Читать книгу "Падшие"

Я снова попробовала подняться, опираясь на край кровати. Пальцы соскользнули, но я успела ухватиться снова. Кожа на ладонях моментально вспотела, как после тяжёлой лихорадки. Я уцепилась за металлический каркас обеими руками, с трудом подтянула тело и кое‑как забралась на койку. Не легла, а упала. Просто позволила себе рухнуть, как мешок костей, обтянутый бледной кожей.

Матрас был тонким, но, к моему слабому удивлению, не вонючим от пыли и времени. Я чувствовала каждую пружину под спиной, каждый изгиб жёсткой сетки, который впивался в позвоночник, оставляя болезненные отметины на коже. Голову начало мутить сильнее: перед глазами плавали пятна, растворяя мир в серой пелене, превращая его в размытое пятно без границ и форм.

Но хуже всего была тяжесть. Не просто усталость, а… гравитация где‑то внутри меня. Я будто тонула в собственном теле – как если бы кто‑то наполнил меня с головы до ног свинцом, налил в кости ртуть, а кости заменил на бетон. Даже моргнуть было тяжело: веки опускались, словно их тянули за тросы вниз – против моей воли и против моего желания остаться в сознании.

Я не заметила, как от бессилия глаза закрылись полностью, и я провалилась в полубессознательное состояние. Но я не спала. Это был не сон и не покой.

Это было нечто среднее между забытьём и мучением – как будто моё тело на несколько часов перестало быть моим, отданное во власть чему‑то чужому и жадному, что копошилось и перестраивало меня изнутри. Времени не существовало. Снова. Но свет оставался включённым – неяркий, желтоватый; и даже после бесконечных дней в темноте он не давал ни покоя, ни надежды.

Иногда я ощущала, как пальцы судорожно дёргаются. Иногда – как по лицу и шее стекал холодный пот, не приносящий облегчения. Иногда мне казалось, что я слышала звук собственных хаотичных мыслей: обрывки слов, имён, старых воспоминаний, которые рассыпа́лись прежде, чем я успевала их поймать.

Тело продолжало болеть. Жар отошёл, но оставил за собой гул на кончиках пальцев.

Громкий щелчок.

Я вздрогнула. Мышцы дёрнулись, но не смогли скоординироваться – только скрючились в податливом конвульсивном движении. Что‑то звякнуло – металл по металлу. Потом еле слышный скрип петель. Кто‑то вошёл.

Я не сразу смогла открыть глаза и поднять голову. Веки не слушались, а шея затекла, но я сделала ещё одну попытку – медленную, дрожащую. Лицо скривилось от усилия. Шея, словно деревянная, не гнулась, а каждый миллиметр движения отзывался тупой болью в основании черепа. Казалось, что кожа на лице натянулась, как маска, застывшая в болезненном гриме.

Свет резал глаза, когда у меня получилось приоткрыть их. Нечёткая фигура стояла у двери моей клетки. Сначала просто силуэт, вертикальная тень на фоне тусклого освещения. Потом я смогла различить человеческие очертания.

Молодой, высокий парень с чёткой осанкой и массивными плечами. Я несколько раз моргнула, чтобы сфокусировать на нём взгляд, стереть пелену с глаз. Светлые, слегка растрёпанные волосы, серо‑голубые глаза, прямой нос, густые брови, очерченные губы.

В сердце что‑то болезненно кольнуло.

От какого‑то странного осознания. Но я никак не могла понять: что именно в нём заставило мою душу перевернуться с ног на голову?

Я моргнула ещё, ещё и ещё – чтобы убедиться, что не бредила, что он настоящий.

Он просто стоял и смотрел на меня, держа в руках поднос. Но смотрел не так, как это делали другие люди. Без презрения, без глупого ви́дения во мне какой‑то угрозы.

Он аккуратно поставил поднос на пол и протолкнул его через прорезь у основания клетки. Я заметила перчатки на его руках – похожие на те, что приносили и забирали подносы в той… прокля́той зеркальной комнате.

Мой взгляд соскользнул вниз, на еду, но только на секунду: у меня не было сил даже сесть. И я снова посмотрела на него. Он не ушёл и всё ещё стоял у двери. И всё ещё смотрел на меня.

