Текст книги "Пандора"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pandora-242259.jpg)
Автор книги: Сьюзен Стокс-Чепмен
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 13
Уже смеркается, когда Дора наконец выходит из магазина. Хотя, признается она себе, это была ее оплошность – Иезекия и Лотти очнулись от алкогольного забытья только после того, как церковные колокола пробили полдень, и нетерпение, точившее ее все эти долгие часы, превратило ожидание чуть ли не в пытку. Она обслужила троих покупателей, вытерла пыль с книжных полок, подмела пол и переставила вещи в шкафу с фальшивыми редкостями. Раз или два она подходила к подвальным дверям, брала в руку висячий замок и бесцельно дергала его цепь. Когда спустя почти три часа Иезекия, прихрамывая, в одетом набекрень парике, вошел в торговый зал, Дора опрометью помчалась к входной двери, бросая наспех придуманные извинения. Ей придется шагать целые две мили до Пиккадилли, где расположена слесарная мастерская «Брама и Ко», но нетерпение лишь подгоняет ее. Еще один из старых знакомцев родителей, Джозеф Брама[29]29
Английский механик и слесарь (1748–1814). Считается изобретателем огнеупорного шкафа с секретным замком (позднее их стали называть сейфами).
[Закрыть] когда-то установил в подвале несгораемый шкаф собственной конструкции. Дора смутно припоминает сценку: мастер и родители сидят за столом, на котором разбросаны листы бумаги с нарисованными схемами и цифрами, – а еще, как она удивилась, когда после очередного еженедельного визита с маменькой к мистеру Клементсу увидела готовый ящик с секретным замком. Его торжественно пронесли через торговый зал, и было совершенно непонятно, чем такая невзрачная штуковина заслужила столько суеты.
Теперь, когда Дора торопливо шагает мимо церкви Святой Марии, у Стрэнда, она думает о мистере Лоуренсе.
Приятной наружности, хотя и невысокого роста, прилично одетый, одежда модного фасона. С виду джентльмен, размышляет Дора, хотя у него не те замашки. Не то чтобы он вел себя не по-джентльменски, просто что-то в его манерах не вполне соответствует типу. И его возраст… Дора приходит к выводу, что между ними едва ли большая разница в возрасте, хотя в его внешности, в его задумчивых глазах есть нечто такое, отчего он кажется много старше своих лет.
Лоуренс, повторяет она про себя. Английская фамилия. Но в его голосе слышались нотки незнакомого ей говора, близкого к кокни[30]30
Простонародный говор жителей Лондона из низших классов.
[Закрыть], который она не смогла определить. Акцент придавал его речи какую-то мягкую теплоту.
«Я уверен, что у вас тут хранится нечто, что сослужит мне добрую службу».
Ах, если бы. Хотя, кто знает, может быть, и хранится.
Она думает об Обществе древностей, в которое мечтает вступить мистер Лоуренс. А вот интересно: ее родители – если не маменька, то, по крайней мере, папенька – состояли его членами? Этого Дора не помнит. Можно себе представить, какими привилегиями обладают те, кто удостоился чести вступить в это Общество. Такие люди уж точно смогли бы упрочить доверие к репутации магазина, если бы Иезекия со своей стороны относился к наследию ее родителей с тем уважением, какого оно заслуживает.
Дора так глубоко погружена в свои мысли, что проходит мимо слесарной мастерской, и, только когда воздух разрывает истошное ржание лошади, она, очнувшись, вздрагивает, оглядывается в сгущающихся сумерках и понимает, что пропустила нужный дом. Ругая себя за невнимательность, девушка возвращается к мастерской, опускает голову, входя под низкий козырек дверного проема, и толкает дверь.
Внутри темно и тесно, помещение освещают лишь несколько тусклых свечей. В дальнем конце мастерской, взгромоздившись на высокий табурет, сильно напоминающий тот, на котором она мучается изо дня в день, сидит за стеклянным прилавком худощавый мужчина. Он напоминает тритона, втиснутого в пасторское облачение.
– Я бы хотела поговорить с мистером Брама, – звонким голосом обращается к нему Дора.
Мужчина опускает гусиное перо и, хмыкая, оглядывает ее с ног до головы.
