Текст книги "Соло для влюбленных"
![](/books_files/covers/thumbs_240/solo-dlya-vlyublennyh-225105.jpg)
Автор книги: Татьяна Бочарова
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 12
Лариса чувствовала, как с каждым днем Глеб все глубже и прочнее входит в ее жизнь. Они практически не разлучались, лишь иногда он уезжал по вечерам, ссылаясь на дела. Утром он неизменно приходил в театр на репетицию, а после нее они снова ехали к Ларисе домой.
Она тщетно искала в Глебе хоть какие-то признаки тревоги, указывающие на то, что его волнует совершенное преступление. В его поведении не было и следа беспокойства. Пел он с каждым днем лучше и лучше, ел с аппетитом все, что готовила Лариса, а оставаясь с ней наедине, смешил так, что у той начинал болеть живот. Вообще Глеб был мастер повеселиться, и вечер с ним пролетал мгновенно.
Лишь иногда, довольно редко, на него что-то находило: не то уныние, не то оцепенение. Тогда он вдруг становился малоподвижен, молчалив, рассеян. Отвечал Ларисе невпопад, сидел в кресле, уставившись в одну точку. Как правило, после такого упадка Глеб на время исчезал. Где он бывал в эти вечера и ночи, Лариса не знала. Дома у него телефон никогда не отвечал, молчал и мобильный. Лишь один раз она дозвонилась до Глеба по сотовому номеру и после долгих сигналов услышала в трубке далекий, показавшийся чужим голос.
– Привет, – мягко сказала Лариса, отчего-то чувствуя вину, будто она не имела права разыскать его в этот поздний час.
– Привет. – На том конце повисло молчание.
– Ты занят? – спросила она, сознавая, что говорит глупость. Чем он мог быть занят в час пятнадцать ночи?
– Да, – сухо ответил Глеб, – увидимся завтра. Гуд бай.
– Бай, – машинально повторила Лариса.
Все эти странности могли значить лишь одно: у нее все-таки есть соперница. Иначе где Глеб может проводить ночи?
На следующий день Лариса особенно пристально приглядывалась к нему, стараясь выискать следы пребывания у другой женщины, но их не было: ни даже самого слабого запаха духов, который предательски хранит на себе одежда, ни других мелких улик, по которым женщина может определить, что ее возлюбленный делит постель не только с ней одной. Глебу никто при Ларисе не звонил на сотовый, хотя он всегда держал его включенным, и это тоже лишний раз доказывало, что других женщин у него нет.
Она пробовала поговорить с ним начистоту, требовала объяснить, где он пропадал накануне, но Глеб виртуозно и умело переводил разговор на другую тему или обращал все в шутку. Поссориться с ним было невозможно, да ей этого и не хотелось. Только увидев Глеба, его лучезарную улыбку, она сразу забывала о своих подозрениях. А возвращался после своих коротких отлучек он всегда в приподнятом настроении и бывал с Ларисой особенно ласков и внимателен.
Спектакль между тем зрел как на дрожжах. Репетировали в концертном зале, иногда по пять часов кряду. После таких репетиций Лариса чувствовала себя до того вымотанной, что едва добиралась до гримерки. Мила, роль которой была несоизмеримо меньше, тоже еле ползла со сцены, вполголоса честя неуемного Лепехова, называя его маньяком, садистом и извергом. Другие солисты выглядели не лучше, и лишь один Глеб, казалось, не испытывал от многочасового непрерывного пения никакого дискомфорта.
Порой Лариса просто поражалась его выносливости – рубашка на нем промокала насквозь, волосы прилипали ко лбу, лицо становилось бледным, но, несмотря на все это, Глеб продолжал весело улыбаться, дурачился, передразнивая то одного, то другого певца труппы, и изображал их, кстати, очень похоже и даже талантливо. До прихода Ситникова в труппу самым работоспособным и физически крепким из солистов-мужчин считался Артем, но теперь Глеб явно перепевал и его. При всем этом Ситников обладал удивительно легким характером: никогда не принимал близко к сердцу порой довольно язвительные замечания Лепехова и безропотно готов был повторять одно и то же место десятки раз, в отличие, например, от той же Милы или Саприненко, позволявшего себе открыто возмущаться, если его заставляли петь что-либо снова.