Я не отвела взгляд и хотела что‑то сказать, но во мне не осталось никаких слов. Все они застряли где‑то глубоко. Но он казался единственным живым пятном в этом выцветшем, протухшем от одиночества мире. Его лицо было молодым, но не детским. В нём не было жестокости, но и наивности я тоже не увидела.

Он наконец опустил глаза. Пальцы в перчатках сжались в кулак, и я снова их заметила. Руки в перчатках… Это он приносил мне еду в той комнате? И он же будет приносить её сюда? Или я просто пыталась найти смысл там, где его не было?

Я уже не верила в случайности. Здесь, как и на Альфе, всё было выверено, дозировано, рассчитано. Даже молчание.

Я вновь скользнула взглядом по его лицу, и, чёрт побери, оно не давало мне покоя. Что‑то в нём жгло изнутри, царапало память. Как будто я уже видела его когда‑то. Или кого‑то, кого он напоминал. Нокого?

Мой мозг, перегруженный и сломленный, никак не мог вытянуть из памяти этот кусок. Он плавал где‑то под ржавой водой, за пеленой слабости и голода, за болью и страхом, которые заполнили собой всё остальное.

– Тебе… надо поесть, – произнёс он почти беззвучно. – Без сил ты не справишься с...

Слова застряли в воздухе между нами – непрошенные, неловкие и слишком человечные для этого места.

В груди что‑то дёрнулось. Не боль. Нет. Это было что‑то другое – тёплое и неуместное. Почти обидное своей добротой. Особенно в этом месте, где любое проявление сострадания было как кровь на белой простыне: заметное, неправильное и опасное.

Я продолжала смотреть на него, будто он мог ответить на все вопросы, что разрывали меня изнутри. Но он снова молчал. Лишь тяжело смотрел в ответ, с какой‑то странной решимостью во взгляде. Так не смотрят на подопытных. Так не смотрят на пустые оболочки или на разложившуюся мораль. Он смотрел на меня… как на человека.

– Спасибо, – прошептала я одними губами, сама не поняв, сказала ли это вслух или только в своей голове.

Он едва заметно кивнул и, молча развернувшись, направился к двери. Но за несколько шагов остановился и снова впился в меня взглядом.

– Я вернусь завтра. Поешь… хоть немного.

А потом развернулся и ушёл, тихо прикрыв дверь. Тишина, оставшаяся после него, казалась оглушительно громкой.

Я уставилась на поднос: хлеб, что‑то вроде похлёбки и бутылка с водой. Желудок болезненно сжался при виде еды.

Медленно, с гримасой боли, я сползла с кровати и подтянулась ближе к еде. Руки дрожали так сильно, что мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы отдышаться. Просто замирать на месте и ждать, пока дрожь немного утихнет, пока лёгкие перестанут гореть от каждого вдоха.

Мир плыл, а пальцы колотились, как у старухи. Я не могла поверить, что это моё тело.Моё. Сломанное и прокажённое. Даже после того, как меня зажало между машин, я не чувствовала себя такой беспомощной и жалкой, как сейчас. Тогда была боль – острая, режущая, но я всё ещё была собой. Я всё ещё контролировала хоть что‑то. Сейчас же моё тело будто стало чужим. От этих мыслей мне становилось невыносимо больно.

Когда я наконец добралась до подноса, первое, что сделала, – выпила воду. Просто смочила губы, затем язык. Медленно, чтобы не подавиться. Слюна потихоньку вернулась в рот, и я сделала ещё один глоток. Затем – несколько ложек похлёбки.

На удивление она была вкусной, хотя и не дотягивала до уровня еды на Тэте. Но всё же после безвкусной непонятной каши этот суп был для меня настоящим подарком – вкусовым взрывом. В нём были овощи – мягкие, разваренные, специи, соль. Что‑то, что напоминало о том, что где‑то за этими стенами моей клетки всё ещё существовал нормальный мир.

Я ела медленно, почти с благоговением, боясь спугнуть это странное, ускользающее чувство жизни, которое возвращалось ко мне с каждой ложкой. Густая похлёбка немного обжигала рот, и от этого губы начали по‑настоящему чувствовать: трещины, соль, боль. Но я продолжала есть. И с каждой ложкой будто припаивала обратно отломанные куски себя – не как раньше, не ту Мэди, которой больше не было, но кого‑то нового. Кого‑то, кто всё ещё хочет дожить хотя бы до следующего утра. Ту, в которой зарождалось болезненное, жгучее чувство мести. Оно росло медленно, но неотвратимо – с каждым ударом сердца, с каждым вдохом.