– Вам назначено?
– Нет, я… – Дора осекается. Об этом она не подумала.
Он снова хмыкает и продолжает писать числа в столбик.
– Боюсь, вам следовало договориться заранее, – произносит он коротко. – Зайдите в другой день.
– Я не могу!
Услышав, с каким отчаянием она это воскликнула, мужчина укоризненно взирает на нее, занеся руку с гусиным пером над листом бумаги. Крупная чернильная капля грозит упасть с кончика пера. Дора старается совладать с волнением.
– Сэр, пожалуйста, будьте так добры передать мистеру Брама, что его хочет видеть по неотложному делу дочь антиквара Элайджи Блейка.
– Юная леди, вы не можете вторгаться в уважаемое заведение и отдавать распоряжения!
– Мое имя Пандора Блейк. Прошу вас. Упомяните фамилию Блейк – и мистер Брама наверняка захочет меня увидеть. Прошу вас!
Она пристально смотрит на него через прилавок. Он хладнокровно встречает ее взгляд. Но когда понимает, что эта девушка никуда не уйдет, пока ее не примут, то вздыхает, кладет перо, и чернильная капля тут же сбегает с кончика на бумагу, расплываясь там, как распускающийся цветок под лучами солнца.
– Что ж, так и быть.
Он соскальзывает с табурета и исчезает за портьерой, отгораживающей зал от задней комнаты. Дора слышит шушуканье: двое мужчин вполголоса что-то обсуждают. Она в нетерпении барабанит пальцами по прилавку. Наступает тишина, потом раздается звук приближающихся шагов. Черная портьера, бренча металлическими кольцами, полностью отходит в сторону. В зале появляется мужчина.
– Мисс… Блейк?
Мистер Брама – высокий, щеголевато одетый (если не считать засаленного фартука, повязанного на талии) человек. У него седые с голубоватым отливом волосы, хотя раньше, вспоминает Дора, они были черные, как сорочье крыло. Он подслеповато щурится в оранжевом сиянии свечей и явно ждет, что Дора первая начнет беседу. Его сумрачный помощник вновь взбирается на свой табурет и, заметив на бумаге расплывшуюся чернильную кляксу, недовольно поджимает губы.
– Мистер Брама, сэр, – сбивчиво начинает Дора, чувствуя, как ее холодные от мороза щеки заливает румянец. – Много лет назад мой отец Элайджа Блейк заказывал у вас безопасный шкаф. Я тогда была лишь ребенком, но я все хорошо помню. Поскольку вы занимаетесь замка́ми, я надеялась, что…
Ее голос срывается. Она не знает, как внятно облечь в слова свою просьбу. Стыдится запинающейся речи, смущается.
Рот мистера Брама слегка дергается. Он, похоже, проникается к Доре жалостью, потому что произносит следующее:
– Небольшой несгораемый шкаф, при этом достаточного размера, чтобы в нем встал в полный рост взрослый человек. Для бумаг и конторских книг. Стандартный цилиндровый замок с потайной личинкой и стальными выдвижными штифтами, в позолоченном корпусе, самозапирающийся[31]31
Речь идет о замке с секретом (так наз. «английском замке»), изобретенном в 1748 году Джозефом Брама.
[Закрыть]. Да, я прекрасно помню тот заказ. – Он умолкает, вздыхает. – Сложная работа. Черно-золотые ключи. Работа заняла год. Гибель ваших родителей, мисс Блейк, стала для всех ужасным потрясением. Огромная несправедливость. Но чем я могу вам помочь теперь?
Дора достает заполненную воском трутницу. Видит ли мистер Брама, как дрожат ее руки?
– Я надеялась, вы сможете изготовить для меня ключ…
Покуда мистер Брама, насупив брови, рассматривает ее слепок, она торопливо продолжает:
– Я понимаю, это довольно необычная просьба, но дело не терпит отлагательств. У меня есть только этот оттиск, он подойдет?
Мистер Брама берет коробочку, крутит ее и так и эдак, пока его помощник качает головой, словно в осуждение женских капризов.
