Читать книгу "Образ мира в тексте и ритуале"

Языковая игра и вербальная магия (этнолингвистическая заметка)

Языковая игра (забавы, развлечения, шутки, основанные на нарушении системных или статистических норм обычного языка, всякого рода формальное или смысловое «коверкание» языка и т. п.) – явление постоянное и всеобщее, но время от времени в той или иной среде (семье, дружеском или коллегиальном кругу) она принимает характер эпидемии. В пору нашей студенческой юности, полвека тому назад, мы были особенно падки на разного рода языковые «преобразования», например, после лекций проф. С. И. Радцига по античной литературе, когда он с кафедры своим зычным и немного потусторонним голосом читал Гомера, мы с ближайшими однокурсницами долгое время говорили гекзаметром, и я помню, как трудно было после этого вернуться к обычному неритмизованному языку. Прослушав курс зарубежной литературы, заговорили в ритмике сонетов Шекспира, после лекций П. С. Кузнецова пробовали говорить «на вдохе», потом почему-то мы говорили «с выдвинутой челюстью», вероятно, подражая кому-то; в женской среде по отношению друг к другу пользовались только формами мужского рода («я пришел, я увидел и т. д.»), что, как кажется, было связано с мужским родом присвоенных друг другу прозвищ (Simple, Prim, Terc, Lidus, Ninon); какое-то время увлекались макароническими вольностями (типа je suis vzboudoraje ‘я возбужден (взбудоражен)’), словообразовательными неологизмами (типа юбъ ‘юбка’, насморклив и т.и.). Спустя годы началась трудно излечимая болезнь – игра «почему не говорят», когда слово разлагалось на части и к каждой части подыскивался синоним; если я не ошибаюсь, Игорю Мельчуку принадлежит вопрос «Почему не говорят шифр-задвижка!», предполагающий ответ: «Потому что говорят код-засов (фамилия Кодзасов)». И так до бесконечности.

Еще позже нас долгое время развлекали построения, основанные на личных именах, например, «Дядя Коля всех заколет, переколет, выколет»; «Тетя Женя всех поженит, переженит, выженит»; «Дядя Боря всех поборет, переборет, вы-борет»; «Тетя Маня всех заманит, переманит, выманит»; «Тетя Катя всех прокатит, перекатит, выкатит» и т. д. и т. п. Вот эти именно конструкции, стирающие грань между именем и глаголом, демонстрирующие свободное «перетекание» имени в глагол, показались мне близкими к магическим формулам, широко используемым в заговорах, загадках и других фольклорных текстах. При этом в фольклоре одинаково свободно происходит как вербализация имени, так и номинализация глагола и целых предикативных выражений (глагола вместе с его актантами). В этой небольшой заметке я могу привести лишь несколько примеров подобного рода.

Наиболее близкой параллелью к игровым именным конструкциям может служить украинский лечебный заговор: «Господи, благослови мені, рабу Божому Івану, сіє слово говорити і в добрый кінець привести! Першим разом, добрим часом. Йшла святая Пречистая золотим мостом, і стріла на золотім мості тридев’ять пахолів і стала їх питати: Тридев’ять пахолів, де бували? Що вы чували? – Мы бували за синім морем і там чували і видали: кінь коня законив, віл вола заволив, баран барана забаранив, козел козла закозив, гусак гусака загусив, півень півня запівнив, селех селеха заселехив. – Брешете вы, тридев’ять пахолів. Неправда се єсть ваша» [УЗ: 141]. В рамках магического текста формула «конь коня законил» и остальные имеют отнюдь не шуточный, а вполне серьезный смысл, вероятнее всего – значение угрозы: как перечисляемые животные «расправились» сами с собой, так чтобы и болезнь (опухоль) «съела» самое себя. Подобный способ избавления от опасности применяется также в ритуалах изведения домашних насекомых; чтобы избавиться от тараканов и клопов, им «предписывается» съесть друг друга: «Один кто-то стоит за окном и говорит: Ты что делаешь? – Клопа ем. – Ну, ты делай, и пусть клоп клопа ест, чтобы их не было» [РЗЗ: 224, № 1335]. См. еще [Терновская 1981: 154].

Ср. сербские заговоры от укуса змеи с магической формулой «земля землю ест»: земља земљу нека ујиде, нек из болног отров иде (земля землю пусть поест, а из больного яд пусть выйдет) [Раденковић 1982: 39, 29, 31 и др.], а также «змея змею целует», «змея змею зовет на ужин» и т. п.