Я доела почти всё, оставив только кусок хлеба. Не потому что больше не могла, а потому что так было правильно. Этот хлеб был моим маленьким актом контроля.Я решала, сколько мне нужно. Я. А не они.

Вернувшись на кровать, я не легла, а села, прислонившись спиной к прутьям. Металл был холодным, но в этом холоде было что‑то настоящее, что‑то простое и честное – в отличие от слов, уколов и голоса того существа, что называло себя Дакстон Хаф.

Я закрыла глаза, чувствуя, как еда медленно оседает в пустом желудке, успокаивает, возвращает часть забытого контроля над телом. Тошнота немного отступила, оставив после себя только тупую тяжесть. Даже сердце билось чуть ровнее.

В голове пульсировал всё тот же образ – лицо парня. Я видела не так уж много лиц за последнее время, но ни одно из них не вреза́лось в память так же сильно, как его. Что‑то в его взгляде цепляло и не отпускало. И это была не жалость. Нет. Жалость к себе я никогда не выносила. И это был не страх. А что‑то другое. Мне казалось, что слишком много времени я провела среди тех, кто смотрел на меня как на объект, чтобы не заметить, когда кто‑то смотрит иначе.

В животе всё ещё сохранялось неприятное напряжение – не от оставшегося лёгкого чувства голода и даже не от постоянного чувства тревоги, которое въелось за эти дни так глубоко, что уже стало частью меня.

Завтра он вернётся. Он сказал это как… обещание.

И вдруг я поняла, что хотела дожить до завтра. Только ради этого. Чтобы проверить, вернётся ли он. Чтобы снова услышать его голос и понять, кого же он мне напоминал. Чтобы ещё раз увидеть в его глазах то, что я увидела сегодня. Ту искру человечности, которую я боялась потерять в себе.

Пусть это было нелепо. Пусть глупо. Плевать.

Но впервые за долгое, бесконечно долгое время я хотела,желала, чтобы следующий день наступил.

Глава 7

Тэта.

Маркус сидел ещё какое‑то время после того, как вертолёт приземлился в ангаре и техники приступили к его обслуживанию. Двигатель тихо постукивал, остывая. Звуки инструментов, голоса людей – всё это доносилось откуда‑то издалека и приглушённо, будто через толщу воды.

Он с силой сжимал кулаки. Настолько, что ногти впивались в ладони, оставляя болезненные следы. Но эта боль не могла сравниться с той агонией, что роилась, как насекомые, внутри его головы. В его душе. Она разъедала изнутри, выжигала мысли, не давала дышать ровно.

Они вернулись с поисков около двадцати минут назад. С безрезультатных поисков. Они пролетели над километрами мёртвой земли, просканировали каждую дорогу, каждую развилку, каждый проклятый поворот. Но те словно испарились: ни следов шин, ни брошенных вещей, ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться.

Он понимал, что Амелия и Тесса уехали в сторону Эпсилона. На юг. К чертовому заповеднику Шони, где находился этот проклятый бункер вместе с Дакстоном. Они долетели до безопасной границы, за которой воздушное пространство Эпсилона начинало патрулироваться их системами ПВО. Лететь дальше означало объявить им войну, к которой никто не был готов. Но даже в пределах досягаемости они не смогли обнаружить ни малейшего следа беглянок.

Ничего. Абсолютно ничего.

Перед глазами Маркуса вновь вспыхнул её образ – слишком яркий, слишком живой и слишком мучительный. Мэди. Та самая девушка с глазами цвета ранней весны, со звонким голосом, который звучал как вызов, и сердцем, способным выдержать то, что сломало бы любого взрослого. За какие‑то четыре месяца она стала для него всем. Той, кого он так сильно полюбил и так быстро потерял.

Но она исчезла. Растворилась в этом прогнившем до основания мире.

