Текст книги "Птица счастья"

А в тылу

Тыл работал напряжённо для фронта, для победы! Приятели Нацмена-Расимки оставались в Троицке.

Вилен прошёл ускоренное обучение и был отправлен ветеринаром на конезавод в село по соседству – сортировал и готовил лошадей к фронту. Приболевших лечил, ставил на подкормку, чистил конюшни.

Захар ремонтировал и изготавливал детали оборудования, прибывающего с прифронтовых районов страны. После смены три раза в неделю на конезаводе подковывал военнообязанных лошадей, которых отбирал Вилен для фронта.

Якова оставили при своём особом отделе: «У вас сейчас особенно много работы, у вас – своя война».

Молодым людям пришлось смириться: да, их работа нужна стране, но мысль, что на фронте уж точно без них не обойдутся, сверлила постоянно.

* * *

В первые дни войны люди с уверенностью ожидали сообщений о победоносном контрнаступлении Красной Армии. А иначе и быть не должно! Однако… увы.

– Что там произошло-то в самом деле? Когда конец-то? Уже две недели воюют, а Он всё молчит… – недоумённо и тихо спрашивали друг у друга. Все ждали, когда же по радио выступит Сам!

Ну вот, наконец-то! – Центральная площадь полна, все затаили дыхание… Товарищ Сталин из репродуктора на телеграфном столбе обращается к народу, к Армии и Флоту

– Щас объявит о победе! – догадалась Наталья. Мать её одёрнула: «Тихо ты, слушай…»

«Братья и сёстры… Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину… продолжается… не поддаваться провокациям, панике…»

И вдруг – из трубы тяжёлым молотом грохнуло в виски, захлестнуло сердце:

 
«Вставай, страна огромная!
Вставай на смертный бой!
Не смеют крылья чёрные…»
 

Мороз по коже… кто-то из женщин открыто заплакал…

– Ну это же просто невозможно слушать! – громко возмутилась какая-то бабёнка. – Они же обещали: «Враг не пройдёт!» А на деле? То захватили, это сдали! Чё же делается-то? А смертей-то, смертей уже сколько! Ужас! Вон, люди говорят, что…

– Гражданка, пройдёмте, – к ней обратились двое в форме и повели к чёрной машине, стоявшей на обочине.

С огромного плаката, что на балконе здания горкома партии, на всех тревожно и сурово смотрит Родина-Мать и зовёт на фронт. Из репродукторов каждодневным набатом гремит голос Левитана: «От Советского Информбюро…» И не все ещё ясно понимали, что у каждой семьи за порогом дежурит Смерть.

Захар – на фронт

И всё же добился Захар отправки на фронт. Его место кузнеца заняла мужиковатая баба.

Теренчиха передала от сына пожелания хорошей службы: «Не смог Яша проводить – сутками бандитов ловит. Боюсь, кабы не убили…» и протянула две пары толстых носков: «А это тебе! Носи, Захарка, на здоровье! Ногам тёпленько будет. Из козы начесала да суровую нитку на пятку добавила – долго не порвутся».

Захар аж прослезился: «Тёть Матрёна… спасибо!»

Ночь. Сон не идёт. Захар лежит и глядит в потолок. Мысли мечутся по кругу: «Как оно там сложится? Как Натуся останется одна?» А Наташа спит, безмятежно посапывая. Мужчина вздохнул: «Красивая… И чего тебе, Захарка, не спится-не лежится? – спрашивает он себя, – по-быстрому наломаем бока немчуре… Вернусь… рубаху надену… гармонь возьму…»

В мягком свете ночника маячила перекинутая на стул любимая красная рубаха, надёванная последний раз на свадьбу. Едва мерцающий фитилёк стал совсем тусклым… Наплывающая темнота сковала веки.

Рано утром жёнушка радовалась, с удовольствием глядя, как Захар жуёт пирожки с капустой – стряпать их она большая мастерица! Наталья ещё с вечера собрала своему новобранцу вещмешок, куда, отдельно в сумку, уложила вещи, к ним – каравай свежего хлеба и пирожки с капустой. В другую котомку – мясные продукты: варёную курицу и добрый шмат сала, приготовленного из накануне забитой чушки.

– Солёное не испортится. В дороге будет, чем зубы занять. Ещё и поделишься с кем-нибудь.