Аналогичный прием встречаем в словенской (или хорватской кайкавской) пастушеской песне:

 
Šibum šibovala,
Хлыстом хлестала,
Kamen kamovala,
Камень камовала,
Trnom trnovala,
Терном терновала,
Bičom bičovala,
Бичом бичевала,
Hižom hižovala,
Домом домовала,
Klopom klopovala,
Лавкой лавковала,
Stěnom stěnovala,
Стеной стеновала,
Knigom knigovala.
Книгой книговала.
Grěhom grěhovala,
Грехом греховала,
Božom božovala,
Лаской ласкала,
Bogom bogovala,
Богом боговала,
Sinom sinovala,
Сыном сыновала,
Bratom bratovala,
Братом братовала,
Decom decovala,
Детьми детовала,
Mater matovala,
Матерь матевала,
Vujcem vujcevala,
Дядею дядевала,
Kumom kumovala,
Кумом кумовала,
Listom listovala,
Листом листовала,
Světom světovala,
Светом световала,
Jezuš Ježuvala,
Езус езувала,
Ludem ludevala,
Людьми людевала,
Možom možovala,
Мужем (мужчиной) мужевала,
Ženom ženovala,
Женой (женщиной) женовала,
Batom batovala
Колотушкой колотила
 

[Štrekelj 4: 467, № 8122]; тот же текст из того же рукописного источника в несколько искаженном виде опубликован в сборнике [HNP: 272].

Известный словенский собиратель и исследователь Карел Штрекель включил этот текст в раздел «Профессиональные (производственные, stanovske) песни», а составитель кайкавского сборника – в раздел «Легкая лирика», однако, хотя об обрядовых или иных функциях этой песни ничего не сообщается, кроме того, что ее поют обычно при пастьбе скота, она оставляет впечатление магического текста со всеми признаками повышенной поэтической «организованности».

В севернорусских свадебных причитаниях обращают на себя внимание случаи противоположного характера, а именно – примеры номинализации целых предикативных конструкций (фраз). Например, в плаче, обращенном к сосватанной дочери, мать горюет о том, что рухнули ее надежды на помощь дочери в старости: «И все я думала, печальная головушка, / И посидишь да ты во красныих во девушках /<…)/ И будешь скоро безответно послушаньице: / И у стола будешь, невольница, стряпеюшкой, / И за ставом будешь умильна мне-ка ткиюшка, / И безответна на работе работница, / И будешь летна мне, горюше, водонощичка, / И будешь зимня на гумни да замолотщичка, / И будешь баенна родителям истопщичка…» [Барсов 1997/2.: 301]. Хотя сами по себе отглагольные имена: послушаньице, стряпеюшка, ткиюшка, работница, водонощичка, замолотщичка, истопщичка – в принципе соответствуют стандартной для русского языка семантической модели имен деятеля, отклоняясь от нормы лишь в отношении формальной структуры (вида основы и выбора суффикса) и нетипичной для имен такого типа уменьшительной формой, тем не менее эти имена вместе с зависимыми от них актантами воспринимаются как «свободные» трансформации предикативных конструкций: (ты) будешь летом мне носить воду > будешь летна мне водонощичка, (ты) будешь зимой на гумне молотить > будешь зимня на гумни да замолотщичка, (ты) будешь баню родителям топить > будешь баенна родителям истопщичка. При этом сирконстанс глагола (обстоятельство времени летом, зимой) автоматически трансформируется в адъектив отглагольного имени деятеля (носить воду летом > летний водонос); а объект действия (вода, баня) либо встраивается в отглагольное имя по стандартной для литературного языка модели (носить воду > водонос), либо также преобразуется в адъектив (баню топить > банный истопник).