С первых дней, когда её израненная, сбежавшая от ужаса семья ступила на территорию Тэты, у Маркуса была возможность узнать, кто они. Вся информация, накопленная до падения Хейзл, лежала у него на ладони: Сэм Миллер – изменник, офицер, сбежавший от долга, присяги и системы. Тот, кто под предлогом «так будет лучше» вместе со своим братом, Остином Миллером, украл и распространил засекреченную несколькими влиятельными государствами информацию о вирусе, привезённом из космоса.

Мэдисон Миллер – дочь предателя. Просто тень за его спиной, заложница прошлого отца, способ манипулирования и всего лишь жертва обстоятельств. Мишень.

«Найти. Уничтожить всю семью».

Он не должен был подпускать её к себе. Должен был построить высокую, непробиваемую стену – как бетон корпорации, что до сих пор лежала под землёй, храня секреты мёртвого мира. Сохранить холодную дистанцию, как делал всегда. С другими. Со всеми. Но с ней… с ней не вышло.

Мэди не вписывалась в рамки, не подчинялась приказам. Бесила его своей редкой дерзостью, глупыми решениями и невыносимым упрямством. Она врывалась в его жизнь без спроса, нарушала все границы, которые он так старательно выстраивал годами. Сжигала изнутри. Разрушала его контроль. Заставляла чувствовать то, что он давно запретил себе чувствовать.

И в то же время напоминала, ради чего вообще стоило драться в этом выжженном мире. Ради чего стоило вставать каждое утро и делать то, что он делал.

Она не просила спасения. Она боролась. И он видел в ней ту же ярость, что жила внутри него самого. Ту же готовность драться до конца, даже когда шансов не осталось. А теперь… теперь она была где‑то далеко, в руках у тех, кто перестал считать людей за людей.

Маркус провёл ладонью по лицу и поднялся с кресла. На его пальцах осталась его собственная кровь: он всё же не заметил, как продавил ногтями грубую кожу. Тёмные полумесяцы на ладонях, из которых сочилась кровь. Он даже не заметил, как прокусил губу, лишь ощутил медный привкус во рту.

Он шагнул к выходу из вертолёта, и металлический трап глухо лязгнул под его шагами. Техники обернулись, но в тот же момент отвели взгляды, стараясь не нарваться на неприятности. Маркус был не в том состоянии, чтобы вести с кем‑то пустой трёп или отвечать на глупые вопросы.

Во внутреннем дворе ангара его уже ждал Остин. Рядом с ним стоял Тео, переминаясь с ноги на ногу и изучая что‑то на экране планшета, подключённого к обшарпанному терминалу. Свет экрана отражался на его лице, делая его почти бледным.

Шаги Маркуса отдавались в гулком пространстве ангара, как удары сердца – медленно, точно, тяжело. Остин повернулся к нему первым. Его глаза – красные от бессонной ночи, от слёз, от безысходного скрежета тревоги внутри – были прикованы к Маркусу с той яростью, которая могла быть только у человека, потерявшего детей.Его детей.

Тео поднял голову и встретился взглядом с другом. В его глазах читалась усталость, разочарование и что‑то ещё – страх признать вслух то, что они все уже понимали.

– Ну? – нарушил тишину Маркус.

– Ничего, – выдохнул Тео так, будто это слово прожгло его язык насквозь.

Маркус подошёл ближе. Он стоял как скала: вся его энергия, сдержанная и напряжённая, была готова обрушиться прямо здесь и сейчас. Он даже не посмотрел на экран планшета. Его глаза были устремлены куда‑то вдаль, не пытаясь сфокусироваться хоть на чём‑то.

– Я несколько раз проверил данные со спутников… – продолжил Тео, глядя в экран. – Камеры, в конце концов. Но ничего нет. Вообще. Даже не «ничего интересного». Просто —ничего. Пустота.

– Как будто кто‑то вытер всё тряпкой, – добавил Остин. Его голос дрожал от едва сдерживаемого бешенства.

– Тесса была этой самой «тряпкой», – глухо отозвался Тео, отсоединив планшет от терминала. – Но всё равно… это ненормально. Даже если они спрятались под землёй – тепловые пятна с дронов, шум, что‑то должно было быть. Они как будто… – он запнулся. – Как будто просто исчезли. Испарились.