– Спасибо… Натуська, спасибо, что ты есть у меня… – только и смог сказать Захар. Крепко обнял жену, тёплую, родную. И легко вскочил в кузов полуторки, где уже сидели призывники. Машина рванула с места. Новобранцы хором грянули: «Уходили комсомольцы на Гражданскую войну!»

Наташа махала рукою и бежала за бортовушкой.

– Буду ждать тебя, Захарушка! Береги… береги себя!

Платок слетел с головы на землю. Волосы растрепались. Она голосила навзрыд. Захар, держась за борт машины, привстал, подался вперёд: «Наташа, милая, я вернусь! Обязательно вернусь…» Она, переводя дыхание, сбавила шаг. «…Буду-у жда-ать!..» Женщина ещё долго провожала взглядом полуторку и всё махала и махала мужу рукою.

Нет, Захар не был кремнем, из которого невозможно слезу выжать. Он тихо плакал.

* * *

На станции уже много призывников. Всех наголо постригли. После медкомиссии выдали обмундирование и направили в баню. И тут Захар обнаружил, что спёрли носки – подарок Теренчихи! Обе пары. «Тьфу, зарраза!

Ну надо же, а! Растяпа чёртов! С кого теперь справлять? Да и кто признается? Есть же сволочи на свете!» А позже новобранцев сводили в местную столовую, потом в кинотеатр на митинг и ночью погрузили всех в товарные вагоны. На одном из вагонов – большая пятиконечная звезда, на другом надпись: «Смело мы в бой пойдем!»

Захар пристроился на верхнем ярусе ближе к двери. Вещмешок повесил на гвоздочек. В вагоне было холодно, и он лёг спать прямо в полушубке… Сквозь сон чувствует, как Натуся гладит его по щеке бархатными руками. Ясно слышит её шёпот: «Захарушка, родной, мой… Вставай, поешь – напекла твоих любимых… с капустой…» Цыган вскочил! Кругом – молодецкий храп и стук колёс. «Лучше бы не просыпался…» А утром он не обнаружил в вещмешке котомку с курицей и салом. «Грабанули! Ну что за гады, а!» Захар выматерился на своё головотяпство самыми последними словами! «Наелся, дурень! Ну, нет, чтобы мешок себе под голову положить! Мало мне, олуху, носков, дак ещё и сало надо было…»

Так начиналась Захарова армейская жизнь.

* * *

Военный городок или, как его называли: «учебка». Здесь – казармы, санчасть, столовая, склады, баня, спортивная площадка с полосой препятствий. Внизу – широкая река и глубокий овраг.

Казармы – трёхэтажный бревенчатый дом. Рота связистов, в которую вошёл и Захар, заняла первый этаж. Деревянные двухъярусные нары. Матрасы, подушки, простыни, наволочки, полотенца – всё, как положено. Дневальный на выходе, возле – открытые пирамиды с винтовками, ящики с патронами и боевыми гранатами. За учебкой через овраг с деревянным мостиком, висящим на толстых тросах, – большое открытое поле.

Захару, как и всем прибывшим, было всё необычно.

И на второй день началось обучение азам военного дела, в том числе и переправам-плаванию в одежде. Требовались строгая воинская дисциплина и точное выполнение распорядка дня. Наряды за каждую мелочь щедро раздавались налево и направо. Изматывали марш-броски на десятки километров. Да, «тяжело в ученье, легко в бою!» – как говаривал великий Суворов.

Питание было скудным, и некоторые ребята во время занятий падали в обморок. В санчасти их подкармливали и – снова в строй. А вот дезертиров не было, нет.

Захару подготовка давалась легко. Он был всегда чисто и аккуратно по форме одет. Крутил «солнце» на турнике, высоко прыгал через коня, мастерски владел рукопашным боем. Далеко метал гранату, отлично стрелял и быстро окапывался. А ещё, как и многие армейцы, он сдавал кровь, за что получал сливочное масло, сахар.

* * *

Фронт. И военные пути-дороги: голодные-холодные, бессонные, боевые. Всякие… Утренняя рань, и первый бой. Страшновато… Миномёты одолевают: летят пули, снаряды грохочут. И тут… чёрт! – оборвалась связь! Приказ: наладить. Срочно! Захарка-Цыган и боец Панов закидывают катушки с кабелем на загривки, хватают телефонный аппарат, винтовки и бегом-бегом по проводу… Стоп! – обрыв. Длинный? Один ли?.. Бойцы закрепили концы старого и катушечного проводов, потянули, разматывая рулон. Всё ближе и страшнее гудит и взрывается земля. Пот заливает лицо, разъедает глаза. Снаряды со страшным свистом пролетают, не долетают, рвутся рядом. Связисты едва успевают смахивать пот. Чуть пригнувшись, по проводу – всё вперёд и вперёд!