– Что ж, – изрекает мистер Брама, – оттиск достаточно глубокий. Это простой ключ, судя по его виду. Я не могу гарантировать, что он идеально подойдет к замку. Но линии кажутся мне довольно четкими… – Он кладет трутницу на прилавок. – Я готов сделать его для вас к завтрашнему вечеру…
– Простите, сэр. Но ключ нужен мне сегодня, прямо сейчас!
Дора понимает, что просит невозможного. Прийти в мастерскую и потребовать обслужить ее немедленно – это самонадеянно и бесцеремонно, но ее гложет лишь одна мысль, ей так хочется – не терпится! – узнать, что же находится в ящике в подвале! Вот почему она кладет на прилавок увесистый мешочек с монетами, со стыдом вспоминая, как сегодня утром вытащила его из кармана дядюшкиного пальто. Врать Дора никогда не умела и совершать бесчестные поступки – тоже. Но она гонит от себя эти малоприятные мысли. А у дядюшки-то откуда, интересно знать, эти деньги?
Мистер Брама некоторое время смотрит на Дору, а затем придвигает мешочек к себе, растягивает шнурок и заглядывает внутрь. Он явно сомневается.
– Необычная просьба, так это называется, да, мисс Блейк? И вы пришли с ней под самый конец дня… – Дора смотрит на него с немой мольбой.
Мистер Брама берет металлическую коробочку.
– Будет готово через час, – сообщает он.
Она вздыхает с облегчением и сцепляет руки.
– Я подожду.
Дора, полностью одетая, лежит на кровати. Гермес расхаживает по подоконнику. В лунном свете его темный силуэт отражается на половицах, и если бы не легкий ветерок, что пробивается сквозь щели полусгнившей оконной рамы и треплет перья Гермеса, можно было бы подумать, что на полу изображена тень птицы, прячущейся за занавеской.
Дора потеряла счет времени, дожидаясь, пока Иезекия и Лотти отправятся спать. За ужином она сослалась на головную боль, удалилась в свою комнату и легла на кровать, чтобы половицы не стонали под ее беспокойными шагами. Рядом – альбом для рисования, раскрытый на пустой странице, и карандаш. Дора без устали вертит в руке новенький ключ, переворачивая кольцом вниз, зубцами вверх и наоборот, и ключ при этом легонько ударяет ее по костяшкам пальцев.
За окном начался дождь, водяные иголочки барабанят по стеклу. Их звук действует успокаивающе, и от этого барабанного стука нетерпение в душе Доры, острое как перец, немного притупляется. Но все же она никак не может прекратить думать о том, что ее ждет в подвале, какие тайны откроет ее новый ключ? Она надеется, что это будут предметы греческого искусства, которые вдохновят ее на новые ювелирные изделия. И хорошо бы поскорее узнать, что спрятано в том большом ящике, что еще может скрывать дядюшка – эта мысль преследует Дору неотступно.
Наконец она слышит скрип ступенек, хихиканье Лотти и тихое бормотание Иезекии на лестнице, стук затворяемой двери. Дора приподнимается на локтях и ощущает волнение в груди, но, когда кроватные пружины внизу начинают омерзительно скрипеть, она досадливо вздыхает и крепко сжимает в ладони ключ. Скрип, оханье, кряканье… Тщетно Дора пытается зажать уши, чтобы не слышать эти звуки. Закрыв глаза, она поворачивается на бок, подтягивает колени к подбородку, ждет, когда же все стихнет.
Похотливые охи и ахи продолжаются куда дольше, чем надеялась Дора. Они лишь на некоторое время умолкали – то ли кто-то взмолился о передышке, то ли решили начать по новой, – поэтому, когда они наконец прекращают совокупляться, Дора лежит в полном изнеможении. Ее вот-вот стошнит, словно кто-то опустошил ее желудок и наполнил его извивающимися червяками.
![](i_006.jpg)
Она мысленно отсчитывает минуту. И еще одну, и еще. Отсчитав десять минут, она слезает с кровати и на цыпочках идет к двери. Выйдя на захламленную лестничную площадку, напрягая слух в темноте, Дора прислушивается к тому, что происходит этажом ниже. И тут до ее слуха доносится то, что она и хотела услышать: знакомый храп Лотти из спальни Иезекии. А когда к нему присоединяется храп дядюшки, Дора тут же возвращается к себе, берет альбом и огарок свечи в подсвечнике. Гермес взмывает со своего наблюдательного пункта на подоконнике, садится Доре на плечо и слегка поклевывает ее в ухо. Птичьи перья холодят ей щеку.