Маркус ничего не ответил. Лишь сделал шаг назад. Затем ещё один. После чего повернулся и направился к лифтам, возле которых до сих пор горели лампы аварийного освещения, рисуя на бетоне зловещие тени.

Остин бросился за ним.

– Что ты собираешься делать? – спросил он, догоняя его.

– Ничего, – равнодушно ответил Маркус.

Остин застыл на месте, его грудь резко вздыбилась.

– Что?!

Маркус продолжал идти, будто не заметил его тона.

– Ты сказал – «ничего»?!

Он резко подошёл вплотную, схватил Маркуса за плечо и развернул к себе.

– Ты серьёзно, чёрт побери? Они там! Где‑то там! Моя семья,твои люди! Ты просто сдался?! У тебя были чёртовы вертолёты! Люди. Карты. Доступ к спутникам. Ты пришёл с пустыми руками, а теперь заявляешь мне, что собираешься делать грёбанное «ничего»? Ты не можешь, Маркус, – прошипел Остин ему в лицо. – Ты не имеешь права. Пока они там, ты…

– Именно поэтому, – резко перебил Маркус. – Именно поэтому сейчас я не сделаю ни хрена, пока не пойму, что именно происходит. Я не отправлюсь на убой. Не потащу за собой людей вслепую. Я не буду гоняться за призраками в ёбаном лесу, пока они смеются над нами изнутри своих стен, Остин.

Воздух между ними дрожал, как натянутый трос, готовый лопнуть от одного неверно сказанного слова. Остин тяжело дышал, будто каждый вдох был рывком в горло. Он смотрел в глаза Маркусу – тёмные, ледяные, с болью, застывшей где‑то глубоко, – и больше всего на свете хотел его ударить. Чтобы тот очнулся. Чтобы почувствовал хоть что‑то, кроме этого чёртова выжженного равнодушия.

– Твою мать, Маркус, – выдохнул он, отшатнувшись. – Ты был единственным, кому я доверил их. Единственным, кто знал и понимал, на что я пойду ради своих детей. Ради Мэди. Ради Лео. А теперь ты стоишь и несёшь мне херню про «не пойму, что происходит»?!

Маркус не ответил. Он смотрел на него, но не слушал. Не потому что не хотел, а потому что больше не мог. Потому что у него внутри стало слишком тихо. Слишком пусто. Он уже сорвался. Просто не вслух. Не здесь. Где-то глубоко внутри, там, куда никто не мог заглянуть, он уже разваливался на части.

– Чёрт бы тебя побрал, – продолжал Остин, шагая за ним в открывшийся лифт. – Мэди – ребёнок. Плевать, сколько ей лет. Онамойребёнок. Она чёртова девчонка, которую я носил на плечах, которую я защищал с пелёнок, когда весь мир летел к чертям.

Его голос задрожал. Сломался на последних словах.

– А ты… ты ведь любишь её. И ты понимаешь меня, чёрт тебя дери. Не как отец, а как человек, внутри которого есть чувства. Ты лучше всех это понимаешь.

Лифт открылся на восьмом уровне. Белый стерильный коридор и запах антисептика резко ударили в нос. Маркус вышел первым. Его шаги по кафельному полу отдавались глухим эхом, словно кто‑то невидимый повторял их позади с задержкой в долю секунды. Остин пошёл следом, не отставая ни на шаг.

– Ты любишь её, – повторил он тише, но с тем же напором. – Я не был против ваших отношений. Я видел, как ты на неё смотрел, видел, как ты с ней говорил. Видел, как она ломала тебя – и как ты позволял ей это делать с собой. Она ведь для тебя настолько же важна, как и для меня.

Он сделал вдох. Ещё один. Пытался удержать голос ровным, но не получалось.

– И если ты сейчас уйдёшь, просто уйдёшь… я клянусь, Маркус, я сам полечу туда, один, с ружьём и старой картой. Я не стану смотреть, как ты сдаёшься и просто отдаёшь мою дочь в руки этих ублюдков.

Маркус резко остановился и обернулся к Остину. Его глаза были мертвы и живы одновременно. В них плескалась такая ярость, такая боль, что она не просто вырывалась наружу – она испарялась внутри, оседая на голосовых связках, на движении рук, на каждом вдохе.