– Зараза, где конец-то?

– Да вот он!

Бойцы подтянули провод к оконечному пункту соединили. «Слава богу!» Но тут грохнуло так, что, чуть ли ни перед носом, земля взвилась фонтаном. Захар увидел, как разорвавшийся снаряд порвал уже протянутый провод на части. «Ну зарраза же, а!» Он подбежал, схватил концы проводов и стал связывать. Панов возится с другими концами. Оба стараются глубже запрятать провод в канавки. А снаряды визжат – и боец открыт всем пулям! Он – в руках Судьбы! Каждому кажется: вот-вот разорвёт именно его. «Ну этот точно – в меня!» Сердце бешено колотится и готово выскочить из груди! А жить так хочется! Но руки… руки окручивают проводки. «Соединил!» Панов тоже приподнялся: «Наконец-то!» Захар послушал в трубку – связь есть! Задание выполнено. Вдруг… в глазах его потемнело… Он кулаками протёр веки и увидел свежую воронку метрах в трёх от себя. Вскочил, сделал шаг-другой… и почувствовал слабость в левой ноге… «Ранен».

– Ложись, убьют! – заорал Панов. Щупленький, сам, рискуя, он схватил Цыгана в охапку и дотащил до окопа – откуда только силы взялись! А снаряды лупили и рвались, не переставая. Кровь ручьём лилась из обеих Захаровых ран. Панов быстро перетянул товарищу ногу. Перевязал. А нога была уже сама не своя! Ползком-ползком докувыркались до безопасного места. И тихонько: один, подволакивая ногу, а другой, подставив своё худенькое плечо, приковыляли в часть.

В тот же день Захара отправили в полевой госпиталь.

Фронтовик-Расим

Осень. Мощный ливень, который день льёт, не переставая. Все огневые точки молчат. Самолётов нет. Немцы окопались на возвышенности. Окопы красноармейцев – в низине. Их заливает дождём. Видно, как немцы копошатся наверху.

– Свои канавы осушают, гады! – ворчат красноармейцы.

Но разглядывать врагов нет времени, не до них: из своих траншей выгребать воду надо! Вода залила окопы глубже двух метров. Каждый вынырнул на поверхность и вычерпывает каской из собственного убежища.

А немцы попрыгали в уже сухие канавы и лупанули сверху из миномётов!

– Вот же суки! – выругался Расимка.

Бойцы, матерясь на чём свет стоит, прямо в одежде снова и снова бултыхались с головой в свои траншеи. Ныряя и выныривая, спасаясь от снарядов, они выплёскивали воду. Дождь кончился, солнце стало припекать-высушивать землю. На горку к немцам прибывало пополнение: бортовухи подвозили солдат. Те скрывались в траншеях и прицельно пуляли.

– Смотри, сволочи, чё делают! Утопить хотят!

И тут с дальних позиций красная артиллерия начала массированный обстрел немецких позиций. Ну, слава богу! Подключились и ближние. «В атаку-у!» – это лейтенант.

– В атаку, сказал! – пинками гонит он старовера Кондрата, что до этого истово молился в окопе, а сейчас бросил на землю винтовку.

– Не пойду против веры – людей убивать, лучше сам умру!

– Поднять винтовку! Подня-ать, кому сказал?! Твою в бога мать! Впер-рёд! Пристрелю, гад!

Кондрат, не обращая внимания, сидел и, раскачиваясь, быстро крестился бубнил молитву: «…помилуй мя и прости мя, милости Твоея ради…»

Лейтенант стиснул зубы – раздался выстрел. Грязные, мокрые и злые стеной поднялись красноармейцы в атаку! Мат-перемат! И тут же: «Ура-а-а!» Шли на немецкую высотку врукопашную. Кололи штыками, рубили сапёрными лопатками.

