Читать книгу "Падшие"

Ноготь скрипел по гладкой поверхности, оставляя тонкую царапину.

Шестнадцать. Остин впервые взял меня с собой на охоту. Я помнила, как он молчал всю дорогу, только изредка показывал рукой направление. Позволил держать в руках свой охотничий нож – тяжёлый, с потёртой рукоятью. Учил его метать, корректируя хват, объясняя баланс и траекторию.

Научил добывать огонь из сухих веток, листвы и камней. Терпеливо показывал, пока я не научилась сама. Это был его способ заботы – передать знания, которые могли спасти мне жизнь.

Семнадцать. Именно столько раз я слышала звук прокля́той створки. Один и тот же металлический скрежет. Как метроном в темноте, отсчитывающий моё существование. И я была его мелодией.

Восемнадцать. Я думала, что я взрослая. Что знаю, как устроен этот мир. Что смогу справиться со всем, что он в меня бросит. Я была такой самоуверенной. Но я ошибалась. Жестоко ошибалась. Мир раздавил меня, и я даже не успела понять, как и когда это произошло.

Девятнадцать. Мне девятнадцать. Я – Мэди. Я всё ещё была здесь.

Я повторила это вслух:

– Мэди. Я Мэди… Мэдисон Эль Мил… Миллер. Мне девятнадцать. Я жива. Я всё ещё… здесь.

Глава 6

Я больше не могла считать.

Числа утратили смысл, превратились в бессмысленную, монотонную череду и больше ничего не значили. Сколько прошло времени? Девять с половиной дней – примерно. Или больше?

Сначала были дни полной тьмы, когда меня не кормили. Когда я думала, что умру от жажды, от голода и этой бесконечной пустоты. Потом появились два жалких приёма пищи в сутки – они давали хоть какое‑то ощущение времени, хоть какую‑то структуру в хаосе.

Но даже эта призрачная стабильность постепенно размылась, оставив меня без ориентира. Я плавала в вязкой, мутной пустоте, где не было ни верха, ни низа. Только тьма и я. И граница между нами стиралась с каждым вдохом.

И вот однажды, когда я уже почти перестала ждать чего‑либо нового, в комнате вновь загорелся свет.

Но он был не тусклым, а невыносимо ярким, слепящим глаза, которые, казалось, стали такими же чёрными, как и вся тьма, окружавшая меня всё это время.

Потом что-то громко щёлкнуло.

Звук был сухим и резким, словно выстрел, мгновенно выдернувший меня из оцепенения. Я замерла, не дыша, прислушиваясь к любым шорохам.

Проморгавшись, постепенно привыкая к свету, я с трудом приподнялась на локтях. Тело не слушалось. Мышцы атрофировались от бездействия, кости ныли, кожа натянулась так туго, что каждое движение отзывалось болью. Ресницы дрожали от слабости и слепящего света.

Сначала в комнату вошли два человека. Судя по их обмундированию, они были охранниками. Вот только их форма значительно отличалась от той, что носили Йен и Уолт – имена, которые я почему‑то до сих пор помнила, хотя их лица уже размылись в памяти.

Форма была тёмно‑зелёного цвета, военного кроя. Вместо большого количества карманов на них висели бронежилеты того же оттенка. Они двигались молча, механически и до тошноты синхронно, будто вместо людей в комнату зашли роботы, запрограммированные на выполнение задачи.

Один из них занял позицию у стены, прислонившись к ней спиной и сканируя помещение взглядом. Другой остановился рядом со мной, опустив винтовку вниз, но держа её так, чтобы я видела. Предупреждение было ясным: любое моё неверное движение станет последним.

Я не шевелилась. Просто смотрела, не выражая никаких эмоций, кроме тупого, безвольного ожидания.

Следом появились ещё двое в белых халатах. Мужчина и женщина – оба с таким же холодным и отчуждённым видом, будто заходили в помещение, где хранилось что‑то неприятное, но необходимое.