– Думаешь, я не хочу сорваться туда? – прошипел он. – Думаешь, я не ломаюсь каждый раз, когда закрываю глаза и вижу, как они хватают её за волосы, тащат по коридору? Как они забирают Лео? Как они…

Он осёкся, стиснув зубы так, что скулы выступили острыми углами.

– Я не сплю. Я не ем. Я готов рвать глотки. Но я не могу, Остин. Не прямо сейчас. Потому что если сорвусь я, то сорвётся всё. И мы её не вернём. Мы только потеряем остальных. Мы потеряем всё, за что боролись. И она умрёт, зная, что я пришёл слишком поздно. Или слишком глупо.

– Тогда скажи, чтобудет, – беспомощно выдохнул Остин, глядя прямо на него. – Скажи мне, чтоты собираешься делать.

Маркус молчал.

Секунду. Две. Больше.

И это молчание было хуже любых слов. Оно царапало, ломало, как если бы Остин упёрся лбом в глухую бетонную стену, за которой билось сердце его семьи, но стена не отзывалась. Только пульсировала едва живым холодом.

–Скажи мне, – повторил он, и его голос дрогнул.

Маркус глубоко вдохнул. Медленно. Как будто вокруг был не воздух, а сажа. Он наклонился вперёд, шагнул ближе к Остину – так, что их лбы почти соприкасались, – и его голос стал ниже, тише, и от этого страшнее:

– Я не отказываюсь от неё. Никогда не откажусь. Но я должен быть точным, Остин. Потому что если я не узнаю, кто помогал этим двум сукам, и мы вломимся на Эпсилон без плана – мы не спасём, а похороним её. Лео. Самих себя.Всех.

Он смотрел на Остина сверху вниз, из самой глубины своей обожжённой души, и в его голосе зазвучала та боль, которую он никогда не позволял произносить себе вслух:

– Я тоже её носил. Не на плечах, но на руках – когда она не могла ходить. Когда её трясло от страха и беспомощности, но она делала вид, что это просто от холода. Когда она зажимала зубы, чтобы не закричать. Когда она молчала про свою боль, лишь бы не нагружать нас этим. Я знаю, какой она человек. Я знал её сердце, прежде чем успел понять, что влюбился.

Он отвёл взгляд. Один вдох. Один выдох.

– И я сдохну, прежде чем позволю кому‑либо вытащить из неё это сердце. Но не сейчас. Сейчас… я найду того, кто решил предать моё доверие. Я найду способ вернуть их, Остин. Вернуться с ней, с Лео. С пулей во лбу у каждого, кто посмел их тронуть.

С этими словами Маркус развернулся и пошёл по коридору, оставляя Остина позади – тяжёлого, надломленного, как ржавый гвоздь в бетонной стене. Больше он не произнёс ни слова – ни угроз, ни клятв, ни проклятий. Всё, что можно было сказать, уже пылало в воздухе, горело между ними, коптило потолок и оседало в лёгких тяжёлым грузом.

Он не стал стучаться, а просто распахнул дверь в кабинет Купера – так резко, что она ударилась о железный шкаф с глухим металлическим звуком. Тот, как обычно, сидел за своим рабочим местом среди множества папок, бумаг и открытых файлов на экране. Услышав звук, Купер тут же поднял взгляд и устало вздохнул. Он уже знал, зачем пришёл Маркус.

– Маркус, я сейчас занят, – сказал он, поправив съехавшие с переносицы очки.

– Значит, освобождайся, – отрезал Маркус.

Его голос был низким, хриплым, как будто вывернутым из глотки. Купер вздрогнул.

– Где он?

Купер сжал челюсти, отложил ручку в сторону и встал. Теперь они оба стояли в комнате, где воздуха стало втрое меньше. Стены, казалось, сдвинулись ближе. Напряжение давило на барабанные перепонки.

– В реанимации. За ним наблюдают Клэр вместе с Роуз, – ответил Купер осторожно, взвешивая каждое слово.

Маркус на мгновение замер, вцепившись взглядом в невидимую точку за спиной Купера, где начиналась и заканчивалась черта его терпения.

– Я хочу его видеть.