Дора не теряет ни секунды. Хотя она старается действовать осторожно, желание как можно скорее очутиться в подвале так велико, что больше она не в силах медлить. Дора спускается по узкой лестнице, перешагивая через скрипучие ступеньки. Дойдя до двери, она слегка приоткрывает ее, как делала раньше, и оставляет открытой, используя вместо упора жутковатую железную рыбу, которую Иезекия приобрел у старьевщика на Стрэнде. Только оказавшись перед двойными дверями подвала, Дора чувствует, что дрожит всем телом. Она кладет альбом на пол и ставит рядом подсвечник с горящей свечой.
– Ну что, – шепчет она Гермесу, – пора проверить, подойдет ли ключ?
Очень осторожно она дотрагивается до замка и зажимает его в руке. Замок холодит кожу, и, закусив нижнюю губу, Дора вставляет ключ в скважину. «Пожалуйста, – мысленно молит она, – пусть он подойдет!» И чуть не плачет, когда ключ легко входит в скважину и беззвучно поворачивается.
Замок с тихим щелчком открывается, цепь с клацаньем выскальзывает из петель и едва не падает на пол. Дора оборачивает цепь вокруг руки и аккуратно кладет ее на половицу рядом с замком. Гермес прихватывает клювом прядь ее волос.
Дора, переводя дыхание, довольно долго стоит без движения. Теперь, когда дело зашло так далеко и когда ей уже ничто не препятствует, она ощущает безотчетный страх перед тем, что может обнаружить в подвале. И все же… Желание поскорее распахнуть эти двери обладает той же инстинктивной силой, что и дыхание. И она очень осторожно их отворяет.
Двери не скрипят. Дора делает глубокий вдох – она задержала дыхание слишком надолго. Подняв с пола альбом и горящую свечу, девушка перешагивает через порог.
В кромешной тьме ничего не видно: такое ощущение, что перед ней разверзлась гигантская чернильница – бездонная, наполненная самой черной жидкостью. И вдруг волосы у Доры под затылком встают дыбом, она ощущает на щеке дуновение холодного воздуха, как чей-то замогильный вздох. Когти сидящего у нее на плече Гермеса прорывают ткань, впиваются в кожу. Дора морщится от боли.
– Прекрати, Гермес, – шепчет она, и, к ее удивлению, сорока что-то шипит в ответ. – Гермес, ты что…
И вдруг птица срывается с ее плеча и летит в глубь подвала, так что Дора вздрагивает от шума крыльев. Инстинктивно она прикрывает пламя свечи ладонью, чтобы не погасло.
– Гермес, – зовет она шепотом. – Ты где?
В ответ ни звука, ни клекота. Но раздается странный тихий рокот.
Дора замирает на верхней ступеньке, тщетно вглядываясь все еще невидящими глазами во тьму.
– Гермес!
И опять ничего. Во всяком случае, ничего похожего на птичьи звуки. Вздохнув, Дора вытягивает перед собой подсвечник с огарком свечи и опасливо спускается на следующую ступеньку. Дерево скрипит под ее ногой. По мере того как Дора идет все ниже и ниже, ее зрение начинает привыкать к темноте, и она с облегчением различает наконец костистые лапы канделябра, стоящего на небольшом ящике у подвальной лестницы.
Дора кладет на ящик альбом для рисования и зажигает от пламени своей почти догоревшей свечки большие толстые свечи в канделябре. Помещение на мгновение ярко освещается, пламя свечей, разгораясь, приобретает ровный бледно-охряной оттенок. И когда ее глаза окончательно привыкают к полумраку, Дора, разинув рот, оглядывается по сторонам.