Женщина несла в руках большое серое одеяло, а мужчина толкал перед собой кресло‑каталку, колёса которой тихо поскрипывали по бетонному полу. Они тоже не смотрели на меня прямо. Скорее, скользили взглядом по стенам и полу, стараясь не задерживаться слишком долго на моём истощённом, грязном теле. Я видела отвращение в уголках их губ. Видела, как они морщатся от запаха. Видела брезгливость, которую они пытались скрыть за профессиональной маской.

Я хотела сказать что‑то. Хотела спросить, кто эти люди, что им нужно и, самое важное, где, чёрт побери, Лео?

Но голос замер в горле комом пересохшего воздуха, не пробиваясь наружу. Я только смогла с трудом вдохнуть – глухо и сипло.

Женщина присела рядом со мной, а затем осторожно, но без всякого сочувствия на лице, набросила на мои плечи одеяло. Ткань казалась грубой и колючей, но для меня это было словно прикосновение чего‑то живого, почти тёплого – первое за слишком долгое время. Я бессознательно прижала его к груди дрожащими пальцами, впиваясь в ткань, боясь, что они могут отобрать и его. Как отобрали всё остальное.

Они не говорили. Вообще. Всё происходило в полной тишине. Мужчина в белом наклонился ко мне, взял за плечи и легко поднял, усадив в кресло.

Очередное прокля́тое кресло.

Меня чуть покачнуло от резкого головокружения и слабости, тело свело болезненной судорогой, но я не издала ни звука – лишь судорожно вдохнула, обмякнув, как тряпичная кукла.

Женщина плотнее укрыла меня одеялом, заправляя края и пряча от посторонних взглядов, словно я была чем‑то неприличным и оскорбительным для человеческого взора.

Колёса заскрипели снова, и мы медленно тронулись. Военные последовали за нами, сохраняя ту же отчуждённую дистанцию.

Я смотрела перед собой. Глаза едва воспринимали размытые, серые коридоры. Один был похож на другой. Бесконечная череда одинаковых стен, одинаковых дверей, одинаковых ламп на потолке. Лабиринт без выхода.

Но я смогла разглядеть свои ноги. Они были покрыты тонкой, болезненно‑бледной кожей и просто свисали с кресла. Ступни, почти нечувствительные, безжизненно подрагивали от холода и слабости. Но даже этот дискомфорт казался уже не таким значительным по сравнению с тем, что я пережила в той комнате.

Я смотрела на такой же серый пол, тянувшийся бесконечно долго и однообразно, по которому меня везли неизвестно куда.

Люди, которые попадались на пути, были одеты в такие же белые халаты, как и те двое, что везли меня. При виде нас они замолкали на полуслове, прерывая разговоры, и прижимались к стенам, уступая дорогу. Некоторые отворачивались. Другие просто смотрели мимо.

В их лицах читалась привычка: они видели такое уже не раз. Видели людей, которых везли в креслах, укрытых одеялами. Видели истощённые тела, пустые глаза, сломленные души. Я была лишь очередным звеном в длинной цепи таких же, как я – сломанных, почти мёртвых.

Голова качнулась от слабости, и я закрыла глаза. Тело мягко покачивалось в кресле в такт движению колёс. Я плыла по тёмной реке без надежды на спасение, и течение несло меня туда, куда хотело.

Они свернули в один из коридоров, ничем не отличавшийся от предыдущего. Разве что воздух в нём был прохладнее, с отчётливым привкусом хлора и чего‑то железного, как будто стены были недавно вымыты от крови.

Где‑то вдалеке раздавался гул – может, генераторы. Может, вентиляция. Может, что‑то похуже. Я не спрашивала. Я даже больше не думала. Просто сидела, позволяя креслу катиться, а людям везти меня, как деталь на конвейере.

В какой‑то момент мы остановились. Я приоткрыла глаза и увидела перед собой массивную дверь. Не обычную, а лабораторную – как та, что я видела на двадцать пятом уровне Тэты. На ней не было ручек, только боковой считыватель и гладкая панель из матового стекла.

Женщина шагнула вперёд, приложила ладонь к панели. Свет под её рукой вспыхнул зелёным. Механизм внутри издал тихий щелчок, и дверь беззвучно разъехалась в стороны, открывая проход в ещё один ад.

