Читать книгу "Семь прях. Книга 7. Школа дорог и мостов"

– Ах да, простите, совсем забыл, волнуюсь… Платон Иванович Врабий, ассистент на лекциях по мифологии, философии и религии.

Платон Иванович был хрупок, невысок ростом, с мелкими чертами лица и какой-то невзрачный. «Тщедушный», – вспомнила Саша старинное слово. Интересно, кому он ассистирует? Алехин не назвал преподавателя по мифологии… может быть, он сам ее ведет?

– Ну и Янина Ким, которую вы можете называть просто Яна, она не любит отчеств. В старших классах Янина будет преподавать у вас теорию литературы, а также СМиСИУ. Что это такое, узнаете на уроке. Ну а в первом классе вы встретитесь с ней на уроках литературного творчества.

Красивая смуглая Яна, знакомая Саше по электричке, улыбнулась и помахала рукой.

Алехин откашлялся и сказал:

– Кроме того, я должен представить вам очень важных работников школы. Но сначала, чтобы все имена и фамилии не спутались у вас в голове, давайте поговорим о важном – системе оценок.

– У меня давно спутались, – шепнул Савва. Кирилл улыбнулся.

А Алехин продолжал:

– Те, кто общался со старшеклассниками и работниками школы, наверное, смогли догадаться, что каждый учащийся может, а, пожалуй, правильнее сказать, должен зарабатывать монеты.

На экране за спиной Алехина появились фотографии монеток-жетонов с подписями. Саша сразу узнала ту, что получила от Юноны Эдгаровны на своем нулевом уроке рисования, – медную, с двумя скрещенными кирками. В одном ряду с ней было еще четыре: с зажженным факелом, с ветряной мельницей, с кувшином и с арфой.

Выше – другой ряд, в нем монеты были серебряными, тоже пять. На одной заяц, на второй – росток, на третьей – цветущая ветка, на четвертой – шишка, на пятой – дерево.

Ну и последний ряд – конечно, золотые: гора, ладонь, мост, книга, лодка.

– Можете не запоминать их, – усмехнулся Алехин, глядя на Марьяну, которая старательно перерисовывала картинки в тетрадь, и на Ингу, которая достала телефон и сфотографировала экран. – Это ни к чему. Но вот что вам необходимо запомнить: эти монетки – основная валюта нашей школы, они же – оценки, они же – переходные экзамены, они же – пропуск на полевую практику, а если вы пообщались со старшеклассниками, то уже знаете, что практика – это самое интересное и важное. Можно сказать, что ради этого мы тут все и собрались. Но без двадцати семи золотых монет попасть на нее невозможно. Монеты вам будут выдавать за правильные ответы на уроках, хорошо сделанную домашнюю работу, за помощь сотрудникам школы и так далее. Вы можете обменять свои медные монеты на серебряные, а серебряные – на золотые по курсу один к десяти у нашего казначея, – Алехин указал на грузного мужчину с копной темных волос, который с самого начала не очень понравился Саше. – По совместительству он является хранителем школы, поэтому по всем вопросам, связанным с потекшими унитазами или перегоревшими лампочками, а также с пропажей обуви, обращайтесь, пожалуйста, к нему – Жихареву Борису Борисовичу. Он же отвечает за порядок на переменах и во внеучебное время.

– А за плохое поведение что нам будет? – выкрикнул Савва. – Монеты отнимете?

Алехин хмыкнул:

– Никто не отнимет у вас честно заработанные монеты, но Борис Борисович, как и любой другой взрослый школы, может назначить наказание за серьезные провинности. Как правило, это общественно полезный труд. У нас большой парк, да и само помещение школы немаленькое, а рук всегда не хватает. Но вернемся к нашим баранам. Кстати, кто знает, откуда пошло это выражение?

Первоклассники запереглядывались, и наконец Марьяна робко подняла руку.

– Да?

– Я могу ошибаться, но кажется, это выражение из средневековой сценки, там суконщик обвиняет пастуха в краже овец. Пастуха защищает адвокат, который на самом деле никакой не адвокат, а мошенник, и суконщик узнает его. Суконщик забывает о пастухе и набрасывается на адвоката, а судья пытается призвать его к порядку и кричит: «Вернемся к нашим баранам!»