Такие профессиональные качества Глеба вызывали у Ларисы искреннее восхищение и были гармоничным дополнением его личного обаяния.
Ближе к двадцатым числам августа Лепехов дал труппе еще один выходной помимо вторника. Он пришелся на воскресенье и оказался Ларисе очень кстати: с дачи каждый день звонила мама, уговаривая приехать хоть на пару часов. Отец после того скоропалительного отъезда дочери третью неделю мучился гипертонией, ворчал, изводил мать, нарочно нагружая себя тяжелой физической работой по огороду, делать которую ему было категорически запрещено, мотивируя свое упрямство тем, что Ларисе нет дела до дачного хозяйства и родительских нужд. Поэтому в подаренное Лепеховым воскресенье она скрепя сердце собралась, уселась в машину с уже замененными передними колесами и покатила на ненавистную дачу налаживать с отцом дипломатические отношения.
Лариса звала с собой Глеба, но тот отказался, ссылаясь на то, что все детство провел на грядках, окучивая картошку и выпалывая сорняки.
Она особо и не настаивала, повторяя про себя один и тот же веский аргумент в пользу личной свободы каждого: Глеб ей не муж, она ему не жена, и никто из них не имеет права навязывать другому свое желание или мнение.
Как Лариса и предполагала, выходной прошел скверно. С Дмитрием Леонидовичем вместо перемирия случился еще больший конфликт. Он с места в карьер стал упрекать дочь в том, что за весь август она пробыла на даче два дня, да и те не полностью. Мать напрасно старалась взять на себя роль буфера.
Лариса смотрела на них с тоской и тайным раздражением. Господи, как могло оказаться, что ее родители и она такие разные, совершенно чужие друг другу? Ведь они, эти люди, родили ее, вырастили, воспитали. Они же наверняка любят единственную дочь. Так почему же им так необходимо мучить ее, доводить до белого каления своими комментариями?
Ответа на эти вопросы Лариса найти так и не смогла, но к вечеру поняла одно: бесполезно пытаться что-то склеить. Тот, кто не хочет тебя понять, не сделает это, даже если ему долго и доступно объяснять на пальцах. В таком случае лучше уйти, чтобы не трепать нервы себе и другим.
Лариса молча дослушала гневные тирады Дмитрия Леонидовича, после чего натянула на водопроводный кран длинный шланг и отправилась в теплицу поливать желтеющие с одного бока помидоры – маленькие, точно фиги. Она никогда не могла взять в толк, зачем родителям нужно было с февраля расставлять по всем подоконникам бесчисленные половинки от молочных пакетов, наполненные землей, долго и упорно поливать проклюнувшуюся чахлую рассаду, с величайшими предосторожностями перевозить ее на машине в огород, а затем все лето ежедневно поливать, пропалывать, прищипывать и обрывать лишние листья. Так повторялось из года в год, и результат был одинаков: маленькие зеленые плоды, которые нужно успеть собрать до наступления первых холодных ночей, разложить на газетах по всему чердаку и терпеливо ждать, пока выращенный продукт покраснеет.
Героически потрудившись на родительских угодьях, Лариса сходила на пруд, не успевший зазеленеть, несмотря на конец августа, вволю поплавала там, потом вернулась на участок, выпила чаю с испеченными матерью плюшками и с сознанием исполненного долга уехала в Москву. С отцом она так и не помирилась, но, по крайней мере, на сей раз не нагрубила ему.
Чем ближе она подъезжала к городу, тем большее чувствовала облегчение. За те десять часов, что она была оторвана от привычного уклада цивилизованной жизни, Лариса успела смертельно соскучиться по театру, Лепехову, репетициям, а главное, по Глебу.
Ей вдруг жутко захотелось увидеться с ним прямо сейчас. Она, продолжая одной рукой держать руль, достала другой телефон и набрала знакомый, давно выученный наизусть номер. На сей раз Глеб откликнулся сразу, но сказал, что приехать не может.
Расстроенная, Лариса доехала до дома, и тут ее ждало еще одно огорчение. На автоответчике было оставлено сообщение от Весняковской, которая просила Ларису обязательно заехать к ней завтра днем.