Внутри было просторно, стерильно и тревожно пусто.

Комната – большая, квадратная, с белыми, ослепительно гладкими стенами. Возле них стояло множество стеллажей с аккуратно расставленными инструментами, контейнерами и шприцами. В углу я заметила блестящую раковину. Над ней – яркие лампы, отражающиеся в хроме. На стене – множество мониторов, которые пока молчали.

В центре комнаты стояло другое кресло. Не каталка, не больничная кровать. Скорее, нечто среднее между стоматологическим и допросным – с подлокотниками, ремнями и металлическими фиксаторами.

Меня вкатили внутрь, остановив в нескольких шагах от места для очередных пыток. Ноги заскользили по ледяному полу, когда мужчина в халате подхватил меня под локти и поднял. Тело обдало холодом после того, как одеяло стянули с плеч. Я задрожала, инстинктивно сжавшись, но руки держали меня крепко.

Женщина подошла ближе. В этот раз она держала в руках небольшой свёрток светло‑голубой ткани. Она расправила его и втиснула мою руку в короткий рукав рубашки. Обойдя меня сзади, проделала то же самое с другой рукой, после чего сделала тугой узел на спине из свисавших по бокам завязок.

Меня усадили в кресло и начали застёгивать кожаные ремни. Сначала – запястья. Застёжки впивались в тонкую кожу, оставляя красные отметины. Потом – плечи, прижимая их к спинке. Затем – ремни на груди, сдавливая рёбра. На бёдрах, обездвиживая ноги. На лодыжках, фиксируя ступни. Последним был широкий ремень, проходящий через талию. Он сжал меня слишком туго, не давая вдохнуть полной грудью.

Я не могла пошевелиться и, почему‑то, меня это не пугало. Наоборот, даже стало… спокойнее. Меня не могли уронить. Я уже была там, куда падала всё это время.

Женщина немного поправила мою рубашку, прикрыв оголившееся бедро. Но мне было плевать, кто и что мог увидеть. Я знала: они уже видели достаточно, держа меня совершенно голой в той зеркальной комнате, в полной темноте.

Сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовала холодность кресла. Оно было из металла – специально, чтобы напоминать: мне здесь не должно быть комфортно. На меня никто не смотрел. Никто не пытался заговорить. Всё было отточено, стерильно, словно в муляже реального мира.

Время текло странно. То ли минута, то ли вечность прошла, прежде чем я услышала мягкий шорох. Дверь открылась, и в комнату кто‑то вошёл. Я едва смогла поднять голову, чтобы рассмотреть его.

Среднего роста. В тёмно‑синем костюме с игольчатым выправленным силуэтом, приталенным пиджаком и идеально выглаженной рубашкой. Из‑под воротника поблёскивала пуговица с флагом США – звёзды и полосы, символ страны, которой больше не существовало.

Он не спешил. Двигался с той грацией, которая говорила об уверенности, власти и абсолютном контроле. Его чёрные туфли мерно постукивали по полу, разрезая тишину, пока он не остановился передо мной, заняв всё поле зрения.

Я несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице.

Улыбка – узкая, почти небрежная, но не без обаяния. Черты лица были чёткими, резкими, с аккуратно подстриженной сединой у висков и тёмными глазами – почти чёрными. Как у мутантов.

Только после этого я обратила своё притуплённое внимание на его кожу. Мертвенно‑серая, с небольшими трещинами, словно высохшая глина… Мёртвая плоть, которая почему‑то всё ещё двигалась, дышала, улыбалась.

Глаза невольно расширились от осознания. Ужас пробился сквозь оцепенение, ледяной волной прокатился по телу. Я попыталась дёрнуться, отшатнуться, но ремни держали слишком крепко.

– Мэдисон Миллер, – произнесло существо человеческим голосом и слегка наклонило голову, вглядываясь в мои глаза. Его голос был низким, с намёком на южный акцент и идеально поставленным тембром диктора. – Дочь мёртвых Сэма и Ноа Миллер. Родная племянница Остина Миллера. Внучка самого Гранта Миллера.

Он произносил имена медленно, смакуя каждое. Наслаждаясь моей реакцией.