– Он не в сознании, – возразил Купер. – Сейчас нельзя. Доза седативов рассчитана на стабилизацию. Если мы вмешаемся, его состояние может…

– Я не спрашивал «можно ли», Аарон. Я сказал – я хочу.

Голос Маркуса был таким, от которого сдавались даже стены. Таким, после которого люди не вступали в спор – они просто делали то, что им говорят.

Купер тяжело вздохнул. Он знал Маркуса достаточно долго, чтобы понимать: когда тот говорит таким тоном, спорить бесполезно. Он кивнул.

– Хорошо. Иди.

Маркус на мгновение задумался: как Купер вообще позволил ей быть здесь вместо того, чтобы находиться в своей комнате? Вместо того чтобы найти утешение в Остине, который сам едва держался на ногах?

Услышав глухие шаги Маркуса, Клэр и Роуз синхронно подняли на него взгляды. Он не сказал ни слова. Лишь коротко кивнул, и этого оказалось достаточно. Клэр тихо коснулась плеча Роуз, призывая её подняться, и та подчинилась. Она двигалась медленно, будто была не собой, а лишь тенью – опустошённой, сломанной, чужой.

Роуз провела взглядом по Маркусу. Хотела что‑то сказать: губы дрогнули, приоткрылись, но с них так и не сорвалось ни единого звука.

Маркус понимал и её боль тоже. Мэди и Лео были ей как родные дети. За всё то недолгое время, что Роуз провела на Тэте, он видел, как она относится к ним. Понимал, что она не пыталась заменить им родную мать – она просто любила их. Искренне и беззаветно. Она желала лучшего для них двоих, желала счастья этим двум невинным душам.

Клэр мягко, но уверенно взяла её под руку и вывела из палаты, оставив Маркуса наедине с его другом. С тем, кто был в том аду, и кто смог там выжить.

Айкер лежал на широкой койке, на которой ещё совсем недавно лежала Мэди. Бледный, почти прозрачный, весь в проводах и трубках, которые тянулись от его тела к машинам вокруг. Казалось, его кожа была натянута на кости настолько тонко, что ещё немного и он растворится в белом свете ламп. Лицо было почти безжизненным, восковым, лишённым всех красок. Но монитор у изголовья подавал ритмичные сигналы: биение сердца, пульс, насыщение кислородом. Жизнь. Пусть слабая и обугленная, но всё ещё жизнь.

Маркус бросил взгляд на его туго перебинтованную грудь – на белые бинты, пропитанные в нескольких местах розоватыми пятнами. Именно туда попала пуля, что ранила его и Мэди. Одна пуля. Два человека.

Он сжал челюсти так, что зубы заскрипели. Маркус молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы эта пуля действительно лишь ранила её, а не убила. Чтобы она была жива. Где‑то там. Даже если ей больно. Даже если ей страшно. Просто пусть будет жива.

Он медленно подошёл к кровати, опасаясь спугнуть хрупкую границу между жизнью и смертью, на которой балансировал Айкер. Он не сразу сел. Просто стоял, вглядываясь в лицо друга.

– Ты, ублюдок, всегда лез в самую гущу, – наконец пробормотал он, едва заметно ухмыльнувшись. – Но чтобы так? Один. Туда. За ней. Без оружия, поддержки, без плана… Айкер, грёбаный идиот, это было бы так глупо, если б не было так, чёрт возьми, правильно.

Маркус провёл рукой по лицу, стараясь стереть усталость, злость и страх, с которыми уже невозможно было справляться иначе. Пальцы задержались на переносице, надавили, будто это могло остановить гул в голове, заглушить крик изнутри. Он вздохнул – глубоко, болезненно – и наконец опустился на край койки. Металл скрипнул под его весом, отзываясь ещё и на невидимую тяжесть, которую он принёс с собой в это белое, стерильное пространство.

Он вновь посмотрел на Айкера. На его иссохшее за считанные часы лицо, на проступившие синяки под глазами, на кожу, где каждая вена проступала словно под тончайшей плёнкой.

– Ты ведь не должен был быть там, – тихо продолжил Маркус. – Ты должен был уехать вместе с нами, но остался… Остался, чтобы помочь всем этим людям в случае, если бы мы не справились с теми полчищами, которых даже не существовало.

Он замолчал и сжал челюсти. Попытался удержать контроль, но что-то внутри него треснуло.