Любопытные примеры подобного рода встречаются и в текстах русских заговоров. В известном сборнике Л. Н. Майкова приводится архангельский заговор «Чтобы корова не лягалась», произносимый над водой, которой затем обмывают вымя коровы: «Господи Боже, благослови! Как основана земля на трех китах, на трех китищах, как с места на место земля не шевелится, так бы любимая скотинушка (чернавушка, пестравушка и т. п.) с места не шевелилась; не дай ей, Господи, ни ножного ляганья, ни хвостового маханья, ни рогового боданья. Стой горой, а дой рекой: озеро – сметаны, река – молока. Ключ и замок словам моим» [ВЗ: 110, № 275, запись 1865 г.]. В этом случае адъективизации подвергаются уже не объекты или сирконстанты, а либо агенсы действия (нога лягает > ножное ляганье, хвост машет > хвостовое маханье, рог бодает > роговое боданье), либо, что более вероятно, «инструменты» действия (лягать ногой > ножное ляганье, махать хвостом > хвостовое маханье, бодать рогом > роговое боданье). Спустя век в той же Архангельской обл. экспедициями МГУ были сделаны записи подобных заговоров с теми же «номинализованными» конструкциями действия: «…Как мать-сыра земля стоит, так и ты, Пестронюшка, стой на подой на своем небе, не трехнись, не ворохнись, с боку на бок не повернись. Ни рогатого варанья, ни хвостова маханья: ни заднею ногою правой, ни переднею ногою левой, ни переднею ногою правой, ни заднею ногою левой. Аминь по веку, стоять до веку. Доишь да читаешь»; «Мать-сыра земля стоит на трех китах, на трех китенышах. Так же и ты, моя коровушка, не шатнись, не ворохнись, не имей рожнего вирания, ножного лягания, хвостового маханья. К моим словам – ключ и замок. Аминь» [РЗЗ: 187, № 1038, 1039]. Особенно показателен последний пример, в котором интересующие нас конструкции следуют за стандартными глагольными формами (императивами) «не шатнись, не ворохнись». Казалось бы, ничто не мешало продолжить этот ряд: «не мотай рогами, не лягай ногами, не маши хвостом». Появление номинативных конструкций, прерывающих ряд, сбивающих «глагольную» инерцию, может быть, вероятно, объяснено включением «книжной» стилистической модели, на которую так или иначе всегда ориентирован язык заговоров с их двойственной (устно-письменной) природой. Эта модель актуализируется в особенно важных в функциональном смысле местах наибольшего магического напряжения. О том, что эта черта не является специфически севернорусской, можно судить по аналогичным примерам, записанным на других территориях, ср., в частности, отрывок полесского заговора, призванного защитить ребенка от ночного плача (крикс)'. «На синим море стоить дуб гульятый (ветвистый). Пид тим дубом дед волохатый (мохнатый, волосатый). Добрый вечер тобе, деду, посватаємось, побратаємось, у мине донька, у вас сынок, возьми своему сыночку крикушечки и плакушечки, а моей дочци спокоенько и гуляенько и на тело прибываенько» [ПЗ: 47, № 37]. Если крикушечки и плакушечки еще могут пониматься как исконно именные дериваты (соответственно от крик и плач), хотя возможно и их соотнесение с глаголами кричать и плакать, то гуляенько и на тело пребываенько однозначно связаны с глаголами, при этом последний случай сохраняет у имени типично глагольное управление.

Наконец, приведем еще примеры из текстов загадок. Особенно богаты интересующими нас конструкциями загадки о корове: «Два-ста бодаста, четыреста ходаста, пятосто махай», «Четыре ходастых, два бодастых, один хлебестун», «Четыре стучихи, четыре брянчихи, два богомола, один вихляй» и т. д. и т. п. [ЗРН: 117]. Ср. еще загадки о свинье: «Ходя ходит, виса висит, виса пала, ходя съела», «Стоит стоюта, висит висюта; пришла Аксюта (свинья), покачнула стоюту; упала висюта, съела Аксюта» [там же: 120, № 933, 934]. В последнем тексте именные девербативы соседствуют с самими производящими глаголами, что создает еще больший эффект глагольно-именного «перетекания».

Все это означает, что граница между сферой имени и сферой глагола в магических, мифопоэтических и других фольклорных и игровых текстах не является столь непреложной, как в нормированном литературном языке, она может размываться и преодолеваться, а имя и глагол в семантическом и функциональном плане не противопоставляются друг другу, а образуют некий единый смыслопорождающий ресурс. См. также выше с. 301–305.

