, чтобы он услышал больше одного слова из шести произнесенных мною. Скорее, и того меньше. Так что речь моя скорее всего пользы не принесла.
Пятнадцать минут спустя я вернулся к столу, за которым сидел потрясенный Брут Хоуэлл и лизал грифель карандаша, который мы держали в регистрационной книге.
– Может, прекратишь, пока не отравился? – одернул его я.
– Святой Боже. – Он вытащил карандаш изо рта. – Я не хочу, чтобы кого-то еще из заключенных ждала такая же встреча.
– Мой папаша, бывало, говорил, что Бог троицу любит.
– Что ж, надеюсь, в этом вопросе твой папаша был профаном, – ответил Зверюга, но, как показало время, папаша отвечал за свои слова.
Еще одной стычкой закончилось появление Джона Коффи, а уж Дикий Билл просто устроил жуткую драку. Так что три – действительно любимое число Господа. О нашем знакомстве с Диким Биллом, о его появлении на Зеленой миле, едва не приведшем к убийству, я расскажу чуть ниже. Пока лишь упомяну об этом.
– Как мог Делакруа ухватить его за конец? – полюбопытствовал я.
Зверюга фыркнул:
– Он же был в кандалах, а старина Перси слишком быстро выковыривал его из перевозки, вот и все. Делакруа споткнулся и начал падать. Вскинул руки, чтобы удержать равновесие (это же естественная реакция), и одной задел штаны Перси. Чистая случайность.
– Как по-твоему, Перси это знал? – спросил я. – Не воспользовался ли он случившимся как предлогом для того, чтобы дать Делакруа наглядный урок? Показать ему, кто тут хозяин.
Зверюга медленно кивнул.
– Да, я думаю, все так.
– Тебе придется приглядывать за ним. – Я пробежался рукой по волосам. Как будто у нас без Перси не хватало забот. – Господи, как я это ненавижу. Как я ненавижу его.
– Я тоже. И вот что я тебе скажу, Пол. Я его не понимаю. У него есть связи, это мне понятно, но почему он использовал их, чтобы получить работу на гребаной Зеленой миле? Да и вообще в тюрьме. Почему не стал клерком в сенате штата или в администрации губернатора? Организовывал бы встречи одного из его заместителей. Уж конечно, его родственнички смогли бы подобрать ему что-нибудь получше, если б он попросил их. Почему он полез именно сюда?
Я покачал головой. Ответа на этот вопрос я не знал. Вообще тогда я еще многого не знал. И причину, полагаю, следовало искать в моей наивности.
Глава 8
Потом, однако, жизнь вернулась в привычное русло… на какое-то время. В административном центре округа прокуратура готовила судебный процесс Джона Коффи, хотя Гомер Криб, шериф округа Трейпинг, проталкивал идею суда Линча, который мог значительно ускорить процесс наказания виновного. Все это не имело к нам ни малейшего отношения: в блоке Е не обращали особого внимания на события, происходившие за стенами тюрьмы. Жизнь на Зеленой миле напоминала жизнь в комнате со звуконепроницаемыми стенами. Время от времени снаружи доносятся какие-то приглушенные звуки, может, даже и взрывы, но не более того. С Джоном Коффи обвинение не торопилось, прокурор застраховывался от всякого рода случайностей, которые могли помешать вынесению обвинительного приговора.
Пару раз Перси поцапался с Делакруа. Во втором случае терпение у меня лопнуло, и я пригласил Перси в свой кабинет. Не впервые мне пришлось говорить с Перси о его поведении, не последним оказался и этот разговор, но именно тогда я окончательно уяснил для себя, с кем имею дело. В его груди билось сердце жестокого мальчишки, который приходит в зоопарк не для того, чтобы изучать животных и их повадки, а чтобы кидаться в них камнями.
– Держись от него подальше, ты меня понял? – накинулся я на Перси. – Если только я не дам тебе особого приказа, держись от него подальше!
Перси зачесал волосы назад, затем пригладил их своими маленькими ручонками. Очень уж ему нравилось прикасаться к своим волосам.
– Я ничего такого и не делал. – Он смотрел на меня круглыми невинными глазами. – Разве что спросил, каково жить на свете, зная, что ты сжег полдюжины человек.
– Вот и прекрати спрашивать об этом, иначе дело дойдет до рапорта.
Он рассмеялся.
– Пишите сколько угодно рапортов. Но учтите, что рапорт могу написать и я. Я уже говорил об этом, когда этот гад только появился у нас. И мы посмотрим, чей рапорт окажется лучше.
Я наклонился вперед, уперевшись руками в стол, и заговорил, как я надеялся, доверительным тоном.