– Отлично, Марьяна! Держи свою монетку, – и Алехин протянул Марьяне медную «мельницу». – Вот так это и будет происходить. Вы у́читесь, получаете монеты: за большую работу – серебряные, за не очень – медные, золотые получить крайне сложно, проще обменять. Монетами можно расплачиваться в кондитерской Анны Михайловны, в библиотеке Магеллана, если вы пришли туда не за книгами, а за носками или играми. На монеты можно купить кофе в автомате, открыть некоторые особо упрямые двери…

– То есть обычные деньги здесь не действуют? – спросила Инга.

– Нет, не действуют.

Недовольно-удивленный шепот пронесся по ученикам и смолк, когда Алехин поднял правую руку, призывая к тишине.

– Мне осталось представить вам нашего библиотекаря Магеллана, который так любит свое прозвище, что под страхом увольнения запретил мне говорить кому-либо его настоящее имя…

Магеллан помахал недовязанным носком, одна из спиц вылетела, и он неуклюже полез ее искать. Саша подумала, что он похож на плюшевого медведя: такой же неповоротливый и милый.

– …а также нашего школьного врача Кондратьева Павла Вениаминовича…

– Витаминович, – хмыкнул Трофим.

Инга с Полиной захихикали.

– И психолога, – продолжал Алехин, – Марину Львовну.

Худенькая женщина в очках с толстыми линзами оторвалась от книги, которую читала, и рассеянно кивнула. У нее были рыжеватые с проседью волосы, большой улыбчивый рот и пристальный взгляд. Этим взглядом она вцепилась в Савву так, что он поежился и спрятал телефон.

– Вот, пожалуй, и все. Меня вы и так знаете. Есть вопросы? Нет? Ну тогда вперед – на первый урок!

Самые странные в мире уроки

Первым уроком у первоклассников было письмо. Татьяна Николаевна расправила складки на юбке бохо и сказала, отрешенно глядя в окно:

– Ну что же, приступим? Возьмите бумагу и ручки… ну, или что вы там выберете.

На учительском столе лежали стопки самой разной бумаги: белоснежные листы для принтера, тетрадные в линейку и в клеточку, нежно-сиреневые с еле уловимым запахом лаванды, крафтовые… Саша выбрала тонкие листы светло-серой неразлинованной бумаги. «Потребительская», – было написано на пачке. «Ладно, буду потреблять», – усмехнулась Саша, взяла ручку. Самую обычную, хотя были и перьевые, и карандаши, и фломастеры.

– Рассаживайтесь, – сказала Татьяна Николаевна, чуть качнув головой. Волосы у нее были подстрижены коротко, «под мальчика», и вся она была тонкой, угловатой, и вдруг показалась Саше похожей на птичку.

Столы и стулья в классе тоже были разные: туалетные круглые столики на резных ножках, массивные столы с ящиками, обычные школьные парты; табуретки, офисные кресла, пуфики… Саша выбрала простой белый стол и венский стул. Какое же тут все странное!

– Ну что же… приступаем, – сказала Татьяна Николаевна и улыбнулась.

Привет, мам!

Пишу тебе письмо, потому что у нас такой практикум тут – писать письма. Я думала сначала папе написать, мы ведь с тобой вчера целый час по телефону болтали, я тебе все рассказала, так что не знаю, что писать. Но потом вспомнила, что я же папе так и не позвонила, он вообще не знает, что я уехала… а я не знаю его адреса. Ты только не ругайся, что я ему не сказала, просто в электричке интернета не было. Ну, может, не сразу не было, но, когда я вспомнила, что надо позвонить, уже не было. А потом тут все так закрутилось, что я только сейчас и вспомнила (знаю, знаю, прошла уже неделя, ну простиииииии). В общем, скажи ему сама, ладно? И дай его адрес, и бабушкин тоже, потому что у нас этот практикум раз в неделю, я чокнусь, зачем вообще отправлять письма обычной почтой, да еще и писать их от руки?! Люди вообще-то для того и придумали интернет и компьютер, чтобы другие люди не мучились! И вообще, пока это письмо дойдет до тебя, у меня тут столько всего произойдет и я расскажу тебе по телефону, что это письмо станет уже допотопным! И вообще странно это – писать письма, как на уроке. Вот реально все садятся и пишут письма домой. А если я именно сейчас не хочу? Или у меня еще не накопилось что сказать? Ладно. Не буду ныть, как ты и просила. Просто расскажу еще раз все, что ты и так уже знаешь (нет, наши письма никто не читает, по крайней мере, Татьяна Николаевна, это учитель по практикуму, поклялась в этом. Но смотрят длину! Надо написать не меньше листа сейчас, а потом будет увеличиваться! Аааааааааа).