Подвал куда просторнее, чем она предполагала. Вдоль одной стены стоят вместительные книжные шкафы, заполненные предметами, которые не разглядеть при таком убогом освещении. У другой стены громоздятся ящики, из которых торчит упаковочная солома. Позади нее, за деревянной лестницей, подвальное помещение скрыто тьмой, и Доре остается лишь гадать, что она скрывает. А в углу стоит несгораемый шкаф, изготовленный мистером Брама, и его черно-золотой замок поблескивает в полумраке. На противоположной стене висят полки, вплотную забитые уложенными свитками. Под этой впечатляющей коллекцией находится рабочий стол с приставленными к нему четырьмя стенками от крупного ящика. Дора присматривается к ним и замечает ржавые пятна плесени и моллюсков, облепивших изъеденную соленой водой древесину. На стуле, придвинутом к рабочему столу, восседает Гермес, беспокойно переступая лапами, и его глаза-бусинки так и стреляют по сторонам. А в самом центре помещения стоит ваза, подобных которой Дора в жизни не видала.
Ваза высокая и широкая, очень большого размера. Если Дора встанет рядом, край вазы дойдет ей до груди. По форме она напоминает флейту: с небольшим основанием, расширяется в середине и опять сужается в верхней части. Она укупорена куполообразной крышкой с двумя рукоятями в виде змей. В золотистом сиянии свечей кажется, что у вазы цвет глины. А на ее стенках… Даже с такого расстояния Дора может разглядеть целую серию изображений, вырезанных на боках вазы. Завороженная, она делает шаг вперед, и тут все свечи разом меркнут.
Пандора!
Это чей-то шепот с придыханием, похожий на причитание. Гермес тревожно стрекочет и взмахивает крыльями. Дора ахает и резко оборачивается, опасаясь увидеть в проеме подвальной двери дядюшку или Лотти, застигнувших ее врасплох.
Но дверь закрыта. И там никого.
Свечи вновь ярко разгораются.
Очень медленно Дора поворачивается к вазе и смотрит на нее, пытаясь успокоиться. В воздухе слышится потрескивание, волна звенящей силы согревает лицо, щекочет ключицы.
Такого не может быть, думает Дора. Она просто устала – вот и все.
Но Гермес это тоже услышал.
Дора нервно сглатывает слюну. Нет, не может быть. Трясясь, она пересекает подвал.
Дора не сводит глаз с вазы. Ее рука крепче сжимает канделябр – и вместе с беспокойством девушку вдруг охватывает восторг, потому что на стенках вазы вырезаны отчетливо узнаваемые, типичные греческие фигуры: всемогущий Зевс, изменник Прометей, хромоногий Гефест, красавица Афина. Дора улыбается. Она нашла свое вдохновение – и уже тянет к изображениям богов свободную руку.
Внезапный вздох, рокот, трепет: эти звуки раздаются не у нее за спиной, они доносятся прямо из вазы, и Дора слышит одновременно и манящий призыв сирен, и мольбу из мрака. Она слышит вой ветра, и шепот волн, и музыку печали. Не в силах переносить это спокойно, она не может устоять перед искушением.
Дора поднимает крышку.
Часть II
В прежнее время людей племена на земле обитали,
Горестей тяжких не зная, не зная ни трудной работы,
Ни вредоносных болезней, погибель несущих для смертных.
Снявши великую крышку с сосуда, их все распустила
Женщина эта и беды лихие наслала на смертных.
Только Надежда одна в середине за краем сосуда
В крепком осталась своем обиталище – вместе с другими
Не улетела наружу: успела захлопнуть Пандора
Крышку сосуда, по воле эгидодержавного Зевса[32]32
Перевод В. Вересаева.
[Закрыть].
Гесиод. Труды и дни
Глава 14
Взвивается свистящий вихрь спертого воздуха. Дора ахает, роняет крышку, и эхо от удара глухо отзывается от подвальных стен. Запах лежалой земли – теплый и едкий. Он напоминает о засыпанных песком гробницах, о затхлых помещениях – запах знакомый и нет. От Дориных детских воспоминаний остались отдельные фрагменты, точно их просеяли сквозь сито.
Того голоса больше не слышно. Но кто прошептал ее имя, что за звуки она слышала до и после? Подвал теперь объят тишиной.
Дора чувствует разочарование. А чего она ждала? Что должно было произойти?
– Глупая, – бормочет она, и Гермес издает тихий клекот, словно отвечая ей и склоняя голову в знак согласия.