Нацмен вламывается в немецкий окоп, вскидывает свою лопатку: «Щас, тварь, раскрою череп!» Но вдруг видит: сидит у стены мальчишка – немецкий солдатик. Он трясётся, мотает стриженой головой и ревёт навзрыд: «Mutti» («мамочка»), размазывая грязными ладонями сопли и слёзы. «Твою же мать! Ну ребёнок же совсем, а!., ну что же это…» Опустилась Расимкина рука, не поднялась убить пацанёнка. Расим – бегом из окопа: «Выживешь – твоё счастье!»

Много в той атаке полегло солдат с обеих сторон. Но немцы такого напора никак не ожидали. Красноармейцы освободили высотку!

Голод – не тётка

Захар пишет безответные письма Натусе и лечится в полевом лазарете. Вернее, в лесном шалаше, собранном из веток деревьев. Вместо стен – листы железа. Шалаш обсыпан землёю. Маленькое оконце и проём двери, покрытый брезентом. Цыган ест ягоды и пьёт травяные компоты, от цинги посасывает сосновую кору. Ему обрабатывают раны. К счастью, ранение оказалось нетяжёлым: «Заживёт, как на собаке!» – утешил старый доктор. И через одиннадцать дней связист-Захар готов к строевой!

И снова – война. Проголодь. Снова передовая. И вши. Но счастье выпадало: снимали чумазых, обрямканных и завшивленных бойцов с переднего края и вели километров восемь-десять в деревенскую баню с парной. Местные жители, в основном, женщины, с радостью и слезами встречали защитников.

– Сыночки, родные, наступайте и дальше! – просил местный старик, – гоните немца в хвост и в гриву! Гоните тварь эту в его берлогу!

Деревенские кормили бойцов от всей души – несли последнее: и яйца, и сало, и борщ. Давали с собой продукты. А тот старик принёс полный мешок блестящих лаптей.

– Возьмите, из лыка плетёные, надёжные. Воды не боятся. А, ежели и зачерпнёте, встряхните ногой разок-другой – вода, как с гуся и скбтится.

– Да, это правда. На многих солдатах видал, аж позавидовал. Нога в них просто дышит, легко и не тесно, – заметил Панов.

Бойцы, отдохнувшие, вымытые и переодетые в чистое, а то и в новое, затаренные провизией, возвращались на передовую. А напрочь замызганную и вшивую одежду бросали в костёр. Ух, с каким треском она горела! Бывало, мылись и в полевой бане. А то и машина помывочная подходила куда-нибудь в безопасное место. Армейцы мылись, а обмундирование жарилось в дегазационной камере.

* * *

Вечер. Тишина. Сидят в окопах красноармейцы: кто мотив под нос насвистывает, кто в рукав покуривает. Ждут приказа командира. Притих и Захар в своём окопе – про Натусю думает: чего это она на письма-то не отвечает?.. Вдруг… кто-то тяжёлый прыгнул на Захара и прямо стальными тисками к земле жмёт! С трудом повернул голову Захар: ничего себе – два немца-мордоворота! Откуда взялись-то? Цыган и очухаться не успел, как те сбили его с ног! Кляп в рот затолкали. Шипят: «руссиш швайн, капут!» Видно, хотели они Захара, как «языка», живьём к себе утащить. Но! Они же, бедолаги, не знали, что Захарка-кузнец – силы недюжинной! Что в кулачных боях первым был, что подковы голыми руками гнул! Стряхнул их Захар с себя, как мух назойливых, выдернул кляп. «Ах, вы та-ак, мать вашу!» – изловчился, вывернулся: «И-эхх!» Силушка молодецкая взыграла: ухватил обоих за шкварники. «Да вы на кого рыпаетесь?! На Захара? Получай, мр-разь!» Приподнял обоих да ка-ак стукнет их лбами раз, да другой! У тех – тут же кровь из носа! Моментально присмирели. Хором закричали: «Гитлер капут!» Боец забрал у немцев автоматы, себе на плечо кинул. А этих командиру сдал.

– К награде представлен! – заверил командир, – после марша получим знаки и книжки и тогда уж в торжественной обстановке…

– Служу Советскому Союзу! Но и не за награды воюем, товарищ командир!

Марш-бросок. На высоком берегу речки Малышки – полусожжённое село с разбитой церковью. Его и предстояло взять. Приказ: разведать и наладить связь.

В распоряжении – газик, автоматчики для охраны и огневой поддержки. Километров двадцать ехали по пустой степной дороге – ни машин, ни людей, ни хутора. Но вот на возвышении сквозь сизую дымку показалось село. Смутно видны очертания разной техники и машин, непонятно, чьих: своих, немецких? Что за техника? Живая ли?