Это был удар ниже пояса. Лариса надеялась, что следовательша удовлетворилась ее повторным рассказом и больше вызывать не станет. В прокуратуру идти не хотелось. Еще бы! Одно дело, когда ты беседуешь с представителями власти как свидетель, проходящий по делу. И совсем другое, если имя преступника, которого ищут, тебе отлично известно. Тут ты уже получаешься не свидетелем, а соучастником.
Лариса почувствовала, как ею овладевает страх. Сердце гулко и быстро застучало, пальцы похолодели, несмотря на жару. Вдруг она выдаст себя? Она никогда не умела врать в глаза и не любила это делать. На память сразу пришел рекламный клип, где девушка-агент проходит тест на детекторе лжи.
Жаль, что в реальной жизни нельзя воспользоваться дезодорантом, для того чтобы отвести от себя подозрения! А впрочем, чепуха все это! Чего ей бояться? На лбу у нее не написано, будто она что-то знает. «Опель» в Ларисином гараже давно, с того самого дня, когда она увидела машину Глеба в первый раз. Пусть он там и стоит полгода, а то и год, пока дело не закроется. Ужасно, что так все вышло, но ведь девочку уже не вернешь.
Лариса еще долго уговаривала себя, пока не успокоилась окончательно. Весняковская не должна ни о чем догадаться, и Лариса постарается, чтобы так и вышло. Ради Глеба, который даже не подозревает, что их первая встреча произошла вовсе не в вестибюле театра, а на перекрестке, где случилась трагедия.
Наконец ей удалось прийти в себя. Перед тем как лечь спать, Лариса поставила в видеомагнитофон кассету с записью итальянского фильма-оперы «Риголетто». Она много раз смотрела запись и сейчас прокручивала отдельные отрывки и эпизоды, которые ей особенно нравились. Под конец просмотра в голову пришла мысль, поразившая ее. Получалось, весь их роман с Глебом происходил в точности по сценарию спектакля. Джильда знакомится с Герцогом в храме. Но для нее, Ларисы, театр Лепехова и есть храм. Именно здесь, на ступенях, ведущих в зал, она увидела его и с самого первого взгляда поняла, что не сможет пройти мимо. И теперь точно так же, как Джильда своего возлюбленного, готова выручить Глеба из беды, в какой-то мере принять удар на себя. Разница лишь в одном: Джильда, не задумываясь, идет на смерть, чтобы спасти Герцога, а Ларисе предстоит взять на душу тяжелейший грех и обмануть правосудие. Ей-богу, одно стоит другого!
…Фильм закончился, пустой экран замерцал черными и серыми полосками. Лариса будто очнулась от забытья. Господи, что она такое несет? Какой храм? При чем здесь ее смерть? Все просто, проще не бывает. Ей понравился мужчина, она не хочет его терять. И аналогии с оперой здесь вовсе ни при чем.
Пора спать. Завтра предстоит день не из легких, и к черту излишнюю эмоциональность! Спать.
Глава 13
Утром от Ларисиного страха не осталось и следа. Голова была ясной, мысли – стройными и четкими, словно за ночь ее сознание освоило новую программу и полностью овладело ею. Такое же точно холодное спокойствие и уверенность Лариса почувствовала год назад, впервые сев за руль оставленной Павлом машины. Она не преувеличивала, говоря Глебу о том, что ни минуты не сомневалась в правильности своих действий за рулем.
Есть категория людей, отмеченных редким свойством. В обычной, повседневной жизни они кажутся уязвимыми, мягкими и даже слабыми. Кто-то всегда превосходит их по властности, силе характера, быстроте принятия решений. Но, однако, мягкость эта только кажущаяся. Наступает определенный момент, когда требуются выдержка и хладнокровие, и вот тогда оказывается, что лучше их, покладистых и сговорчивых, никого нет. Умение водить машину в данном случае очень показательно: с таким человеком за рулем ехать легко и спокойно. Он не дергается, не делает лишних движений, умея одновременно не только полностью концентрироваться, но и вовремя незаметно расслабляться. Так же обстоит дело и с принятием решений. Один раз поставив перед собой цель, эти люди уже не отступят от нее, не будут колебаться, а спокойно, шаг за шагом добьются ее осуществления.