– Удивительно, что ты попала на Эпсилон лишь спустя восемнадцать лет после катастрофы, а не за месяц до неё, как должна была, – он сделал паузу, позволяя словам осесть, а затем нагнулся ближе. Настолько, что я почувствовала исходящий от него гнилостный запах.

Запах разложения. Смерти. Такой же, каким всегда воняли преты. Вот только он не был одним из них. Иначе уже давно впился бы в моё лицо, чтобы обглодать его до костей. Он был чем‑то другим. Чем‑то худшим.

–СлабостьМаркуса Ардена, – он буквально выплюнул его имя в моё лицо. – Слабость Тео Аттвуда. И слабость ныне покойного Айкера Фреджайла.

Последнее имя он произнёс с особым удовольствием, наблюдая, как моё лицо искажается от боли.

Заметив моё замешательство, перемешавшееся с ужасом от его вида, он широко улыбнулся, оголяя свои неестественно белоснежные и ровные зубы.

– Меня зовут Дакстон Хаф.

Он выпрямился. Медленно, с театральной неторопливостью, растягивая каждое движение. Отступил на шаг назад, давая мне возможность снова рассмотреть его целиком.

Но я не хотела. Я не могла. Всё внутри отказывалось признавать его реальным. Это существо не должно было говорить человеческим голосом. Не должно было носить костюм, не должно было произносить имена моих родных. Имена Маркуса, Тео и Айкера. Не должно было знать, кем была я.

Но оно знало. Знало всё.

Он стоял передо мной как воплощённый кошмар – из глубин космоса, бункеров и власти, из гнили и политики, из давно стёртых новостных сводок.

Я молчала. Не потому что не хотела говорить, а потому что не могла. Горло всё ещё горело от жажды и очередной истерики с громким криком, который сорвал голосовые связки. Язык был будто обложен пеплом, а голос… голос остался где‑то в темноте, в той проклятой комнате. Я могла только смотреть в его бездушные, холодные глаза. В эти мимически безукоризненные черты, застывшие в образцовой маске благородства. Лицо мертвеца, который притворяется живым.

– Ты молчишь, – продолжил он, зайдя за кресло, будто осматривая меня с другого угла. Каждый шаг его туфель по плитке отзывался болезненным пульсом в висках. – Это хорошо. Это разумно. Значит, ты всё ещё соображаешь и не потеряла рассудок окончательно.

Он лениво обошёл меня по дуге, будто любовался статуей, прежде чем расколоть её огромной кувалдой. После чего остановился, снова впившись в меня тяжёлым взглядом.

Несколько мучительно затянутых секунд он беззастенчиво изучал каждую деталь, словно пытался увидеть не только моё поломанное тело, но и те крупицы, что остались от моей воли. А потом щёлкнул языком – громко и насмешливо, как бы ставя точку в собственном разочаровании.

– Я помню твоего отца, – сказал он спокойно, почти мягко. – Выделявшийся среди других военных армии США. Тот, чьё имя сразу же было занесено в особый список. Но почему‑то он решил, что спастись в бункере – слишком просто для его мерзкой задницы, что предала корпорацию и свою страну. Твой дядя Остин такой же… неблагодарный вор.

Лицо Дакстона скривилось. Маска благородства треснула, обнажая отвращение под ней.

– Они оба считали, что могут безнаказанно уйти от судьбы. От корпорации. Всегда считали себя лучше других. Мы давно наблюдали за твоей семьёй, Мэдисон.

Он наклонился ближе, и я вновь почувствовала его дыхание на своём лице.

– Или как лучше мне называть тебя? Мэди? Или просто Мэд?

Он усмехнулся.

– Хотя, знаешь, дитя, «Мэд» звучит почти иронично – с учётом твоего текущего положения. Без обуви. В этом жалком халате. Пристёгнутая, как лабораторная крыса. Без имени, без прошлого и без будущего.

Он говорил, как будто медленно обнажал нож: сначала рукоятку, потом лезвие, потом не торопясь заносил его над горлом. Наслаждаясь каждым мгновением. И всё это время он не просто разговаривал, а вгрызался в мои убитые нервы и хрупкое сознание. В мою память. Переворачивал каждый камень, под которым я пыталась спрятаться.