Дора поднимает канделябр, встает на цыпочки и заглядывает внутрь вазы. Она хочет посмотреть, есть ли там что-то, но ваза слишком высокая, и Доре ничего не видно, поэтому она поднимает руку и проводит по внутреннему ободу горлышка. На ощупь ваза оказывается шершавой, и в тиши подвала шероховатая терракота издает под ее мягкой ладонью скребущий звук.
Гермес, вцепившийся в спинку стула, волнуется. Он стрекочет, топорщит перья, а потом раскрывает крылья, шумно слетает на пол и принимается клевать валяющуюся крышку, словно приняв ее за пищу. Дора наблюдает за ним и рассеянно отмечает про себя, что крышка не разбилась. Даже не треснула. Дора пожимает плечами и вновь устремляет взгляд на вазу.
Ее резные узоры весьма выразительны. Череда изображений покрывает всю вазу сверху донизу, причем каждое представляет собой завершенную сценку, отделенную от соседних змеящимся меандром и греческими орнаментами, какие Дора тщетно пыталась воссоздать в своих набросках. Она подходит ближе, чтобы разглядеть самую верхнюю сценку.
Зевс, верховный бог Олимпа, величаво восседает на великолепном троне. У его ног – россыпь плодов, вино и мед. Дора медленно обходит вокруг вазы. Группа мужчин. Некоторые из них распростерты на земле, словно больные или мертвые. Еще одна мужская фигура – титан Прометей, он держит в руке горящий факел из стебля огромного фенхеля. Другая группа – здесь все мужчины выстроились вокруг костра и что-то празднуют. Дора возвращается к Зевсу. Суровый громовержец грозит кулаком непокорному Прометею.
Дора на исходной точке. Теперь она изучает следующую сценку.
Здесь снова Прометей и Зевс, они идут к подножию горы. И вот Прометей уже прикован к скале. Далее два орла сидят на груди у титана. А дальше они выклевывают у него печень, обращаясь в стервятников. Они терзают Прометея вновь и вновь, вырывая куски его плоти.
Сценка ниже изображает Зевса с другим богом, стоящим у горна: это олимпийский кузнец Гефест. Дора снова обходит вазу по кругу и видит, как комок безжизненной глины превращается в женщину, которой даруется дыхание жизни. И последняя сценка: богиня Афина наделяет это создание самыми чудесными умениями, какие только есть в мире.
Дора, конечно, знает эту легенду. Маменька много раз рассказывала ее дочке вместо колыбельной. Рисунки на вазе повествуют о рождении ее тезки – первой смертной женщины, из-за чьего любопытства все грехи человечества вырвались на волю и распространились, как чума, по земле.
– Ящик Пандоры.
Она произносит эти слова шепотом, но под низкими сводами подвала даже шепот звучит очень громко. Звуки отскакивают от стен так, будто обладают собственной энергией. Этого Гермес вынести уже не в силах: он издает резкий крик, птичьи когти скребут по каменному полу, и Дора, обернувшись, видит, как птица взмывает вверх над лестницей и вылетает наружу. Черно-белые перья на миг превращаются в смазанное пятно в тусклом свете, струящемся в дверной проем из магазина.
Дора глядит птице вслед. Никогда еще Гермес не вел себя так странно. Когда он напал на мистера Лоуренса, Дора не удивилась: это была его обычная манера защищать ее. Но сейчас понять сороку намного труднее. Она вздыхает и качает головой. Потом она наверняка обнаружит Гермеса в клетке, с головой, уткнувшейся в перья, крепко спящим. Но Дора проведает его позже. А пока ей нужно первым делом…
Она ставит канделябр на пол и усаживается, скрестив ноги, перед вазой. Потом поднимает с пола крышку и вертит в руках. Крышка тяжелая, с глубокой бороздкой, окаймляющей ее внутреннюю поверхность. Орнамент на внешней стороне представляет собой повторяющееся изображение Уробороса – змеи, глотающей свой хвост, – символа вечности. Больше в крышке нет ничего примечательного. Во всяком случае, ничего, что могло бы так надолго привлечь внимание Гермеса.
Пожав плечами, Дора кладет крышку лицом вниз рядом с вазой. Ее пальцы сами тянутся к альбому, и она начинает рисовать.