Видимо, к такому типу людей принадлежала и Лариса. Она порой нервничала и сомневалась в себе, перед тем как сделать выбор, но, решившись, становилась стойкой и упорной. Так было и в ее отношениях с мужем, когда она повергла в шок изумленного Павла, заявив, что не пойдет ни на какие компромиссы относительно работы в театре. Так было, когда она впервые села за руль красной «Ауди».
Так было и теперь.
Глеб, как всегда, опоздал минут на пятнадцать. Если он ночевал у Ларисы, то в театр они всегда приезжали вовремя, даже заранее. Но после ночного отсутствия его приходилось дожидаться всей труппе.
Певцы не злились, каждый находил чем заняться в эти свободные минуты. Кто-то спешно догримировывался, кто-то потихоньку распевался, отойдя в дальний угол зала. Кто-то же просто точил лясы в компании.
Через некоторое время Глеб появлялся в зале, и Лепехов начинал прогон. Последние недели к артистам труппы прибавился оперный оркестр. Оркестранты, в отличие от исполнителей сольных партий, к малейшим задержкам относились не столь спокойно. Почти все они работали в нескольких коллективах и дорожили каждой минутой своего времени.
Поэтому, вновь не обнаружив Глеба на месте, Лариса почувствовала легкую досаду на него: опять начнутся разговоры и упреки в его адрес, совершенно, кстати, справедливые.
Не успела ее досада по-настоящему разрастись и дотянуть до легкой сердитости, как Глеб появился в дверях. Он выглядел веселым и прямо с порога помахал ей рукой. Лариса кинула на него ледяной взгляд, делая вид, будто не замечает его приветственного жеста, но он как ни в чем не бывало уже шел к ней, продолжая улыбаться.
Лепехов, занятый в это время разговором с дирижером оркестра, тут же засек появление одного из главных действующих лиц и велел начинать полный прогон спектакля, несмотря на то что Глеб не успел ни переодеться, ни наложить грим.
Солисты ушли за кулисы. Оркестр заиграл увертюру.
– Злишься? – шепотом спросил Глеб, наклонившись к Ларисе, поправляющей наряд Джильды, состоявший, по замыслу Лепехова, всего из нескольких деталей: длинной узкой юбки с разрезами до самого верха и почти полностью прозрачной, свободной блузки.
– Злюсь. – Лариса одернула юбку. – Ты каждый раз заставляешь всех себя ждать.
– Да я не про то, – он обнял ее за плечи. – Я о том, что вчера не смог заехать. Не злись.
– Ладно, не буду.
Она все же попыталась освободиться от его рук, но Глеб лишь теснее прижал ее к себе.
– Отстань, – прошептала она, смеясь. – Сейчас твой выход. Ты и на премьере будешь петь в этих брюках и футболке?
– А разве плохо? – Глеб пожал плечами и тут же, выпустив Ларису, легкой походкой направился на сцену петь свою первую арию.
Подошла Мила, до сих пор тихонько стоявшая где-то сбоку, выразительно глянула на подругу и хитро подмигнула:
– Ну и наглость! И ты все это терпишь?
– Тише! – Лариса сделала подруге знак замолчать. Глеб на сцене начал петь. Эту арию Лариса слышала почти каждый день, но готова была слушать еще и еще.
– Прямо Пласидо Доминго! – Мила кивнула в сторону сцены. За ее язвительным тоном угадывалось плохо скрытое восхищение. – Интересно, а в других отношениях он также на высоте? А?
– Отстань, Милка! – Лариса состроила свирепое лицо. Она терпеть не могла обсуждение таких подробностей, в отличие от Милы, которая, не скупясь на красочные эпитеты, описывала своего нового любовника.
Мила насмешливо хмыкнула, но замолчала и отошла в сторону.
Лариса слушала красивый и мягкий голос, льющийся со сцены, и с каждой минутой становилась все более уверенной в правильности своего выбора. Глеба надо спасти! Спасти во что бы то ни стало, потому что он достоин этого.
После репетиции Лариса привезла Глеба к себе домой. Она твердо решила, что к Весняковской поедет одна, хотя Глеб был вовсе не против ждать ее в машине сколько угодно и где угодно. Как всегда, после своих таинственных отлучек он проявлял полнейшую сговорчивость и покладистость. Но слишком велико было в ней опасение даже близко подвозить Глеба к прокуратуре. Зачем это надо, чтобы в ее машине видели человека, похожего на того, которого она сама дважды описала милиционерам?