– Ты же понимаешь, зачем ты здесь, правда? – тихо спросил он, и в голосе появилась почти нежность – отвратительная пародия на заботу. – Не для того, чтобы тебя убили, дитя. О, нет. Это было бы слишком просто. Слишком скучно и… мимолётно. Пустая трата ценного материала.

Он выпрямился, заложив руки за спину.

– Ты здесь потому, что ты можешь стать частью чего‑то большего, чем просто бессмысленно существовать под началом Маркуса Ардена. Твоя кровь, гормоны, вся твоя женская суть – всё это ресурсы, которые мы можем и будем использовать во благо нашего общего будущего.

Он подошёл ближе, вновь нависая над креслом. Его тень упала на меня, как саван, и от этого не спасало даже яркое освещение.

– Я всё ещё жду его появления на Эпсилоне, – сказал он, и я вновь почувствовала сильный смрад, исходивший от его мутировавшего тела. – Жду, жду, а он всё не идёт. Почему же он не ищет свою драгоценность? Где же доблестный лидер Тэты, который так заботился о тебе?

Он наклонил голову набок, изображая недоумение.

– Ведь прошёл почти целый месяц, Мэдисон.

Сердце больно рухнуло вниз.

Месяц.

Меня и Лео вырвали из рук моей семьи почти месяц назад. Тридцать дней. Может, больше. Я потеряла счёт в той клетке, в темноте, когда дни сливались в одну бесконечную ночь.

Месяц. И Маркус не пришёл. Не нашёл меня. Не спас.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задерживаясь на иссохших, потрескавшихся губах. Изучая каждую трещину, каждую корку засохшей крови. Затем поднялся к глазам. Он пытался найти там что-то, что объяснило бы ему поведение Маркуса. Ответ на вопрос, который его мучил.

Но я сама не знала. Или просто боялась признаться в том, что знала.

Может, я перестала быть для него важной после всего, что случилось на Тэте? После смерти Айкера, которую я не смогла предотвратить? Может, потеряв Айкера, Маркус потерял и меня, растворив в своих сожалениях, в своей боли? Оставил здесь, в лапах того, от кого когда‑то пытался защитить? Или он думал, что я уже мертва, и оплакивал где‑то там, в безопасности Тэты?

Мысли метались в голове, не давая покоя.

Дакстон наклонился ближе и улыбнулся ещё шире, на этот раз не скрывая злорадства.

– Знаешь, дитя, я почти восхищаюсь тобой, – прошептал он, словно делился со мной своей интимной тайной. – Любой другой на твоём месте уже давно бы сдался. Сломался полностью. Потерял рассудок в той комнате. Но ты… – его голос задрожал от едва сдерживаемого восторга, – ты упорно продолжаешь цепляться за жизнь. Настолько, что даже я начинаю верить, будто тебе есть за что бороться. Хотя мы оба знаем, что это не так.

Он выпрямился, отступив на шаг. Повернулся к людям в белых халатах, стоя́щим у стены.

– Мы провели исследование, – сказал он, и женщина в белом халате подвезла к моему креслу медицинский стол на колёсиках. Металл скрипнул. Она начала надевать перчатки, медленно натягивая латекс на пальцы.

Теперь я стала паниковать.

Сердце, казалось, перестало биться. Замерло в груди, прежде чем рвануться в безумном галопе. Кровь застучала в висках. Дыхание участилось, стало поверхностным. Я дёрнулась в ремнях, инстинктивно пытаясь отодвинуться, но кресло держало меня намертво.

– Среди тысяч, родившихся после катастрофы, – продолжил Дакстон, наблюдая за моей реакцией с нескрываемым интересом. – И знаешь, кто оказался наименее восприимчив к мутациям, вызванным вирусом? Дети с гетерохромией. Как твой брат. Один глаз – зеркало, другой – ключ. Замечала ли ты ещё одну особенность глаз своего брата? Те чёрные крапинки на радужках. Это говорит о том, что вирус в большей степени присутствует в его крови, чем в твоей или любого другого человека без гетерохромии.