Бортовушка осталась в ложбинке. Митька Панов с Захаром по-пластунски отправились выполнять задание. Жутковато… и укрыться некуда. Молча проползли метров тридцать, залегли. Панов наблюдает в бинокль, шепчет: «Танки…» Туман рассеивается. Уже и Захар видит: да, танки… Подползли ближе. Вот и домишки – рукой подать. Затаились… Видят: из ближней избы выскакивает сухонький старик в лаптях. Он, припадая на костыли, припрыгивает к танкам и… мочится!

– Наш зассанец! Наш! – громко шепчет Захар.

– Ага! И танки наши, вон, видишь… А там… смотри-смотри… вон… наверху… немцы! Сколько их?

* * *

Бойцы докладывают результаты разведки. А командиры, посовещались и, похохатывая, приказывают: нагнать страху на немцев! Как? Со всей дури, на которую только способен газик, со страшным гиканьем и воплями ворваться в хутор! И вот – на передние крылья засели по автоматчику Оба командира – в кабине с шофёром (а кабина двухместная!) Захар и командир отделения – впереди по углам кузова. Ротный с автоматом и сержант Панов с карабином – в кузове облокотились на крышу кабины. Все – с грозным видом, наизготовку! И – со свистом – поехали!

Машина-старуха кряхтит-дребезжит, на ухабах да рытвинах рычит-подскакивает! Пыль клубами подымается! Раздувает ветер, пузырит шинели! Мотор ревёт-надрывается! Ребят на крыльях и в кузове мотает в разные стороны! Они хохочут, несётся мат-перемат! Машина-зверь – хромоногим скакуном взбрыкивает! Все кишки перетряхивает! Но… хорошо, что у «коня удалого» скорость невелика, всего-то чуть больше сорока. Но зато пыли да гулу – хоть уши затыкай!

И вот врывается лихая коломбина в хутор! И загарцевала с «бешеной» скоростью да прямо по главной улице! Пыль – столбом! Машина ревёт! Скачок и – бортовушка с визгом резко затормозила и встала, как вкопанная. А впереди… ого! – чуть ли у самого носа… три немецких грузовика! Немцы в – панике: ещё бы, такая страсть на них накатывается! А там, наверное, ещё громада скачет?! – Бежать! Немецкие грузовики с уже включёнными моторами и с прицепленными миномётами! Фрицы галдят и, обгоняя друг друга, запрыгивают в кузова! Полные грузовики рвут с места!

– Ха-ха! Удирают! Испугались!

Да, не успели красноармейцы понять, что к чему, как немцы уже выскочили из села и – прямиком – на высотку. И там сидели тихо, видно, приходили в себя.

– Просто везуха какая-то, – недоумённо смеётся Митька Панов.

Бойцы зашли в крайний дом. Их встретили древние старик со старухой без удивления и радости.

– Чё, отец, немчура-то, поди, надоела? – спросил Цыган.

– Ох, и не говори, сынок… – устало ответил старик, – пожрали всё подчистую. Дак ить… то в одни руки попадаем, то в другие. Раз шесть – вот так-то. Слава те, хосподи, хоть сами-то живыя.

Старушка, вздыхая, согласно кивала головой.

Бойцы осторожно стали осматривать разбитые и целые избы и окрестность. Да и в надежде найти какую-то провизию. Но съестного не нашли. А у стариков, понятное дело, нет ничего.

– Как сами-то с голоду не помирают? – глянув на Захара, спросил Панов. – Ладно, пошли искать дальше.

И вдруг… где-то хрюкнул поросёнок!

– Ого! Откуда?

Удивляться было некогда, да и голод – не тётка! Кинулись за поросёнком. Тот подскакивал-подпрыгивал, поскользнулся копытцами и с визгом рванул под столбики какого-то сарая. Захарка метнулся следом! И вдруг… автоматная очередь со стороны, куда сбежал поросёнок!

Парни чуть не нагадили в штаны! Они стояли и в оцепенении хлопали глазами. И тут… они услышали родное:

– Да… в твою-то душу мать! Куда его черти унесли?!