В общем. Школа хорошая. Дисциплина, форма, уроки интересные. Расписание сам себе можешь составить, представляешь? То есть, конечно, базовый набор предметов тоже есть, восемь штук: иняз, вот это вот письмо, физкультура, ботаника, мифология и религия, мировая литература, всемирная история, альтернативная физика (я знаю, что я в пятом, а физика начинается в седьмом, но что я могу поделать? Здесь я вообще первоклашкой считаюсь! Мои стоны по этому поводу ты прослушала вчера) – эти предметы все обязаны посещать, но в основном ты сам выбираешь, чему учиться. Здорово, да? Даже жалко стало одноклассников, ну тех, бывших, которые вынуждены зубрить все подряд, даже то, что вообще тебе неинтересно.

Опишу нашу школу. Ну, название ты знаешь: Школа дорог и мостов. Не знаю, почему так, вообще ни одного моста тут пока не увидела, а дорога только одна – от ж/д станции к школе. А, нет, вру, есть мост. Ну, так, мосточек: вокруг школы разбит парк, и там есть горбатый мостик через ручей. Вообще тут красиво. И как-то теплее, чем у нас. Ну, то есть у вас. Будто еще бабье лето.

Живем мы по трое. Со мной в одной комнате две девочки, которые учатся на два года старше. О них ты тоже уже знаешь все, что я сама о них знаю.

Ладно, пока, бегу на ботанику.

П. С. Передай папе привет! Целую!

П. П. С. Ой, самое главное-то!!! Ну да, я сказала это тебе по телефону раз двадцать, но вдруг ты забудешь! Мне нужны НОСКИ! Дурацкие. Ну, ты помнишь. Адрес на конверте. Почты тут никакой, конечно, нет, но километрах в двадцати есть поселок, и Амалия Львовна гоняет туда на своем джипе раз в неделю по делам и забирает посылки и письма.

Саша.

Вторым уроком была ботаника (начальный уровень). Кирикия Федоровна вывела класс в парк, выдала лопаты и тяпки и велела перекопать клумбы, чтобы потом посадить на них крокусы и тюльпаны.

– Сейчас ведь осень, – удивилась Полина, натягивая перчатки. – Разве сажают не весной?

– Луковичные лучше сажать в осень, они перезимуют, к весне окрепнут, приживутся и будут лучше цвести, – сказал Савва.

– Ну надо же, какой вы молодец! – воскликнула Кирикия Федоровна и сунула Савве в руку медную монетку, тайком, будто стесняясь или опасаясь, что остальные запросят тоже.

Саша переглянулась с девочками. Час от часу не легче! Теперь еще и копать!

– Ну, вперед, мои барбосики! Вооружимся лопатами и тяпками и создадим красоту на отдельно взятом клочке земли!

Со вздохами, стонами и недовольным бурчанием разобрали инвентарь. Саше досталась лопата с кривоватым, как ветка дерева, черенком. Подумалось, что в обычных школах такое даже представить невозможно – никто не заставляет детей работать! Максимум попросят стулья после уроков поднять, чтобы техничке полегче было, да и то мало кто будет это делать. А лопата… держала ли Саша в руках лопату? Кажется, нет. И копала последний раз в песочнице в детском саду.