Я напряглась. Ноги свело судорогой, а губы дёрнулись почти автоматически.

– Его кровь, как и кровь таких же детей, обладает уникальным набором антигенов. Не просто сопротивляется инфицированию, а реагирует. Перестраивается. Меняет саму суть контакта с вирусом.

Он наклонил голову, словно объясняя сложную концепцию глупому ребёнку.

– Он не мутирует её, он как будто… обучается жить вместе с организмом, эволюционирует, адаптируется, находит баланс. Называй это как хочешь, но… Это невероятно!

– Мне плевать, – хрипло перебила его я, вперившись в мерзкое лицо существа взглядом. – Где мой брат?

– В безопасности, – почти с лаской сказал он, наблюдая за тем, как женщина набирала в тонкий шприц густую чёрную жидкость из стеклянного флакона. – Он очень ценен для нас, Мэди. Его кровь – основа нашей работы. Фундамент всего, что мы здесь делаем. Благодаря таким детям мы приближаемся к созданию полноценной, стабильной вакцины. К спасению человечества.

Дакстон сделал паузу, словно смаковал момент, а затем, мягко, почти с отеческой интонацией, продолжил:

– Комбинации штаммов, которые ты не можешь себе представить. Одни умирали в муках, корчась на полу, вопя до тех пор, пока не разрывались лёгкие. Других приходилось добивать, когда вирус выходил из‑под контроля. Но дети с гетерохромией… Они дали нам шанс и надежду. Возможность вернуть мир таким, каким он был. Или создать что‑то лучшее.

Он подошёл ближе, и я уловила, как по телу пробежал предательский озноб. Страх и гнев – две силы, которые до этого просто существовали где‑то глубоко внутри меня, теперь вырвались наружу и столкнулись. Смешались в токсичный коктейль, который жёг изнутри.

– И вот теперь, – продолжил он, подойдя и наклонившись ко мне так близко, что его дыхание стало частью моего, – нам нужен кто‑то, на ком мы сможем протестировать результат. Не мыши. Не подопытные мародёры. Не те жалкие подобия людей, что мы забрали из поселений и которых никто не будет искать… Нет. А ты, дитя. Именно ты. Это будет моей личной местью твоему отцу за предательство. Твоему дяде за воровство.Маркусу– за то, что он решил когда‑то предать интересы корпорации. Меня. За то, что он похитил мою дочь и один из важнейших бункеров системы и думал, что сойдёт ему это с рук.

Дакстон отступил на шаг, любуясь собственными словами, отражающимися на моём лице, как будто это была картина, которую он только что написал.

– Вот где ты пригодишься, Мэдисон.

Он кивнул женщине, и она поднесла шприц ближе, выгоняя каплю густой чёрной жидкости. Я почувствовала, как вены в моих руках, и без того стянутых ремнями, начали ныть ещё до того, как игла коснулась кожи.

– Это новая формула, – сказал Дакстон, как будто мы вели деловой разговор. – На основе костного мозга твоего брата. Извлечённого, очищенного и немного модифицированного. У неё есть потенциал изменить всё. Или стать катастрофой… Но кто мы такие, чтобы бояться ошибок? Мы – цивилизация, стоя́щая на руинах. И нам нужен результат. Любой ценой.

Я дёрнулась, но ремни только сильнее впились в тело. Я услышала, как кожа заскрипела под натяжением, как ремешки натянулись до предела, не давая ни малейшей свободы.

Голову обдало жаром, когда шприц медленно вошёл под кожу. Ощущение было невыносимым – словно мне впрыскивали не жидкость, а расплавленный металл: жгучий, плотный и раскалённый до предела.

Всё внутри взбунтовалось. Кровь пыталась вытолкнуть этот яд обратно, отвергнуть чужеродное вторжение. Сердце рвануло вперёд, выламываясь из грудной клетки, бешено колотясь о рёбра. Глаза расширились.

Молния боли пронеслась от локтя к плечу и ударила в висок, взорвавшись за глазами белым светом.

Но я не закричала.