Это на поросячий визг вынырнули три красноармейца с автоматами из другой разведгруппы. Они зашли в посёлок с противоположной стороны и в поисках еды тоже гонялись за несчастным пороськой! Только чисто случайно не подстрелили группу Захарки-Цыгана. А поросюшка в этой суматохе оказался хитрее всех – забился в свой «блиндаж» и молчал, как партизан. Да… у всех – своя война.

Захар с группой нашёл подходящую избу для командования и установил там связь.

– Жрать охота, – нудил щупленький и вечно голодный Митяй.

– Знаешь, чё бывалые говорят? – урезонивал его Цыган, тоже мечтавший об ужине, – бывалые говорят: если пуля в брюхо попадёт, то пустые кишки легче вылечить. Стало быть… терпи, казак!

Солдаты рыскали по хутору в поисках еды, и счастье им широко улыбнулось: в погребе одного из домов они нашли свежую тушу барана, картошку, брюкву, лук и бочку солёных огурцов. Так что варили баранину: сами ели и ребят кормили наваристым супом, попивали спирточек и закусывали солёными огурчиками. Не забыли и деда с бабкой – кормили их от пуза. А в одной избе обнаружили полную коробку немецких наградных крестов.

– Пленным на жопу цеплять будем! – хохотнул Митька.

Через день немцы очухались и стали палить со своей высотки. Но их задавили входящие части Красной Армии.

* * *

Затишье, предстоит многомесячная оборона с двух сторон. С двух сторон – окопы. Между ними – контрольная полоса – болото и поле метров в двести-триста.

На удивление, поле облюбовано зайцами. Хоть и трусоватые животинки, а не пугаются ни взрывов, ни человека – знай, плодятся себе в удовольствие! Ну и бойцам удобно – свежий провиант под боком – зайчатинка! Пируют и наши и немцы!

Однажды удальцы-красногвардейцы поймали зайца, и повесили ему на шею лист бумаги с надписью: «Hitler Kaput» (Гитлер капут!), а поверх прочно прицепили немецкий наградной крест и пустили косого прямиком к немцам! И тут же услыхали гортанные крики с той стороны. Видно, с почестями встретили награждённого! А в наших окопах стоял гомерический хохот!

– Слышь, Цыган, чё-то я… ничё не вижу, – пожаловался как-то в сумерки Панов.

На следующий вечер большинство солдат тоже ослепли. Это была куриная слепота, которая появляется с заходом солнца. А тут ещё цинга замучила: выпадают зубы – дёсны кровоточат.

– Одними-то дёснами много ли нажуёшь? А там и желудок, и остальные потроха начнут отказывать, – заметил Цыган. – Всё от недоедания, от нервов да от нехватки витаминов.

Но вот удачное стечение: живое мясо – зайцы дополняют нехватку. Опять же болото надо обследовать, там могут быть зелень, ягоды. К тому же, на этом нейтральном поле растут капуста, сочная морковка и репка.

– Вот они, витаминчики-то! Огородник какой-то расстарался!

– Ага, теперь понятно, почему тут зайцев полно, и ничем их не напугаешь, морковка же для них самый деликатес!

– Хм, с капустой, понятно – уже обгрызана. Репка наполовину вылезла из земли, а вот морковка… Везде зайцев с морковкой рисуют. Они её сами выкапывают, что ли? – усомнился Митяй.

Никто ему не ответил. Сами-не сами, а зайцев – тьма.

Вечерами – в туман и дождь или когда поле не освещалось ракетами, бойцы по очереди ходили на посадку. Сегодня очередь Захара. Впереди – он с мешком, сзади метрах в пятнадцати от него – двое с гранатой и автоматами для прикрытия. Вот они ползком – на поле! Тут Захар слышит шорох. «Тихо, братва…» И видит: нос к носу… рыжего немца с мешком! Тот остолбенел, моргает белёсыми ресницами. Оказывается, и он ломает капустные остатки, собирает репку с морковкой! Тоже витамины нужны. И теперь они стоят на четвереньках, глядят друг на друга и, как по команде, каждый подносит палец к губам, дескать, тихо – соберём и разойдёмся по-хорошему, пальба с обеих сторон ни к чему. Так и сделали: нарвали по-быстрому полные мешки и расползлись по сторонам!

Потащили свои мешки с сочными витаминами – каждый к себе! Конечно, командирам не рассказали. Зато и витамины ели ежедневно. Из ботвы, капустных огрызков и репки-морковки варили борщ с мясом.