![](i_007.jpg)
Поздним утром, когда солнце, лишь только взойдя, тут же поспешно укрылось за пеленой грязно-серых туч, Дора выходит из своей чердачной спальни и отважно составляет дядюшке компанию в столовой. Иезекия уже готов приступить к завтраку – он высоко поднимает фарфоровую чашку, чтобы Лотти налила туда из чайника дымящийся чай. Оба смотрят на входящую в столовую Дору, и судя по таинственному выражению их лиц, она прервала беседу, не предназначенную для ее ушей.
– Сегодня ты заспалась, – замечает Иезекия, откидываясь на спинку стула, и Дора – сердце бешено бьется в ее груди, – ни слова не говоря, выдвигает свой стул и садится. Лотти поспешно идет в ее сторону, со стуком ставит чайник прямо перед носом, после чего тут же ретируется к буфету.
Дора сидит, опустив голову, не в силах взглянуть на дядю или Лотти. Она опасается, что поймай они ее взгляд, как тут же изобличат в двуличии и каким-то образом узнают, чем она занималась ночью.
– Ты не захворала? – интересуется Иезекия.
Дора сосредоточенно смотрит на струю чая, который сама себе наливает.
– Я сегодня почти не спала.
И это, между прочим, чистая правда. Дора вернулась к себе в комнату после трех ночи.
Иезекия хмыкает. Стоя у буфета, Лотти снимает крышку с супницы. По комнате тут же распространяется запах соленой рыбы, и Дора сглатывает, подавляя приступ тошноты. Сперва служанка наливает суп Иезекии, после чего небрежно ставит тарелку перед Дорой, и та глядит в невидящие белесые глаза двух селедок, чешуйки которых плавают в растопленном масле. Она втыкает вилку в хвост одной рыбки, но хвост соскальзывает с зубьев и с влажным шлепком плюхается обратно в тарелку.
– Спасибо, Лотти, – едва слышно говорит Дора.
Служанка фыркает, подает Иезекии миску с вареными утиными яйцами, и он запускает туда пухлую ладонь, выуживая сразу два яйца. Когда Лотти предлагает миску Доре, та отрицательно мотает головой.
– Я оставлю их тут для вас, – говорит Лотти и ставит миску на середину стола. В ярком утреннем свете яйца напоминают выбеленную речную гальку. – У меня полно дел.
Иезекия глядит на Дору, держа в руке полуочищенное яйцо. Кусок скорлупы застрял у него между пальцев.
– Ты ведь не забудешь поменять постель, а, Лотти? Возьми мое лучшее голубое покрывало. Парчовое.
– Конечно, сэр, – следует ответ, и Лотти, сделав книксен, затворяет за собой дверь.
Дора вновь возвращается к рыбе. В том, что касается Лотти Норрис, следует признать по меньшей мере одно: ради Иезекии эта женщина готова прыгнуть выше головы, лишь бы доставить ему радость. Она весьма посредственная кухарка, да и в ходе ежедневной уборки кое-как проходит тряпкой и метлой в торговом зале и у Доры на чердаке. Но все остальные комнаты в доме сверкают чистотой. Даже дальние углы и щелястые ступени лестницы выглядят так, словно всю грязь там дочиста склевал Гермес.
Дора режет селедку на кусочки. Серебристая плоть рыбы легко – даже слишком легко – поддается ножу. Сидящий напротив Иезекия чавкает, шумно сопя носом, и Дора, пытаясь отвлечься, думает о вазе.
Она убеждена, что ваза подлинная. И, без сомнения, стоит немалых денег. Тогда почему бы не выставить ее в торговом зале? Что в ней такого особенного, отчего дядюшка держит ее взаперти в подвале?
И как он намерен с ней поступить?
Накануне ночью, прежде чем вернуться к себе в спальню, Дора бегло осмотрела ящики на полу подвала и другие, на полках, – и, к своему изумлению и восторгу, обнаружила, что во всех этих ящиках хранится греческая керамика. Потом она порылась в рабочем столе, но нашла там только конторские книги. А свитки, плотно сложенные на полках, оказались географическими картами, возможно, служившими Иезекии напоминанием о тех давних временах, когда он был картографом. Напоследок Дора попыталась открыть несгораемый шкаф Брама, но, к сожалению, ключ не подошел к замку – как не подошел и черно-золотой ключ, найденный ею раньше в торговом зале. Она это тоже проверила.