Не потому что не хотела. Богом клянусь, хотела… Хотела выть, биться в истерике, умолять их остановить всё это. Но крик застрял где‑то между солнечным сплетением и горлом, расплавился там, исчез, оставив только жгучую пустоту.

Я просто зажмурилась, попыталась спрятаться от происходящего в темноте. Всё тело начало трясти: мышцы сокращались сами по себе, а жар внутри рос, как пожар, которому никто не помешал вовремя.

Каждая клетка тела билась в истерике, не понимая, что за ад влили ей. Ноги свело острой судорогой. Пальцы на руках дрожали, костяшки побелели от напряжения. Где‑то на границе сознания мелькнула мысль: это не боль – это вторжение. Чуждое. Хищное.

Оно не просто жгло. Оно изучало меня изнутри, разрывая ткань за тканью, пробираясь всё глубже. Испытывало на прочность, проверяло – податлива ли оболочка, выдержит ли сосуд, сломается ли разум раньше тела...

Дыхание стало рваным. Казалось, я вот‑вот потеряю сознание, но оно – как назло – держалось. Отказывалось отключаться, заставляя меня пережить всё до конца: каждый импульс, каждую иглу, вонзившуюся в нерв.

Я открыла глаза, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Смотрела на женщину в халате, которая с каменным лицом извлекла из моей вены шприц и аккуратно приложила проспиртованную салфетку, словно только что не вливала в меня нечто потенциально смертельное.

Я попыталась что‑то сказать. Хоть что‑то. Хоть проклятье. Хоть имя. Но губы так и остались сжатыми в тонкую линию.

– Установите мониторинг, – спокойно распорядился Дакстон, уже повернувшись к выходу. – Полный спектр: невроло́гия, иммунные показатели, коагуляция. Каждый день – забор крови и мочи для исследования. Биопсию при необходимости.

– А если начнётся реакция? – тихо спросила женщина, глядя на его спину.

– Тогда фиксируйте, – бросил он через плечо, не оборачиваясь. – Каждый симптом. Каждое изменение. Если умрёт – проведите вскрытие. Если обратится – утилизируйте немедленно. Не рискуйте персоналом в очередной раз.

Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с таким же мягким шипением, с каким открылась.

Некоторое время в помещении стояла гнетущая тишина. Слышался только писк монитора за моей спиной и тихие шаги двух людей в халатах, словно из другого мира. Словно всё, что происходило, было не со мной. Словно я – не я.

Женщина в халате начала подключать к моему телу провода: холодные липкие датчики – на грудь, виски, запястья.

Я не сопротивлялась. Не могла. Голову мотало от жара, тело дрожало, но я всё ещё держалась. Почему? Я и сама не знала. Просто держалась.

Мужчина поднёс планшет и начал диктовать какие‑то слова и цифры, которые не имели для меня смысла: уровень лейкоцитов, напряжение мышц, ЧСС – сто шестьдесят восемь, уровень воспалительных маркеров повышен, температура – тридцать восемь и девять…

Я слушала их как сквозь вату. Даже не столько слушала, сколько ощущала вибрации голосов в воздухе.

Они провели ещё бесконечно долгие минуты, проверяя, как работает их эксперимент над моим телом. Записывали показатели. Сверяли с эталонами. Обменивались короткими репликами. Ничего не говорили мне, даже не называли по имени. Лишь сдержанно переговаривались между собой. Как о пробирке. Как о том, что можно заменить, если треснет, или выбросить, если не даст нужного результата.

Наконец, один из них что‑то коротко бросил, и начался обратный процесс: провода сняли, ремни отстегнули, руки освободили. Я не пошевелилась. Не потому что не могла, а потому что не верила, что это конец.

Когда они отступили, я осталась сидеть, глядя в пустоту перед собой. Руки, освобождённые от ремней, бессильно лежали на подлокотниках. Пальцы слегка подрагивали, словно всё ещё помнили давление кожи и металла, стискивающее запястья до онемения, до исчезновения пульса.