Но, в конце концов, пропитание зайчатиной закончилось – то ли всех зайцев съели, то ли всё-таки оставшиеся зайцы разбежались. Да и поле изрядно похудело. И пошли потихоньку обследовать болото. Как раз и лапти пригодились! И всё же опасно – не утонуть бы, засосёт и – поминай, как звали! На витаминный чай собирали ягоды, корешки, веточки и листочки. Нет-нет и грибы попадались: моховики, болотные подберёзовики. Из живности смелее всех – только лягушки! Пугливые птички-невелички при любом шорохе тут же срывались с места. Ну и, что делать, ловили лягушек, французы же их лапки даже за деликатес считают. Ребята-окопники обдавали кипятком царевну-лягушку, стягивали кожу, вычищали внутренности, как у рыбы. Головы и потроха выбрасывали, а тушки на костерке, как шашлык на палочке, жарили. «Вкуснотища! Прям, курица настоящая!» Несколько раз бобров били – ели бобровое мясо и нахваливали. Кухня, конечно, снабжала, но худым пропитанием-болтушкой: чуток муки, разбавленной подсоленной водою. И эта еда никак не утоляла голод мужиков.

Осень капризничала – дожди шли почти ежедневно. А сегодня погода пощадила солдат. Сидят в мокром и грязном окопе бойцы, в животах урчит. Вдруг слышат… шум крыльев и гортанно-хриплое: «крёх-ррр… крёх-ррр».

– Утки! – заорал пулемётчик-Маслов. – По крику слышу: крохали! С батей на них охотились.

Он прыгнул к своему пулемёту и открыл огонь по огромной стае. И тотчас же застрочили по уткам с немецкой стороны! Много птиц попадало на нейтральную полосу. Панов с Масловым бросились за добычей. Одновременно с ними выскочили и двое пацанов-немцев. Все стали хватать подбитых птиц. Завязалась потасовка. Никто не уступает – парни-то все молодые, горячие, что те, что эти. И в руках у всех… утки! Машут ими перед мордахами, лупят друг друга по спинам! Такая мушкетёрская дуэль. Но, в конце концов, утомились. Встали, посчитали добычу, разделили поровну с противником. И молча разошлись по своим окопам все в перьях и в утиной крови. Те и эти хохотали и хлебали утиный суп. И, конечно, о своей дуэли начальству тоже не доложили.

* * *

Фронт продвигался вперёд и вперёд – на Запад.

Часть сняли с окопов. Она с боем прошла сквозь посёлок Гульки, что на берегу неглубокой реки с таким же названием, и остановилась на опушке леса. Командование расквартировалось в нескольких уцелевших домах, бойцы – в сооружённых землянках. Ночами делали вылазки в ближние хутора и деревни, выбивали засевших немцев. Те ожесточённо огрызались.

Однажды, устанавливая связь в штабе, Захар с Митяем Пановым стали свидетелями приговора. – Сельская площадь. Много народу. Виселица. Подошла бортовая машина, в ней – босые гражданские мужики в насквозь мокрых исподних рубахах и кальсонах со связанными за спиною руками. На груди щитки: «Предатель». Прямо в машине красноармеец одел всем петли на шеи, затянул и спрыгнул на землю – машина отъехала…

– Айда отсюда, и так нервы ни к чёрту, – бойцы отошли и не стали смотреть, как дёргались и извивались тела предателей.

В часы отдыха, Захара одолевала безысходная тоска по дому, по Натусе. Он с грустью глядел на восток: там за бесконечными полями и лесами остались родные края, и она – любимая родная жена. Цыган завидовал птицам, летающим в небе: «Почему у человека нет крыльев? Полетел бы туда!»

* * *

Осенний полдень. На улице моросит дождь. Каждый занимается своим делом. Ребята балагурят за игрой в замызганные карты. Проигравшего бьют по носу не больно, зато интересно: а кому же сегодня выпадет нос подставлять? Проиграл Маслов – парень худосочный и нервный. Он ползает и кричит: «ку-ка-реку!» Ребята весело ржут, щёлкают его картами по красному носу.

– Ну тихо вы, что ли! Карты порвёте, они и так еле дышат! – просит Маслов.