Верования и обряд

Полесские поверья о ходячих покойниках

В Полесском архиве Института славяноведения РАН хранится богатый материал, относящийся к одному вопросу Программы Полесского этнолингвистического атласа (см. [ПЭС: 21^46]) – вопрос III. 16. Что делали, чтобы покойник не «ходил»? – и к двум вопросам анкеты-вопросника «Народная культура Полесья» (№ 6. Что клали в гроб колдуну? и № 8. Что делали в старину, чтобы покойник не ходил? [там же: 47]). Ценные данные по этой теме (ответы на вопрос № 8 той же анкеты) собраны в картотеке «Белорусского этнолингвистического атласа» (далее – БЭЛА), а также в дипломной работе Т. Р. Федукович и И. Г. Шешко «Белорусский этнолингвистический атлас: материалы, пробные карты» (Минск, 1992). Они любезно были предоставлены мне Николаем Павловичем Антроповым, инициатором, организатором собирательской полевой работы, автором концепции атласа и научным руководителем дипломной работы, которому я выражаю искреннюю благодарность.

Широко распространенные и сохраняющие актуальность до наших дней поверья о «ходячих покойниках» никогда не были предметом специального исследования или хотя бы предварительной систематизации. Общая характеристика полесских верований о ходячих покойниках, определяющая их место в системе народных демонологических представлений, дается в статье Л. Н. Виноградовой [Виноградова 2001], что позволяет мне без предварительных рассуждений обратиться к конкретным формам этих верований и их основным мотивам. К сожалению, из всего круга относящихся к этой теме вопросов в полесской программе выделен лишь один, однако ответы на него в той или иной мере охватывают практически всю интересующую нас тематическую область. Кроме прямых ответов на поставленный вопрос, который сам по себе предполагает по крайней мере два отдельных ответа: о превентивных мерах, предупреждающих «хождение», и о защитных мерах, ограждающих живых людей от посещений мертвецов и прекращающих их приход, – в собранных полевых материалах можно найти ответы на следующие вопросы: почему умершие приходят к живым, зачем они приходят, когда они приходят, как они себя ведут и др.

Главным источником, позволяющим реконструировать интересующие нас представления, являются мифологические рассказы, или былинки о ходячих покойниках. Однако в полесских полевых материалах содержится немало и прямых высказываний, полученных в качестве ответа на вопрос программы и представляющих собой вербализацию (часто в устойчивой, клишированной форме) поверий о ходячих покойниках. Такие тексты могут интерпретироваться как особый жанр повествовательного фольклора. Нередко «формула поверья» содержится в качестве введения или, наоборот, резюме былички, например:

1. Кулко е таких, што ходять. Вмэр муж и ходы́в до жынкы. Она ма́ла его за чэловика да ўсэ. Да заслабла, ее́ здуло, як бочку. Да помэ́рла. [Покойник] при́дэ, поскида́є с потолка, с хаты постоли́… стукає. А вра́нцы встанэ, и всэ на ми́сьты лэжыть. Хороши нэ пу́йдэ лякать, то колдун (Чудель, СМТ); выделены зачин и концовка текста, обрамляющие собственно быличку и представляющие собой вербализацию поверий.

Рассказы о приходе покойников к живым распадаются на две категории: в одних говорится о явлении покойников во сне, в других приход умерших воспринимается наяву – их видят, слышат или осязают, они оставляют те или иные следы своего посещения. Каждый из этих видов «хождения» имеет свои отличительные черты и мотивы. Так, во сне обычно являются «праведные» умершие (ср., однако, № 16), их приход чаще всего носит «коммуникативный» или «провиденциальный» характер: покойник обращается к родственникам с просьбами или упреками или же «зовет» к себе, т. е. предсказывает смерть; он может предвещать те или иные события, самый его приход может служить добрым или злым знаком; общение с покойниками во сне, как правило, не имеет столь губительных последствий для живых, как их приход наяву. Ср.:

2. Ежэли умэ́ршый ро́сьтвеник присница, то уж надо примечать: е которы прия́е, а е которы и плохо зробыт. От, мой татка мни заўсегда́ к доброму сница (Хоромск, НАВ).

3. Говорили так: як кого погука́ли ро́сьтвеники, што помэ́рли, – значыть, вон умрэ́ скоро. То воны пришли його прове́дать (Хоромск, НАВ).

4. Мёртвый всегда к дождю сняца (Рубель, НАВ).

5. Як сныцця покойнык, то кажэмо, шо дошч будэ (Лисовое, ОЯС).

См. также № 47, 59, 61, 99, 150, 216, 282, 305, 339, 340, 343, 351, 414.