Она воткнула лопату в землю, приподняла. Что дальше? Наверное, ее надо куда-то деть? Хотя нет, Кирикия ведь велела перекопать… Саша оглянулась на остальных. Трофим и Кирилл фехтовали тяпками, Полина и Инга шушукались, Марьяна сосредоточенно разглядывала лопату, Коля и Леня рыли одну яму на двоих. Савва тоже что-то копал.

«Копал-перекопал. Перекопать, перебежать, перевязать, переписать, перетянуть, перекрасить, перемыть, перестроить, перебрать, перемешать…вот!» Это что-то такое, похожее на перемешивание, перебалтывание. Саша уронила с лопаты ком земли так, чтобы он перевернулся. Из него торчали белые корешки мелких сорняков. Снова копнула и перевернула. Мельком глянула на Кирикию: она возилась с каким-то пакетом. Народ вокруг ворчал:

– Нам объяснят, что делать-то?

– Просто копайте.

– Как глубоко? Я же не знаю!

– Ну…

– А куда девать то, что выкопали?

Саша перекопала (переболтала, перебрала, перезагрузила) узкую полоску земли, когда Кирикия оторвалась от пакета и подошла к ним.

– Ага, мои милые, так-так-так… Никто до этого с землей не работал, лопату в руках не держал, – не спрашивала, а утверждала она. – И слов таких не слышали. О! Я вижу, у нас есть человек, понимающий в копке! – И она нависла над Сашей.

– В перекопке, – поправила Саша, надеясь, что все-таки поняла задание правильно, и покосилась на горку земли близнецов, которые выкопали яму, годную для посадки столетнего дуба.

– Да! Да, мой зайчонок, именно перекопки! Вы живете в деревне?

– Н-нет.

– У вас есть дача?

– Нет!

– Но ты поняла, что надо делать, хотя я не объясняла.

– Просто по слову, – совсем смутилась Саша.

Кирикия смотрела на Сашу с нежностью. Потом достала из кармана медную монету «росток» и, показав всем, торжественно ей вручила.

– Я тоже перекопал! – взвился Савва.

– О, мой котик, я в вас не сомневалась! Любите огородничать?

– Дед любит.

– А вы любите деда, верно? – И еще одна монетка упала в Саввину ладонь.

По дороге в столовую класс ворчал и роптал. Никому не понравился урок Кирикии, но Саша с Саввой то и дело переглядывались, пряча улыбки и сжимая в кулаках честно заработанные монеты.

Физики и лирики

Каждый вечер Саша созванивалась с мамой. После обеда они с другими первоклашками обычно отыскивали библиотеку, делали там домашнее задание, или играли в настолки под руководством Магеллана, который был автором половины из них, или читали, или просто болтали. Саша любила это послеобеденное время и с ужасом думала, что в третьем классе ШДиМ так уже не поваляешься с интересной книжкой: ее соседки возвращались в комнату ближе к ужину и до глубокого вечера делали домашку. Варя часто бывала раздражительной, а Петра – излишне шумной, Саша сбегала от них в парк или в атриум, который пустовал по вечерам, и звонила маме. Они могли проговорить целый час обо всем на свете – раньше Саша не замечала за собой такой болтливости. Однажды в камеру влезла кошачья морда. Саша отпрянула.

– Папа попросил присмотреть, – виновато объяснила мама. – Он в командировку уехал.

– И давно у него кошка? – подозрительно спросила Саша.

– Да уже года два, – удивилась ее неосведомленности мама. – Ты разве не знала?

Саша не знала. Папе она тоже звонила – два раза в месяц по воскресеньям, как они виделись и там, дома. В первый раз папа долго и нудно возмущался, что с ним никто не посоветовался насчет школы, а потом уже ничего, нормально пообщались. Саша даже пообещала себе звонить ему почаще.

* * *

К концу ноября Саша накопила сорок две медные монетки и одну серебряную. Двенадцать она решила оставить на всякие нужды (носки протирались ужасно быстро, а с началом учебы и Магеллан, и Анна Михайловна перестали принимать в качестве оплаты правильные ответы, теперь в ходу были только монеты), а тридцать – обменять на серебряные. Савва говорил, что это глупо, а Кирилл горячо поддержал: и он, и Саша очень хотели на полевую практику.