Лариса приняла душ, сменила веселенький сарафанчик на строгий, хоть и легкий брючный костюм и придирчиво оглядела себя в зеркале. Ну что ж, вид что надо: ни тени неуверенности или тревоги. Пожалуй, сегодня ей предстоит сыграть самую неприятную из ее ролей. Но эта игра стоит свеч.
Она еще секунду постояла перед зеркалом, потом резко повернулась и зашла в комнату. Глеб сидел перед телевизором, по-хозяйски развалясь в кресле и щелкая пультом.
– Я постараюсь скоро вернуться, – сказала ему Лариса, – а ты пока займись ужином. Картошки начисти. Ты картошку-то чистить умеешь?
– М-м, – неопределенно промычал Глеб, не отрываясь от экрана.
– Я спрашиваю, сможешь почистить картошку?
– Лучше вас, сударыня, раза в два.
– Так уж и в два! – ехидно возразила Лариса.
– К твоему сведению, я ее столько перечистил, пока мать с работы дожидался. – Глеб наконец обернулся к ней, отложив пульт на журнальный столик. – Не говорю уж про армию.
– Ты разве служил? – удивилась Лариса.
– Так точно. В военном ансамбле. Еще вопросы будут?
– Нет. Картошку сваришь. В холодильнике ветчина, помидоры в ящике около мойки. Если проголодаешься, ешь один, не жди меня.
– Конечно, не буду! Слопаю все сам, а тебе оставлю шкурку от ветчины, чтобы не командовала, – он смотрел на Ларису в упор дерзко-насмешливым и одновременно ласковым взглядом.
Она показала ему кулак и вышла.
В прокуратуре Ларису действительно ждал выписанный на ее имя пропуск. Кабинет Весняковской она отыскала быстро, хорошо запомнив с прошлого раза его местоположение. Очереди в коридоре не было. Лариса тихонько постучала и осторожно приоткрыла дверь.
Видимо, все же зрительная память подвела ее, и она ошиблась, Весняковской в кабинете не было. Вместо нее за столом сидел, углубившись в бумаги, мужик далеко за сорок, при погонах, с сероватым, обрюзгшим лицом.
– Простите, – проговорила Лариса.
Мужчина даже головы не поднял.
Лариса вышла в коридор, поглядела на дверь, потом сверилась с пропуском. Странно, и в бумажке, и на табличке одна и та же цифра: кабинет номер семнадцать. Выходит, она пришла верно. Что же тогда делает этот тип на месте Весняковской? Или та нечаянно перепутала время и назначила Ларисе прийти в неприемные часы?
Лариса вздохнула и вновь заглянула в кабинет. Мент все так же сосредоточенно корпел над бумагами.
– Извините, – проговорила она, делая шаг по направлению к столу. – Здесь должна быть следователь Татьяна Сергеевна Весняковская. Она просила меня зайти.
– Весняковская в больнице, – лаконично ответил серолицый. Голос у него был глуховатый и скрипучий.
– В больнице? – испугалась Лариса. – Что же с ней стряслось?
– Ничего, – спокойно ответил мужчина, что-то помечая ручкой на листе бумаги. – Она родила.
– Кого? – машинально поинтересовалась ошарашенная Лариса, хотя этот вопрос мало занимал ее. – Мальчика или девочку?
– Мальчика. – Мужик наконец поднял голову и отложил ручку.
Так вот почему миловидное лицо Весняковской показалось Ларисе таким отекшим! Вот что означали разбросанные по ее щекам и носу крупные веснушки и легкомысленный, не отвечающий уставу наряд! Лариса вдруг почувствовала тревогу. Мужчина смотрел на нее теперь уже пристально и внимательно. Его блекло-серые, в тон лицу, глаза, утонувшие в набрякших складках век, казалось, буравили ее насквозь.
– Что же мне делать? – спросила Лариса, с досадой слыша растерянность в своем голосе и уже заранее догадываясь, что услышит в ответ.
– Дела следователя Весняковской переданы мне, – подтверждая худшие ее опасения, проскрипел серолицый, зачем-то проводя рукой по начинающим редеть волосам, таким же блекло-серым, как лицо и глаза.