Тем не менее нередко эти разные виды посмертного хождения смешиваются: у них могут быть общие причины (например, нарушения погребального обряда, несоблюдение поминальных ритуалов); приснившиеся и привидевшиеся покойники могут одинаково вести себя, в обоих случаях приход может вызывать страх живых и одинаковые защитные действия. В публикуемых здесь записях речь идет по большей части о «явном» хождении мертвых; для более обстоятельного сопоставления двух видов хождения имеющийся материал приходится признать недостаточным.

Ниже дается сначала обзор поверий с отсылкой в необходимых случаях к текстам быличек, а затем сам корпус основных типов быличек. В текстах поверий часто содержатся утверждения (мотивы), относящиеся к нескольким рубрикам; в таких случаях текст приводится целиком один раз, под одной из рубрик, а в других рубриках дается отсылка к нему. Например, приведенный под номером (1) текст может быть отнесен и к теме «персонажей» хождения, и к теме «действия ходячих покойников», и к теме демонической сущности «ходячих».

Причины хождения и категории «ходячих»

Этот вопрос обстоятельно освещен в упомянутой статье Л. Н. Виноградовой [Виноградова 2001], что избавляет меня от необходимости давать подробный комментарий к текстам и позволяет ограничиться рубрикацией, соответствующей основным группам персонажей, которым приписывается посмертное хождение. К ним относятся прежде всего колдуны, ведьмы и другие лица, принадлежащие одновременно к миру людей и к миру демонов или «продавшие душу дьяволу», но также и их жертвы («испорченные», «переведенные» и т. п.). Другую категорию «ходячих» составляют заложные покойники: самоубийцы (особенно висельники и утопленники), умершие насильственной смертью, а также вообще преждевременно умершие, не изжившие своего века. Третья категория включает умерших, навещающих своих родственников: мать приходит к детям (чаще к младенцам), муж к жене, жених к невесте. Наконец, к четвертой категории относятся умершие, не отправленные на тот свет надлежащим образом, т. е. те, при снаряжении и погребении которых были допущены нарушения обряда, а также те, кого не поминают живые. Принадлежность к первым двум категориям одновременно можно считать и причиной посмертного хождения; в третьей категории причиной хождения является сила родственных и эмоциональных связей, не разорванных смертью; в четвертом случае причина лежит вне самого умершего – в поведении его живых родственников по отношению к нему. Все эти категории объединяет представление о том, что независимо от «причины» хождение всегда понимается как действие самой демонической силы (черта, злого духа, нечистого и т. п.), вселяющейся в мертвое тело:

6. Они ведь своим духом не ходят, то нечиста сила в йих залазит (Дубровица, НАВ).

7. У нас гово́рать, это чорт ходыть крылатый, а не покойных (Любязь, ВИХ).

См. также № 1, 8, 10, 13, 26, 67, 101, 174, 323, 346, 358, 360, 369, 380, 384, 388, 397, 398, 402, 405.

Колдуны, ведьмы и пр.

8. Добрые люди не по́йдуть после смерти, тулько ведьмари́ и другые чакло́ваные люди, их нечиста сила водить (Хоромск, НАВ).

9. Тольки которы занимались волошэ́бством и никому не прэ́дали гэто – тэ́и ходюць (Рубель, НАВ).

10. Знахор, як умрэ, то шэ й умэрлым ходыть додому. Гэто лыхое шось ходыть, гэто ж покойник ны ходыть (Симоновичи, ФДК).

11. [Ходят] чараўнйкй, если знания свои не передали; матери к детям; закопанные в землю живыми. Это означает, что дождь, снег будет (Великий Бор, HAT).

12. Есьли ён быў нехарошый, прйзнаваў <т. е. знал колдовство), то можна ему так зделать <при погребении): пайдеть з малаточькам <на его могилу) и прико́леть, количек аси́навый уваткне́ть. А то будеть по двору хадить. Можэ, ён ваўшэбнйк какой буў, шчо яго так харанили. [ – Почему кол осиновый?] – На асине хто-то задавйўся (Радутино, АВГ).

13. Як хто чым занима́еца, то ёго што-то водыць, это ўун не по своей охоте (Хоромск, ТАА, АЛТ).

14. Знахори́ шэптати нешто знали. Як отаки знахор умре́, так он хо́дить. Возьмуть маку и посе́ють. Поку́ль он яго́ перели́чить, так пе́вень заспевае, нуч кончицця (Радчицк, ОВС).