– Брут Хоуэлл недолюбливает тебя. А если Брут кого-то не любит, он подает свой рапорт. Только в писании он не силен, а карандашом пользуется лишь для того, чтобы лизать грифель. Поэтому рапортует он кулаками. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.
Самодовольная улыбка Перси поблекла.
– Что вы хотите этим сказать?
– Я ничего не хочу. Я уже сказал. А если ты сообщишь своим… друзьям… о нашей беседе, я поклянусь, что ты все выдумал. – Тут наши взгляды встретились. – Я пытаюсь быть тебе другом, Перси. Для мудрого достаточно и слова. Ты же знаешь эту поговорку. И чего ты вообще прицепился к Делакруа? Он этого не достоин.
Это сработало. Наступил мир. Я даже смог посылать Перси с Дином или Гарри, чтобы сопровождать Делакруа в душ. По вечерам мы все слушали радио, Делакруа начал постепенно расслабляться, обживаясь в блоке Е.
А как-то вечером я услышал его смех.
Гарри Тервиллигер, который сидел за столом, тоже начал смеяться. Я вышел из кабинета и направился к камере Делакруа, чтобы посмотреть, что же его рассмешило.
– Смотрите, капитан! – воскликнул он, увидев меня. – Я приручил мышонка!
Вот тут я и заметил Пароход Уилли. Сидел он не на полу, а на плече Делакруа и сквозь прутья решетки спокойно взирал на нас своими черными глазками-бусинками, свернув хвост колечком, очень довольный жизнью. Что же касается Делакруа, просто не верилось, что передо мной человек, еще неделю назад дрожавший мелкой дрожью на краешке койки. Выглядел он таким же счастливым, как моя дочь, когда в рождественское утро она спускалась в гостиную и видела подарки.
– Внимание! – воскликнул Делакруа.
Мышонок сидел на его правом плече. Делакруа вытянул левую руку. Мышонок взбежал ему на голову, цепляясь за волосы, благо на затылке их хватало, затем спустился на левое плечо. Тут Делакруа захихикал: хвост мышонка пощекотал ему шею. А мышонок пробежал по вытянутой руке до запястья, развернулся и проделал обратный путь на правое плечо.
– Будь я проклят! – воскликнул Гарри.
– Я его этому научил, – гордо заявил Делакруа.
Я же подумал: черта с два, ничему ты его научить не мог, но промолчал.
– Его зовут Мистер Джинглес, – доверительно сообщил нам Делакруа.
– Нет, – добродушно возразил Гарри. – Его зовут Пароход Уилли, по названию мультика.
– Это Мистер Джинглес, – отрезал Делакруа. Если речь заходила о чем-то другом, он соглашался назвать утюг валенком, если вы этого хотели, но с именем мышонка на компромиссы не шел. – Он шепнул мне об этом на ухо. Капитан, могу я завести для него ящичек? Могу я поставить в камере ящичек для моего мышонка, в котором он будет спать? – В голосе Делакруа уже слышались плаксивые нотки, так хорошо мне знакомые. – Я поставлю его под койку, и он никому не будет мешать.
– Твой английский значительно улучшается, когда ты чего-то хочешь. – Я откровенно тянул время.
– Ага. – Гарри подтолкнул меня в бок. – А вот и наш приятель. Теперь жди неприятностей.
Но мне показалось, что Перси в хорошем расположении духа, так что неприятности нам не грозили. Он не приглаживал руками волосы и не играл дубинкой. Более того, даже расстегнул верхние пуговицы кителя, чего раньше я за ним не замечал. А более всего меня поразило выражение его лица. Удивительное по нему разлилось спокойствие, спокойствие человека, осознавшего, что надо лишь немного подождать, чтобы получить желаемое. Изменения в нем произошли разительные. Миновало всего несколько дней с нашей памятной беседы, когда я угрожал ему кулаками Брута Хоуэлла.
Делакруа, однако, этих перемен не заметил. Он буквально влип в дальнюю стену, прижав колени к груди. Глаза его округлялись до тех пор, пока не стали в пол-лица. А мышонок забрался на лысину своего приятеля и устроился там. Не знаю, помнил ли он, что у него есть причины недолюбливать Перси, но, судя по тому, как встопорщились его усики, помнил. А может, он учуял запах страха француза и отреагировал соответственно.
– Ну-ну, – проворковал Перси, – похоже, ты завел себе дружка, Эдди.
Делакруа попытался ответить (мне подумалось, он хотел сказать, что случится с Перси, если тот причинит вред его новому приятелю), но ни звука не вырвалось из его рта. Лишь задрожала нижняя губа. А вот сидящий у него на макушке Мистер Джинглес не дрожал. Сидел спокойненько, держась задними лапками за волосы, а передними упираясь в лысину Делакруа, и смотрел на Перси оценивающим взглядом. Таким взглядом обычно одаривают давнего врага.