Иезекия издает звук – нечто среднее между хмыканьем и стоном. Дора опускает вилку и смотрит на него.
– Как ваша нога, дядюшка?
Поморщившись, он отвечает не сразу и, кажется, что-то прокручивает в мыслях.
– Я, как и ты, – ворчливо отвечает он, – сегодня плохо спал. Моя рана… она не просто болит, а начинает свербеть.
Дора моргает.
– Тогда, наверное, стоит послать за лекарем.
– Ага, и заплатить ему кучу денег только за то, чтобы он там помял, здесь потыкал и ничего не вылечил?
– Тогда за аптекарем.
Он отмахивается.
– Все они шарлатаны.
– Мне остается только промолчать, дядюшка.
– А вот это самое лучшее, Дора, что ты можешь сделать, – произносит он злобным тоном.
Дора знает, когда умолкнуть. Завтрак продолжается в гробовом молчании, его нарушает разве что цыканье, когда Иезекия вынимает застрявшую в зубах рыбью косточку.
Дора заставляет себя доесть одну рыбку и тянется к чашке чая. Делает большой глоток и полощет рот, чтобы смыть вкус соли. Только она приступает ко второй рыбке, как Иезекия задает ей вопрос:
– Ты не видала мой мешочек с монетами?
Дора застывает, не донеся до рта вилку с наколотым кусочком селедки. Остывающее масло стекает с вилки и тихо капает на тарелку.
– Нет, дядюшка. А где вы его видели последний раз?
– Хм. В кармане пальто. Такой черный мешочек, с атласным шнурком. Позавчера он еще был там, я уверен.
Как хорошо, что на Доре сейчас платье с высоким воротом, скрывающим шею, а не то дядя непременно заметил бы предательски пунцовую шею. Девушка коротко мотает головой – этот жест может означать что угодно. Иезекия прикусывает внутреннюю сторону щеки. Дора отправляет наконец вилку в рот.
Дяде не придет в голову, что это она стащила его мешочек с деньгами, думает Дора. Ведь и раньше она довольно часто оставалась в доме одна. Мешочек легко могли положить в другое место независимо от того, что сделала Дора. К тому же дядя заслуживает все это – разве нет?
Дора задумчиво жует и осторожно убирает изо рта острую косточку, оказавшуюся между зубом и языком.
Ее рисунки еще очень далеки от завершения, поскольку она не дала волю фантазии. Пока что Дора скопировала первую сценку, где Зевс и пламя, после чего у нее заныли пальцы, а очки больно врезались в переносицу. И если ей нужно вдохновение для новых украшений, то придется еще не раз проникнуть в подвал, чтобы скопировать все сценки с вазы, прежде чем Иезекия поймает Дору там или, что еще хуже, уберет оттуда вазу. Хватит ли ей времени обследовать весь подвал и покопаться в ящиках, наполненных соломой?
Дора закусывает нижнюю губу и стучит по вилке ногтем. Возможно…
– Дядюшка?
– Мм?
– Вы не будете возражать, если я выйду прогуляться на пару часов?
– Прогуляться? – голос Иезекии выражает крайнее недовольство. Левой рукой он катает по столу второе утиное яйцо, и под тяжестью его ладони скорлупа трескается. – Зачем?
Доре не хочется выступать в роли просительницы, но умоляющие нотки все равно прорываются.
– Порисовать. Здесь так темно и уныло, мне хочется на свежий воздух, на свет. Хоть ненадолго.
– Нам бы это тоже не помешало, – Иезекия сверлит Дору изучающим взглядом, после чего вновь принимается чистить яйцо. – Думаю, я могу тебе это позволить. Лотти приглядит за магазином.
Она слышит слова, которые он не произносит: «Я хочу, чтобы ты не мешалась под ногами!» – и ее пальцы крепко сжимают вилку.
– Благодарю, дядюшка.
Дора и сама поражена тем, как кротко она это произнесла. Но ее сердце в груди как будто сжимается в кулак.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?