См. также № 73, 75, 78, 85, 92, 96, 103, 109, 132, 133, 174, 176, 345, 346, 348, 349,350,351,352.

Жертвы сглаза

15. И бывало ў нас, што чарованные люди ходили по смэрти. Я хочу его любиты, и я зроблю што <т. е. приворожу его), то он будэ ходиты по смэрти. Он мучае, як приходить. Тоды ўжэ знахорив зовут, штоб спасалы (Конницы, ЛМИ).

Заложные покойники

16. Як чоловик утопицца ци повисицца, ци од горилки умре, ци от наглой смерти, без поры умирає, то жинци сницца (Щедрогор, ААА).

17. [Ходят] нехорошие – нема им покою (Холмы, ОВС).

18. Дети, даже некрещеные, никогда не ходят (Хоромск, НАВ).

См. также № 73, 78, 85.

Умершие «не своей» смертью

19. Чоловик як вмрэ свэю смэртю, то его ны боецьця (Симоновичи, ФДК).

20. Як забьють чоловика, то вин потим у тому мисци прывиждаеться и лякає (Глинное, И AM).

См. также № 16.

Неизжившие свой век, преждевременно умершие

21. Если чоловик здоровый умре, то на третий день выходит эта сила (нерастраченная) и становится у постати чоловика. Этот воздух другого чоловика убиває. Надо брать што лежит на земле и бросать у него (Бостынь, ГИТ).

22. Як молодой умре, без времья – шкодят с того свету (Лисятичи, ЕСЗ).

23. Усли умер бэз врэмья, можэ хто ёго отравил или ёго хто убил, он будет приходить; ёго похоронют, а ён будет приходить ўдом. Поразвора́чывае ўсё, приходит, колыску будэ колыхаты, ўсё будэ делать. Стукать будэ, ло́паты будэ по хате. Пока отслужать, то маком отсыплють (Нобель, ГИБ).

24. [Если человек умер] не во́ўремя, надо жыть, а его пагубили – душа и ходит и пугае. А як уже при́де его ўре́мя, шо яму́ надо памереть, ано и не будет хадить (Ручаевка, ЕВТ).

См. также № 16.

Грешники

25. Перш казали, ходить той, што яго Господь не принимае на том сўэте. Через нескольки ўрэме куда он заслужыть, ўон пуйде у своё место, да е ж пекло и рай на том свети. Этый свет як маков цвет, а то будушчый е. Куда ужэ чоловек заслужыў, там он буде (Стодоличи, ОВС).

26. Як вун вжэ, напрымер, прогрэшоный, то в его тулуб вбираетса злый дух. От як то ка: умэ́р да ходит. Вун якысь проступнык бул, то вун умэр, душа ео пошла, а вун – ны пры духу – вбырэтса в его тулуб, в его корм [живот, желудок, тело? ср. болг. корем] и ходит, так як он вродэ (Озерск, СНЖ, АЛТ).

27. Вмрэ душа; як вона з Богом, то вона нэ пры́йдэ (Красностав, НЮД).

Мать приходит кормить детей

28. Колысь говорыли: як умрэ жинка, дытынку покынэ малэйку и, каже, будэ та матка прихо́дыть и дытыну ко́рмыть грудю (Речица, СМТ).

29. Давно кажуть: мать умрэ, дитя́тко стане́цца, от мать хо́дить и ко́рмить грудьми́ и його колышэть (Замошье, ГЮН).

30. Якщо помрэ жынка, у який залышылася дытынка, вона ходыть сорок днив и кормыть його (Забужье, НМ).

31. Она приде, стане над колыскою, нагнеца к нему и чуты, як тойе дицятко цокае. Ейи не допустили <обсыпали хату маком-ведуном>, то тое дицятко вмерло. Кажуць, вона його забра́ла (Стодоличи, ТИР).

32. Казали, як умре мати, то приходыть до ребёнка и цицку дае (Лисятичи, ЕСЗ).

33. Если мати помрэ от родоў, хочэ забрать своё дитятё (Симоничи, АМГ).

34. [Говорят, что матери приходят кормить своих грудных детей после смерти. Ходит она, как правило, сорок дней] (Орехово, МСШ).

35. Ходят, гово́рать, маты к дитю, тая дытына не годуецца, умрэ́ (Осовая, НАВ).