Перси повернулся ко мне.
– Тот самый мышонок, за которым я гонялся? Который живет в изоляторе?
Я кивнул. Вроде бы Перси не видел Мистера Джинглеса с того самого момента, когда пытался размазать его по полу дубинкой, но сейчас он не выказывал желания повторить попытку.
– Да, тот самый. Только Делакруа называет его Мистер Джинглес, а не Пароход Уилли. Говорит, что мышонок шепнул ему на ухо свое имя.
– Неужели? – усмехнулся Перси. – Чудеса не кончаются.
Я было подумал, что сейчас он достанет дубинку и начнет постукивать ею по прутьям решетки, чтобы показать Делакруа, кто в доме хозяин, но он просто стоял, уперев руки в бока, и смотрел в камеру.
А потом я нарушил затянувшуюся тишину, уж и не знаю, что побудило меня к этому.
– Делакруа просит какой-нибудь ящичек, Перси. Он думает, что мышонок будет в нем спать. То есть он хочет оставить мышонка у себя как домашнюю зверушку. – В голосе моем слышался скепсис. Я заметил, как таращится на меня Гарри. – Что ты об этом думаешь?
– Я думаю, что ночью мышь насрет ему на нос и убежит, – ровным голосом ответил Перси. – Но, с другой стороны, это проблемы француза. Намедни я видел подходящую коробку из-под сигар у старика Два Зуба. Не знаю, правда, согласится ли он с ней расстаться. Наверняка запросит за нее центов десять, а то и все пятнадцать.
Тут я рискнул взглянуть на Гарри и увидел, что у того отвалилась челюсть. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь услышит такое от Перси.
А Перси наклонился к Делакруа, всунувшись между прутьями решетки. Делакруа подался назад. Будь его воля, он бы влип в стену, лишь бы увеличить расстояние между собой и Перси.
– У тебя есть десять или пятнадцать центов, чтобы заплатить за коробку из-под сигар? – спросил Перси.
– У меня только четыре цента, – ответил Делакруа. – Я отдам их за коробку, только хорошую.
– Вот что я тебе скажу, – продолжал Перси. – Если этот старый беззубый альфонс продаст тебе коробку из-под сигар за четыре цента, я принесу вату из лазарета, которую мы положим внутрь. Превратим коробку в мышиный «Хилтон». – Он повернулся ко мне. – Я должен написать отчет о моих действиях в щитовой во время казни Биттербака. В вашем кабинете есть ручка, Пол?
– Да, конечно. И бланки. В левом верхнем ящике.
– Вот и славненько. – И Перси продефилировал в кабинет.
Мы с Гарри переглянулись.
– Ты думаешь, он заболел? – спросил Гарри. – Может, сходил к врачу и выяснил, что жить ему осталось два понедельника?
Я ответил, что понятия не имею, чем вызваны такие перемены. Тогда я говорил правду, но со временем узнал истинную причину. Случилось это спустя несколько лет, за ужином с Холом Мурсом. Мы уже могли говорить свободно, поскольку Мурс вышел на пенсию, а я перевелся в исправительный подростковый центр. Выпили мы много, съели мало, вот языки у нас немного и развязались. Хол рассказал, что Перси явился к нему жаловаться на меня, в частности, и на порядки на Миле вообще. Случилось это как раз после того, как Делакруа занял отведенную ему камеру, а мы со Зверюгой едва не избили Перси. Но больше всего его обидел мой приказ убираться из блока Е. Перси полагал, что негоже так обращаться с родственником губернатора.
По словам Мурса, он поначалу пытался успокоить Перси, а когда понял, что тот по-прежнему хочет использовать свои связи, чтобы наказать меня или хотя бы перевести в другой блок, пообещал, что в казни Делакруа Перси будет отведена самая заметная роль. Что он будет стоять за электрическим стулом. Руководил бы казнью, разумеется, я, но для свидетелей сие, как всегда, осталось бы незамеченным. Они все время видели бы перед собой Перси Уэтмора, а потому решили бы, что парадом командует он. Мурс не пообещал больше того, о чем уже успел договориться со мной, но Перси-то этого не знал. Он согласился более не требовать моего перевода, и атмосфера в блоке Е разрядилась. Перси даже согласился оставить Делакруа мышонка, который доставил ему столько неприятных минут. Просто удивительно, как меняются люди, если найти к ним подход. К Перси начальник тюрьмы такой подход нашел: предложил ему казнить лысоватого француза.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?