Потрескивает железная бочка-печурка. Рядом сохнут портянки-обмотки. Вежливый Ваня Снежок – помощник пулемётчика Маслова, читает ветхую книжицу. Он любит стихи Есенина. Иван трясёт головой на тонкой шее и бормочет полными мальчишьими губами:

 
«Золотою лягушкой луна
Распласталась на тихой воде.
Словно яблонный цвет, седина
У отца пролилась в бороде.
Я не скоро, не скоро вернусь!
Долго петь и звенеть пурге…»
 

– Господи, ну как же красиво… – Ваня, запустив руки в смоляные кудри, задумался.

Казах-Муртаза, намурлыкивая витиеватую песню, вслух считает и бьёт вшей на исподней рубахе: «Ого! Уже и сто пять штук попался! А ишё и сколько есть тута, а-я-яй!»

Захар наточил на ремне опасную бритву и бреется, заглядывая в зеркальный осколок, соскабливает со щёк пену.

В землянке всё по-домашнему. Как будто и нет войны.

Панов рассматривает фотокарточку хорошенькой девушки с модным коком-причёской на голове и распущенными тёмными локонами.

– Красивая. Жена? – тихо спрашивает выбритый Захар.

– Жена. Веришь, пошёл бы туда пешком или пополз на коленях за тыщи вёрст.

– Да и я тоже. Пришёл бы, пирожков поел. Знаешь, как она стряпает? – О! пальчики оближешь! – Цыган покачал головой, улыбнулся, – и ведь не были ещё женаты, а она как-то точно догадалась, что с капустой люблю.

– И моя вот пишет: «люблю, жду». Писала, что огород засеяла. Уже и копать надо, а я вот… тут прохлаждаюсь…

– Ничего себе «прохлаждаюсь»!

– А ты, Митяй, не дрейф! Такой красотке госпитальные мужики за щедрые ласки огород зубами вскопают. Слыхал, в ваших краях – хороший госпиталь.

Это изгаляется под столом прокукарекавший Маслов. Панов кинулся было на остряка с кулаками:

– Какие «госпитальные»! Кому?

– Оставь, – удержал его Цыган, – дурак, он и есть дурак. Нервы побереги. – А Маслову сказал твёрдо: – Извинись.

– Слышь, Панов, ты… это… прости. Не со зла, честно слово! Чё-то со мной… сам не пойму. Моя-то на чужих коленях счастье ищет, вот и злюсь.

Письмо Захара Натусе

«… Натуся, милая моя, родная! Конечно, не время сейчас грустить! Надо бить фашистов и спасать нашу любимую родину. Спасать наш народ. Немец драпает, и это радостно. Но, если бы ты знала, голубка моя, как мне тоскливо без тебя! Почему не пишешь? Хотя бы строчку… Конечно, всем нужны стальные нервы и каменное сердце. Нельзя отчаиваться, безнадежно разводить руками… Верю, родная моя Натусенька, придёт время, уничтожим фашистов, и мы снова с тобой увидимся, и снова будем жить вместе ещё лучше, еще дружнее, чем раньше! Вспоминаю твои вкуснейшие пирожки с капустой! И, если бы ты знала, как я люблю тебя! Будь здорова. И прошу, родная моя, пиши мне».

* * *

И опять окопы. Вдали слышна канонада. Отдалённый гул самолётов. Однако, немцы ослабили огонь, поняв, что со стороны русских затишье. Красноармейцы чистят оружие, пишут письма. Кто-то читает молитву, кто-то стихи. Неожиданно в окоп вваливаются пожилой старшина роты Иваныч с поваром.

– Иваныч, отец родной! – так его любовно называют бойцы. Вот и сейчас они радуются, увидев любимца.

«Гости» заволакивают огромный мешок и бачок. Выкладывают три большие банки свиной тушёнки и пять – поменьше с сосисками!

– Вот это вкуснотища! Живём, ребята! Как допёрли-то?

– Да уж… еле допёрли… – стирая ладонью пот с лица, тяжело пропыхтел старшина, – вам вот сгрузили… дак щас легчее будет.

– Самолёт эту жратву фрицам вёз да промазал, – со смехом рассказывал повар, – сбросил всё на нашу сторону! Мы уж и не растерялись!

– Ну, ладно, сынки, пируйте на здоровье! А нам остальное разнесть надо: мы вон наверху-то ещё пару мешков оставили.

Повар плеснул во фляжки каждому воды из своего бачка, и они с Иванычем поползли к другим окопам. Тишина на поверхности располагала к спокойному обеду. Ребята проворно открывали банки с сосисками, а Митяй Панов взялся вспороть большую – с тушёнкой.