36. Еще гово́рят: як умрэ́ мати и оставит грудного ребёнка, то обязательно вона при́дэ и грудью покормит дитя, штоб вон умёр и ушел з нею. У нас такая женщина была, так мы ее ребенка каждую ночь прятали, носили по хатам, чтобы она не знала, где он ночует. Так она все в свою дверь стучала, а потом и перестала (Хоромск, НАВ).

37. Ба́ло, кажуть, помрэ жаночына ды дитя заста́неца. То ба́ло, кажуть, вона прыйдэ и отбэрэ колыску з рук (Борки, БЭЛА).

См. также № 283, 284, 291, 372–393.

Девушка приходит к изменившему ей парню

38. Если пацан бросит дивчину, то если дивчина раньше умерла, то обязательно придет (Щедрогор, АМГ).

Муж приходит к жене

39. Говорили, что были случаи, что муж к жене ходил. Был случай, что одного колдуны прироби́ли, и ўон умёр. Он приходил к своей жене и има́л с ней сношэ́ня. Казали, што тэи жэны́ сохнут, а е што пухнут и умирают скоро. Воны <мужья> так специально робяць, штоб жэну взять с собой (Хоромск, НАВ).

40. [Ходят] жинка до чоловика и навпакы, диты до батькив и навпакы, зеть. Це домовыкы (Замысловичи, СГС).

См. также № 1, 66, 86, 98, 100, 285, 353–368.

Хозяин приходит к своему хозяйству

41. Говорють, если хозяин хорош был, то после смерти ещё в своё хозяйство приходил. А шоб не ходил, кол в головах на могилице забивают (Дорошевичи, ЕС).

См. также № 414.

Покойник навещает родственников

42. Покойник после смерти из могилы выйти может и к родичам прийти, дак до сорока дней може ходить, а потом перестает ўставать, ничого и робить не надо (Ст. Боровичи, ЕЯС).

См. также № 394–415.

Нарушение погребального обряда

43. Считалось, что если похороны прошли хорошо, была хорошая погода и т. п., то родным отныне нечего остерегаться – покойник их не будет навещать по ночам (Андроново, КК).

Закрывание глаз

44. Мертвец не довжен позирать. Щоб був хороший мертвец, йому очи закривають. Як не поправить, то вин потим сниться, обижаеться: «Чого ж ви мени не поправили?» (Глинное, ИАМ).

Связывание ног

45. [У покойника] на ногах постолы, постолы не подплетаются на мэртвых. Кажуть – не положено, а то вун ходить будэ (Золотуха, НАВ).

46. Рукы въе́жуть и ногы въежуть [покойнику]. Як забудуть розъяза́ты, то будэ ходыты (Олтуш, АВГ).

Снабжение необходимыми вещами (одеждой и др.)

47. Если не исполнить воли покойного, то он будет являться, приходить, сниться. Одной приснилось, [что] матерь [говорит]: «Чого ты скатерть мени не положила?»

Так вона пишла до другого [покойника] и положила ў домовыну. Чоловик вмре попереду, тай жинка после пересылае одежу. Кладуть у домовку вещи. Занесеш, кажуть (Глинное, ИАМ).

48. Ходит покойник, которому волосы после смерти чесали. Як умрэ́ челови́к, то не можно его було чэсаць, бо раньшэ у людей во́шы були́, а если вош хоць одна упаде́, то кажуць, покойник за ней при́дэ (Хоромск, НАВ).

См. также № 403.

Кот перепрыгнул через покойника

49. Ходить может всякий. Если кот через покойника перескочит, покойник станет ходить и пугать. Ходячий мертвец называется домовик (Дубровица, СМТ).

50. Як вмре чоловик и знадвору в хату чи з хаты кит выпрыгнуў або через него перескоче, то лякаты будэ [покойник] ходыть (Сварицевичи, ИАМ).

51. Як через груб перебежиць кут чи кура, присна душа ничога не знае, а будзе ходзиць после смерци (Жаховичи, ЕКИ, ЕИЯ).

52. Бывае шо пужае покойник. Якая жывносць перэд труной перэйде́ [во время похорон] – ходзиць буде. Посвечоным маком селишче опсыплюць, шоп не ходиў (Дяковичи, АМГ).