Про практику они слышали отовсюду. Преподаватели ею пугали, а старшеклассники говорили так, будто это вообще самое лучше, что с тобой может случиться в жизни. Но, как Саша ни допытывала соседок, они не могли толком объяснить, что это, и в конце концов Петра призналась:

– Слушай, ну ты думаешь, нас прямо вот так, в третьем классе, туда бросили? Да мы еще только на подступах, ищем свой путь, свой способ туда попасть.

– Разве для этого не надо заработать двадцать семь золотых монет? – удивилась Саша.

– Ну, это само собой! Но этого мало. Потому что просто так туда не попадешь. Поэтому и лужи, и разные двери, понимаешь?

– Нет, – честно сказала Саша.

Петра уже набрала в легкие побольше воздуха, чтобы ответить, но тут вмешалась Варя.

– Не смей ей рассказывать!

– Почему? – вспыхнула Саша.

– Потому что ты в школе всего два месяца, тебе еще рано про это знать.

– Ничего не рано! – возмутилась Саша.

– Рано. У тебя еще мозги не созрели для этого.

– Хочешь сказать, что я дура?

– Я хочу сказать, что полевая практика – это не шутки. И двадцать семь монет придуманы не зря. Их нельзя ни украсть, ни обменять, ни выпросить, только заработать, а значит, тот, кто не освоит программу, не сможет попасть на практику. Потому что она может быть опасной! Ты должен не только выполнять все домашние задания, внимательно слушать мастеров, но и, например, уметь общаться со школой, понимать ее, а то все твои монеты уйдут на то, чтобы открыть двери в коридорах, куда ты забрел, потому что не прислушался к стенам. Или надо научиться сдерживать свои порывы, обходиться малым – не спускать, например, все монеты в кондитерской и на настолки. Да даже носки штопать надо научиться!

– Это-то зачем?

– Вот видишь! Ты не можешь пока даже представить, что такое практика! И дойти до нее надо постепенно!

Саша молчала. Конечно, Варя говорила обидные слова, но, наверное, в них был смысл. Петра вздохнула и тоже сказала:

– Вообще, конечно, Варя права. Просто это небезопасно, понимаешь?

Саша помолчала, обдумывая, потом спросила:

– Неужели нас будут подвергать опасности? Какие-то опыты ставить? Это все эксперимент?

Варя с Петрой прыснули так похоже, что показались сестрами, а отсмеявшись, Варя сказала:

– Давайте спать. Придумает тоже: опыты!

– Себя вспомни, – улыбнулась Петра и начала стелить постель.

Саша обиделась и не стала больше расспрашивать.

* * *

Несмотря на конец ноября, стояла тихая теплая погода, будто бабье лето длилось и длилось. Деревья в парке даже сбросили не все листья, а среди пожухлой травы расцвели бледные осенние крокусы. Саша выбегала любоваться ими на переменах, на ходу впрыгивая в желтые галоши. Она научилась чувствовать школу, понимать ее, слышать, и уже почти не попадала в темные незнакомые коридоры, похожие на подземные ходы средневекового замка, которые не выпускали без дани, – особенно они любили монеты с кирками.

Первоклассники осваивались, обрастали дружбами и новыми знаниями, любимыми и нелюбимыми уроками и учителями.

Сначала Саше понравилась альтернативная физика. Савва подтрунивал: это потому, что на первом же уроке она получила серебряного «зайца» – фактически ни за что. Саша отчаянно спорила, что это не так, просто предмет интересный и, может быть, главный, да и Болотин прекрасно рассказывает. Но самой себе признавалась: Савва отчасти прав.

Когда они только зашли в кабинет и, разглядывая разные металлические конструкции, приборы и механизмы, расселись за парты (наконец-то настоящие парты!), достали тетради и учебники, выданные накануне Магелланом, Болотин спросил:

– Кто из вас та первоклассница, которая наступила в лужу в лесу, как только приехала, потому что хотела послушать, как она хрустит?