Лариса ощутила, как рассеиваются в дым ее самоуверенность и хладнокровие. Такого подвоха она не ожидала. Новый следователь не шел ни в какое сравнение с милой и приветливой Весняковской. Больше всего он смахивал на лагерного надзирателя.
– Прошу садиться, – пригласил серолицый Ларису и указал на стул около стола. На этом самом стуле она сидела в прошлый раз, отвечая на вопросы Весняковской.
Лариса пересекла кабинет, изо всех сил стараясь идти спокойно и с достоинством, и села, куда велел мужчина.
– Меня зовут Бугрименко, Петр Данилович, – скрипоголосый произнес свою фамилию через «ы» и слегка смягчив «г», так что у него прозвучало «Бухрышенко», и Лариса заключила, что значительную часть жизни новый следователь провел далеко от столицы. – А вы у нас кто будете? – Он покосился в разложенные на столе записи и тут же ответил себе: – Данилец Лариса Дмитриевна. Так?
– Так, – подтвердила Лариса, ловя себя на том, что ей невольно хочется положить руки на колени. Тон, которым говорил с ней Бугрименко, никак не годился для беседы со свидетелем. Скорее он был применим к человеку, находящемуся под следствием. Или, чего уж там, к уже осужденному на приличный срок.
К ее удивлению, больше следователь ничего не сказал, а снова молча углубился в бумаги. Повисло напряженное молчание, и чем дольше оно длилось, тем больше Лариса начинала нервничать. Наконец она не выдержала и, призвав на помощь всю свою волю, произнесла:
– Я полагаю, что должна вам еще раз повторить то, что уже рассказывала дважды: как произошла авария и погиб пешеход.
Лариса осталась довольна собой. Голос прозвучал твердо и спокойно. Она намеренно не сказала «погиб ребенок», а употребила безликое слово «пешеход», надеясь, что такая подмена позволит ей притупить эмоции, приглушить память. В эту минуту она чувствовала себя настоящей соучастницей преступления, хитро и расчетливо старающейся выпутаться из расставленных силков.
Бугрименко смерил Ларису холодным безразличным взглядом и покачал головой:
– Нет. В третий раз пересказывать то же самое не нужно. Здесь все записано в подробностях, – он ткнул в листы протоколов, лежащих перед ним.
– Что же тогда вы хотите? – с недоумением спросила Лариса.
– Только одного. – Бугрименко снова пригладил и без того жидкую, прилизанную шевелюру. – Найти того, кто это сделал.
Его слова прозвучали как приговор. Неужели он что-то знает? Чушь! Откуда? Что ему может быть известно? Или Бугрименко следил за ней? Но как? Когда? Ведь он лишь сегодня получил это дело. Тогда почему он так смотрит на нее, говорит жестким, неумолимым, прокурорским тоном, будто подозревает в чем-то? И что значат его последние слова?
– Боюсь, я ничем больше не смогу вам помочь, – выдавила Лариса. – Обо всем, что видела, я уже рассказала Татьяне Сергеевне, а еще раньше сотруднику милиции, прибывшему на место происшествия. Прибавить мне нечего.
– Совсем нечего?
– Совсем.
Бугрименко просветил ее, словно рентгеновский луч, маленькими, острыми глазками.
– Ну хорошо. Допустим. Но неужели вы не запомнили хотя бы несколько цифр из номера машины, совершившей наезд? Ведь она остановилась практически рядом с вами.
– Она стояла рядом лишь несколько секунд, а потом сорвалась с места и унеслась.
– Тем более вы должны были заметить номер. Вы же оставались на месте и видели удаляющийся корпус машины и прикрепленный там номер. Как же так, Лариса Дмитриевна?
– Я была в шоке, – сказала Лариса. – Я не могла ни о чем думать, кроме… кроме… – она запнулась, не в силах закончить фразу.
– Кроме убитой девочки, – спокойно договорил за нее Бугрименко. – Положим, я это понимаю. Того, кто сидел за рулем, вы тоже не рассмотрели, хотя он находился в полуметре от вас. Виной этому все тот же шок, так?
– Да.
– Но тогда почему, позвольте спросить, вы так подробно описываете игрушку, подвешенную на лобовом стекле? И форму, и цвет, – столько подробностей! Странно, не так ли?