– И господи, если бы ты только знал, насколько я благодарен тебе за это, Айкер…

Маркус уставился в пол, не решаясь смотреть на друга. Не смея поднять глаза, потому что если он посмотрит сейчас – он развалится. Прямо здесь. Среди этих проводов, этого писка, этого стерильного белого света.

– И в то же время, если бы ты знал, насколько я ненавижусебя. За всё. За то, что недоглядел. За то, что не понял, как близко была угроза. За то, что повёлся на всю эту ложь и оставил вас.

Он провёл рукой по лбу, пытаясь прогнать гул в висках. Но он не уходил. Только нарастал, становился громче, заглушая всё остальное.

– Я никогда не смогу простить себя за то, какую боль причинил тебе. За то, что не остановился раньше. Что не подумал. Что позволил себе быть с ней, пока ты… молча стоял в стороне.

Маркус вновь взглянул на Айкера.

– Я не виню тебя, брат. Ни за то, что не смог в одиночку остановить этих двух психопаток, ни за то, что не сберёг её – потому что ты хотя бы пытался. А я? Я только строил планы, раздавал бессмысленные приказы, пока ты был там. Пока ты держал их руками, зубами, сердцем… своей собственной жизнью. Ты всегда был лучше меня, Айкер. Но сейчас… сейчас ты должен вернуться. Потому что я не смогу найти их без тебя. Потому что, если кто и должен идти рядом, чтобы забрать их обратно, – это ты.

Он поднялся, опустив голову, но в глазах пылал холодный огонь. Тот, что горел не ради разрушения, а ради мести.

– Борись, брат. Прошу тебя. Не ради меня, а ради неё. Мэди ждёт, и… Она должна знать, что ты жив и что ты не сдался.

После этого он вышел из палаты.

***

Тэта.

Комната Маркуса была тёмной, пропитанной сигаретным дымом и усталостью. Воздух застоялся, стал тяжёлым и густым настолько, что каждый вдох требовал усилий. Он лежал на кровати в одних штанах и ботинках, не удосужившись даже стянуть их, когда рухнул сюда несколько часов назад. В одной руке – сигарета, тлеющая между пальцами. В другой – стеклянный стакан, в котором плескалось крепкое и резкое на вкус пойло.

На тумбе стояла наполовину пустая бутылка «Старого Кроу» – самогон, что гнали местные фермеры. На вкус мерзость. Жгло горло, как керосин, но работало безотказно. Рядом – пепельница, давно покрытая пылью, но сейчас полная окурков. Он вновь сжал сигарету губами – уже четвёртую за последний час. Может, пятую. Он сбился со счёта.

Горький дым тлел, разъедая лёгкие, оседая на языке солью и горечью. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем тишина. Лучше, чем мысли, которые не давали покоя.

Он сделал медленный затяжной вдох, выдохнул через нос. Воздух повис в комнате, как дым после пожара. Затем осушил стакан полностью, немного скривившись. Алкоголь обжёг горло и опустился в желудок тяжёлым камнем. Всё внутри ныло – от истощения, от этой хищной тишины, в которой каждое движение отдавалось ударом в грудную клетку.

Он чувствовал, как что‑то трещит внутри, как медленно расползается по швам. Контроль, который он так тщательно выстраивал годами, начинал давать сбои. Маркус всегда держал себя в руках. Всегда. Но сейчас этот железный хват слабел. И он не знал, сколько ещё продержится.

Он в тысячный раз пытался не думать о Мэди. Не вспоминать, как она смотрела на него ещё вчера, как держала за руку, будто боялась отпустить. Пальцы сжимались сильнее, чем обычно. Взгляд был другим – встревоженным, настороженным. Она предчувствовала что‑то плохое. Он видел это, но не придал значения.

Какой же он был идиот.

Её образ въелся в него, как этот проклятый дым в стены. Когда он впервые увидел её – грязную, испуганную, всю в крови, со взглядом, от которого хотелось отвернуться, – он подумал, что она лишь очередная из нескольких десятков таких же несчастных девушек, кого его отряд смог спасти и привести на Тэту. Просто ещё одна потерянная душа в этом умирающем мире. Ещё одно лицо в толпе беженцев, которых он видел сотнями.