Саша покраснела, казалось, до кончиков ресниц. Ну серьезно? Зачем Алехин всем об этом разболтал? Одноклассники недоуменно переглядывались, Болотин смотрел на них весело и будто точно знал кто.

Делать было нечего, Саша робко подняла руку.

Болотин достал из кармана серебряную монетку.

– Любопытство! – торжественно сказал он, крутя перед ними «зайца». – Вот что движет науку и искусство, вот что помогает понять природу и разобраться со сложными задачами. Любопытство ведет нас вперед и не дает отступить. Все величайшие открытия были совершены благодаря ему. Этот «заяц» ваш, моя дорогая, спасибо, что вы любопытны и смелы, что вы не побоялись наступить в лужу только потому, что захотели послушать, как она хрустит!

И он протянул Саше монету. Это был первый серебряный в их классе, и никто не смог сдержать завистливого вздоха.

– Друзья мои! – продолжал между тем Болотин. – Наш с вами предмет называется альтернативная физика. Попав в Школу дорог и мостов, многие из вас решили, что тут учат магии, и небезосновательно. Магия эта зовется физикой. Мир полон чудес, если не знаешь физику. Кто сказал? Я тоже не знаю кто, но сказал верно! А еще вы не раз, наверное, слышали, что законы физики нарушать нельзя. Мы и не будем. Но мы попробуем чуть-чуть выйти за пределы физики, понять ее законы и заглянуть за них.

Это был самый прекрасный урок. Болотин показывал, как добывать молнию и как действует на предметы ускорение. Они мастерили телефон из двух жестянок и проволоки, заставляли танцевать железные шарики, водя под столешницей магнитом, строили мосты из бумаги, сложенной гармошкой… У первоклассников горели глаза.

Но так продолжалось недолго: начались формулы, проверка формул, задачи, снова задачи, бесконечный ряд цифр, которые надо было вызубрить.

– Я не понимаю! Не могу! У меня голова пухнет и взрывается! – ныла Саша.

– Где же твое любопытство? – насмехался Савва, которому физика давалась легко.

А Кирилл однажды сказал:

– Ну откажись.

– То есть?

– Ну здесь же можно отказаться от одного предмета, если уж совсем никак. Разве тебе не говорили?

Саша припомнила, что да, вроде бы говорил Алехин что-то такое… Неужели и правда будет можно? Осталось выбрать – физика или начертательная геометрия, потому что та давалась еще тяжелее. Болотин был Сашей очень недоволен, и иногда ей казалось, что он вот-вот попросит назад серебряного «зайца», хоть это и против правил.

А вот рисовать Саша неожиданно полюбила. Юнона Эдгаровна рассказывала им и про золотое сечение, и про цветовой круг Иттена, но никаких конкретных заданий пока не давала. Они просто штриховали и делали выкраски карандашей, пастели и акварели, выходили с урока с разноцветными пальцами, прижимая к груди листы с ничего не значащими пятнами и линиями. Для Саши рисование стало настоящим отдохновением.

Но самым странным уроком всеми единодушно были признаны иностранные языки.

Эмили Файнер говорила на русском совершенно без акцента, обладала потрясающим чувством юмора, но самое главное – она и впрямь придумала методику, с помощью которой можно было заговорить на любом языке, не изучая ни грамматику, ни лексику. И Саша никак не могла понять, как это происходит.

На первое занятие их собрали в круглом зале, похожем на внутренности космического корабля, какими их обычно показывают в фильмах: белые стены, обтекаемые, плавные, сглаженные линии углов, огоньки светодиодных лент под потолком и по плинтусам. На полу – коврики для йоги.

– Ложитесь, – сказала Эмили.

Сама она сидела в центре зала в позе лотоса и играла на необыкновенном инструменте: палочками с пушистыми наконечниками ласково ударяла по странной стальной штуке, и та отзывалась нежной обволакивающей музыкой. Потом Саша узнала, что этот инструмент называется глюкофон и на нем не надо учиться играть. Она сразу захотела такой же. Рядом с Эмили стояла плетеная корзина, но что в ней, Саша не разглядела. Первоклассники побросали рюкзаки в угол, улеглись на коврики.