В комнате было тихо, но эта тишина не была пустой. Она звенела, давила на барабанные перепонки изнутри, набухала в черепе, заполняла собой каждый вдох. Я чувствовала, как жар, всё ещё пульсирующий в венах, медленно отступает, оставляя после себя холодное, липкое ощущение. Моё тело больше не принадлежало мне – оно стало чем‑то чужим, оболочкой, в которой я оказалась заперта.

Я сделала вдох. Осторожный, почти символический – просто чтобы проверить, осталась я жива. Желудок тут же скрутило в узел, как будто организм пытался вытолкнуть что‑то, но у него не выходило. Внутри всё сжималось, скручивалось, отказывалось работать правильно. Сердце билось медленно, с перебоями, и я чувствовала каждый его болезненный толчок – где-то глубоко за рёбрами, где кровь проталкивалась сквозь вены с большим усилием.

В голове гудело – не болью, не звоном, а каким‑то странным шумом, словно изнутри черепа кто‑то стучал пальцами, выстукивая ритм, которому я не могла найти название. Я пыталась сосредоточиться, но всё только ускользало прочь.

По телу прокатился озноб – не резкий и не лихорадочный, а медленный и ползучий. Он начинался где‑то в основании позвоночника и расползался вверх – по спине, по плечам, заставляя кожу покрываться мурашками. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки в попытке ухватиться хоть за что‑то реальное. Но реальность расплывалась.

Я не поняла, когда меня подхватили под руки. Не почувствовала, как усадили на кресло‑каталку, накрыв тем же одеялом. Я просто вдруг оказалась в другом месте. Коридоры снова потянулись передо мной. Такие же серые и безликие. Только теперь я замечала детали: чуть громче стук шагов, чуть больше настороженных взглядов тех, кто попадался нам навстречу. Как будто на мне было что‑то написано большими буквами.

Кресло остановили у двери. Она отличалась от лабораторной – массивная, с металлическими полосами по бокам и окошком наверху, затянутым мутным стеклом. Один из охранников нажал на кнопку на панели, и дверь открылась с тихим гудением, которое отозвалось во мне тошнотой. За ней – комната. Маленькая и пугающе простая.

Посреди бетонного пола стояла клетка – не фигуральная, не абстрактная, а самая настоящая. Квадратная, около двух метров в высоту, из толстых металлических прутьев, уходящих прямо в пол. Внутри – узкая кровать с металлическим каркасом и тонким матрасом без простыни. В углу – унитаз. И больше ничего: ни душа, ни раковины. Только сырость, холод и темнота.

Они докатили меня до самой двери клетки. Один из мужчин потянул за ригель, открыл дверцу и, не говоря ни слова, подхватил под руки и вытолкнул внутрь. Я споткнулась о край порога и упала на колени, больно ударившись ими о шершавый бетон. Одеяло съехало на пол, и я осталась в рубашке, которая лишь наполовину прикрывала моё тело. Металлическая дверь громко лязгнула за спиной, после чего я услышала автоматический щелчок замка.

Медленно, на дрожащих руках я поднялась с пола и, откашлявшись, снова осмотрелась. Комната казалась нереальной. Слишком простой и безликой, словно её вырезали из пространства и времени, оставив внутри только голый кричащий смысл: «Ты – заключённая».

Я попыталась дойти до кровати. Сделала один шаг, но ноги предательски подкосились. Колени с глухим звуком снова встретились с бетоном. Боль пронзила бедро, прострелила вверх по позвоночнику, но я даже не застонала. В горле было слишком сухо, чтобы выдавить хоть что‑то, кроме сиплого дыхания.

Мышцы мне больше не принадлежали. Они гудели, дёргались, отказывались слушаться, как будто кто‑то вёл по ним ток. Слишком слабый, чтобы убить, но слишком сильный, чтобы забыть о нём.

Тошнота подкатывала к горлу волнами – с каждой секундой, с каждым вдохом становясь всё сильнее и нестерпимее. Я не могла понять, было ли это простой слабостью после долгого времени без нормальной еды, воды и света, или это была реакция на ту дрянь, что ввели в мою кровь… Или сам факт осознания того, что внутри меня теперь было что‑то другое. Не человеческое. То, от чего меня всю жизнь оберегали мои родители, Остин.