53. Нужно, шоб никто яво <покойника> не перескочил. Шоб котик не перескочил. Шоб из окна не перескочил. Покойник тада пужаеть и ходить. Маком осыпають, яво священник на Спас светить, ведун мак-то (Дорошевичи, ЕС).

54. Если нясуть покойника, и собака дорогу перэбежить или кот, так он може ходыты (Лопатин, ААА).

55. В д. Бабичи Речицкого района говорят, что если кот или собака лижут умирающего в лицо, то «душа останется на коте» и покойник будет ходить (Махновичи, ВВК).

56. Кали я́му перапрыгнуць [– покойник будет ходить]. Каго коцик пализаў ци сабака. Нельзя – штоб ни ката, ни сабаки не было, кали хто умирае. А то душа астанецца на кату́ [тогда покойник будет ходить] (Бабичи, ВВК).

См. также № 400, 419.

Неисполнение поминальных обрядов

57. Хто ни строит дяды, к тем родители и приходють [во сне] (Дубровица, НАВ).

58. Котора не поставит обед на окна, то мертвяки ходют и говорют на дяды (Новинки, НАВ).

59. Если не исполнить воли покойного относительно вещей, одежды, полагаемой во гроб, то ничего не будет. Но если не устроить поминок, то покойник будет являться во сне и жаловаться, что голоден (Жаховичи, ЕКИ, ЕИЯ).

60. Не зрабили абеда на мясаедные дзяды, дак сница, што прйшоў хазяин: «Давай есьци!» Прасйў есьци (Жаховичи, СМТ).

См. также № 399, 400, 404.

Несоблюдение траура

61. Як матка умрэ́, так дочке гуд петь нельзя, ни петь, ни плясать, ни заплятацца – такую жало́бу дзержали. И гуд мужык не должен жо́нку брать. А як не робяць всего этого, то пакойник сницца (Новинки, НАВ).

Нарушение запретов, связанных с могилой и кладбищем

62. Нельзя ничего брать с могил; если возьмешь, то за этой вещью будет являться покойник (Речица, АЛТ).

Чрезмерная тоска и плач по покойнике

63. Если долго помнить о покойнике, тяжко горевать о нем, то он начинает ходить (Кочище, ЭГА).

64. По мужыку нельзя плакать, будэ ходить (Присно, ЕСЗ).

65. Як моцно плачэ, то прыходыть, гукає покойнык, то трэба в цэркву хлиб занэсты, хату посвятыть (Журба, СПБ).

66. Ето ужэ муж к жэне буде ходить, як єна вельми журицца. Злый таки робицца, як яе муж (Замошье, ОВС).

67. Жынка ўдумаеца, ўдумаеца и плачэ [по покойном муже], дак к жынке цэй злый летае. Вин як чоловик ходи. Тоди до цэркви ходили, коло хаты маком обсыпали (Веприн, Л МИ).

68. Котора молодэ́я да ўдумаеца собе <по покойнику скучает>, так казали, ко́мином к ей хто лэ́тае. До цэркви её водили, до попа, и хату маком-ведуном посыпали (Веприн, ЛМИ).

69. Як она завишчы́т: маты [заплачет по покойной матери], а ей стари́йшы кажуть: «Чого ты плачыш, она тэбэ спокою нэ даст» (Радеж, АТА).

70. Кажуть, як умрэ́ мужык, нэ вэ́льмы трэба плакаты: [все равно] нэ вэ́рницця и будэ ходыты (Радеж, АТА).

71. Покойник як умрет, или сын, или муж, все ж плачут. Як сын, то мать ху́жэй плачэ, як муж – жэна тожэ плачэ. И гово́рять: это она припла́кивае. Припла́че ёго, а он ходит (Нобель, ГИБ).

72. Як умирае молоды́, да вона долго ходить на кладбище да й плаче, то он вжэ примежа́еца. Маком посвешчоным – ведуно́м – посыпают, а де – батюшку приглашают, шоб посветив хату (Копачи, МГБ).

См. также № 355, 356, 369, 394–404.

Образ и поведение ходячего покойника

До сих пор в исследованиях, посвященных интересующей нас области верований, главное внимание уделялось мифологическим представлениям о причинах хождения и категориям ходячих покойников и значительно меньше анализировались приписываемые им конкретные формы поведения и общения с живыми, обстоятельства хождения (сроки, время, локативные характеристики), особенности внешнего облика, одежды, способы защиты от ходячих покойников и т. п.