– Закройте глаза, – велела Эмили.

Саша послушно закрыла. И тут же музыка подхватила и понесла ее, завертела, закружила. Саша знала, что не спит, но и явью это нельзя было назвать. Она слышала то шум дождя, то завывание метели, то шорох ветра в листве, то вой собак. Это был лабиринт звуков, и Саша двигалась по нему медленно и плавно… Этот странный урок длился и длился, но вдруг музыка смолкла, и Эмили сказала:

– А теперь можете открыть глаза, сесть, но прошу вас не разговаривать, пока я не разрешу. Подходите ко мне по одному, пожалуйста. Начнем с вас, Кирилл.

Кирилл легко поднялся и подошел к Эмили, сел напротив. О чем они говорили, слышно не было, но, кажется, она задавала вопрос, а он отвечал. Потом она дала ему небольшую коробочку и сказала:

– Теперь вы, Полина. Кирилл, можете идти.

И Кирилл, не глядя ни на кого, вышел из класса.

Полина просидела напротив Эмили чуть дольше, но ушла из класса с такой же коробочкой. Потом учительница вызвала Савву, а потом – Сашу.

Волнуясь, Саша села перед ней, скрестив ноги.

– Расскажи, что ты сейчас видела, когда лежала под музыку, – спросила Эмили.

– Эм-м-м-м… ну я… – Саша хотела уже было сказать, что ничего не видела, глаза-то ее были закрыты, зато слышала столько всего! Но потом поняла, что она и правда видела! – Я шла по лабиринту. Он был будто бы из звезд… как будто я гуляю между созвездий, только от звезды к звезде натянуты линии-стены.

– Тебе было страшно?

– Нет, я люблю лабиринты.

Эмили улыбнулась и что-то пометила в своем блокноте. Потом она еще позадавала несколько самых простых вопросов: какой язык учила в школе, легко ли запоминает новые слова, нет ли у нее синдрома Винни Пуха…

– Синдрома Винни Пуха?

– Да, ты знаешь, он не любит длинные и сложные слова, они его расстраивают.

Саша пожала плечами: нет, вроде она этим синдромом не страдает, ей даже нравятся длинные незнакомые слова.

– Отлично! – сказала Эмили, заглянула в корзину, будто выбирая, какую именно коробочку дать Саше. Наконец протянула белую. – Это твой плеер. Будешь слушать запись на нем каждый день по сорок семь минут. Никому другому плеер давать нельзя, проматывать записи нельзя, больше слушать тоже нельзя, даже если захочется. Это может быть опасно.

– А меньше?

– Можно, но нежелательно, темп освоения материала снизится, и начало полевой практики отодвинется.

– А рассказывать, что я там услышала, можно?

– Вряд ли у тебя получится, – улыбнулась Эмили. – Но, если вдруг получится, заработаешь золотую монетку.

* * *

Очень скоро Саша поняла, что золотую монетку у Эмили ей не заработать. Она добросовестно включала плеер на сорок семь минут ежедневно, но слышала только шелест песка, шум волн и листвы, птичьи голоса, иногда шаги. Они обсуждали это с одноклассниками, но у каждого был свой набор звуков, а у Инги и вовсе тишина.

– Бесит, правда? – спросила Инга.

Оказалось, она знает три языка – английский, немецкий и немного французский. Почему же у нее – тишина?

– Потому же, почему у тебя шаги, волны, листва, – глубокомысленно сказал Савва.

– А у тебя что?

– Скрип качелей. Ужасно надоело, сил нет.

Кирилл хмыкнул.

– Что? У тебя что-то веселенькое?

– Ну вроде как песня. Без слов только, просто бит. Будто кто-то должен читать рэп, но никак не начнет. И что-то такое знакомое…

– Повезло тебе, – вздохнули Савва с Сашей почти хором.

Раз в неделю они приходили к Эмили на урок, ложились на коврики, закрывали глаза и слушали ее странную глюкофонную музыку. Каждый раз Саша все четче видела звездный лабиринт и уходила по нему все дальше.