У Ларисы не осталось сомнений в том, что Бугрименко подозревает ее. Значит, он интересовался делом раньше, может, даже специально не показывался ей на глаза, подсунув вместо себя для отвода глаз беременную Весняковскую, следил за ней или поручил это своим людям. Дождался, пока Лариса обнаружит себя, и теперь хочет взять ее в оборот.
Ею внезапно овладела злость. Истоком ее было отчаяние, но, так или иначе, чувство вины и стыд отошли на задний план. Остался лишь гнев на Бугрименко за то, что он смеет так говорить с ней.
– Я не вижу в этом ничего странного, – резко произнесла Лариса. – Неужели вы не понимаете: этот зеленый краб был ужасен. Ничего более страшного я в своей жизни не видела. Он покачивался, его глаза смотрели, как живые! Он поглотил все мое внимание, целиком и полностью! – Она почти кричала.
Бугрименко молча слушал, не перебивая и не двигаясь.
– Что вы так смотрите на меня? – проговорила Лариса с ненавистью.
– Как? – Он пожал плечами.
– Будто я знаю, кто убил девочку, и не хочу вам сказать!
– Я этого не говорил.
Лариса спохватилась. Господи, что она делает? Ведь он именно этого и добивается! Она сто раз читала о таком в книгах и в фильмах видела. Кажется, это называется психологическим давлением или психической атакой… Нет, атака – это во время боя… Черт возьми, она совсем запуталась!
Лариса беспомощно посмотрела на Бугрименко. Он был совершенно спокоен, но глаза-буравчики продолжали внимательно изучать ее.
– Простите, – сказала Лариса как можно равнодушней. – Кажется, я слишком близко принимаю к сердцу это происшествие.
– В этом нет ничего странного. – На мгновение ей показалось, что в глубине серых глаз следователя мелькнуло нечто, похожее на сочувствие. Но тотчас же лицо его вновь стало угрюмым и сердитым. – Я был бы больше удивлен, если бы вы остались равнодушны к трагедии, произошедшей на ваших глазах, Лариса Дмитриевна.
Ларисе захотелось, чтобы этот страшный человек, сидящий перед ней с видом прокурора, исчез, растворился, провалился сквозь землю. Невозможно слушать, что он говорит.
– Ладно, – Бугрименко полез в карман рубашки за сигаретами, – что с вас взять! Откуда хоть появился этот ублюдок, не помните? Прямо ехал или завернул из проезда? А может, он выехал слева, с тупиковой улицы?
– Слева, – быстро произнесла Лариса.
Кажется, она действительно говорит правду: «Опель» вынырнул из переулка, расположенного слева от основной магистрали. Почему-то она точно вспомнила об этом лишь теперь, когда Бугрименко задал вопрос. Глебу ее признание повредить не может. Он живет очень далеко от того места, где произошел наезд, и в переулке, по-видимому, оказался совершенно случайно. А Бугрименко пусть подавится этими подробностями.
– Вы уверены в том, что сейчас сказали? – Бесцветное лицо следователя слегка оживилось. – Не могли ошибиться?
– Нет, – твердо проговорила Лариса. – Я уверена.
– Ну, хорошо. Спасибо. Вы свободны. Возможно, я вызову вас еще. Всего хорошего.
– До свидания. – Она вышла в коридор. На лбу выступила испарина, сердце бешено стучало. Как теперь быть? Можно ли сразу ехать домой, не будет ли за ней «хвоста»?
Она попыталась взять себя в руки. Глупости! Какой «хвост»? У милиции не хватает средств и людей распутывать тяжкие уголовные преступления. Кто станет следить за обыкновенной свидетельницей дорожно-транспортного происшествия? У нее просто нервы шалят, вот и все.
Лариса отыскала на этаже туалет и осторожно, стараясь не размазать подведенные глаза, умылась прохладной водой. Тщательно причесалась, подкрасила губы.
Никто не смеет подозревать ее! Никто не смеет за ней следить!
Стараясь не думать о Бугрименко и сбитой девочке, Лариса спустилась по лестнице, вышла на улицу, села за руль. Прежде чем тронуться с места, она все-таки оглянулась по сторонам: никого подозрительного рядом не было, лишь на противоположной стороне тротуара взасос целовалась влюбленная парочка. Успокоенная, Лариса нажала на педаль, и машина понеслась к дому. Туда, где ждал ее Глеб.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?