Читать книгу "Мамина сирень"

Татьяна Михайловна Кравченко
Мамина сирень

© Кравченко Т.М., 2024

©«Пробел-2000»,2024

Чувство родства

С Татьяной Кравченко и её поэзией я знаком много лет. Сразу скажу: считаю Татьяну поэтом подлинным, давно состоявшимся. Её стихотворения просты и доходчивы, и можно подумать, что им не достаёт глубины, но это впечатление обманчиво. Стоит пристальней вчитаться, и понимаешь, насколько тонки, пластичны и естественны душевные переживания автора, выраженные в слове. Ярким красивостям автор предпочитает сдержанную красоту и искренность самовыражения.

Книгу «Мамина сирень» Татьяна Кравченко собрала для своей мамы, своих близких и родных. Но это не делает её узкой. Благодаря таланту автора она, думаю, важна и интересна не только для «своих», но и для вдумчивого любителя поэзии. Темы книги разные, но объединяет их любовь и чувство родства к душевно близким людям и к родной природе. Тайну своего рождения, например, автор образно раскрывает уже в первом стихотворении «Сосна», а пушкинскую тайную свободу и бесстрашие к жизни провозглашает в «Новогоднем». Своё глубинное родство с предками своеобразно передаёт в стихотворении «Кравчий».

Объём книги небольшой, прочесть её можно на одном дыхании. И, честно говоря, она не требует каких-то особенных вступительных слов. Надо просто взять её в руки, раскрыть и с доверием погрузиться в художественный мир Татьяны Кравченко. Надеюсь, соприкоснувшись с ним, вы изменитесь, станете лучше и добрее. И, не сомневаюсь, прочтя «Мамину сирень», многим захочется глубже познакомиться с поэзией Татьяны.

Александр Сорокин

Сосна

Сосна

 
Меня обронила сосновая шишка,
И долго в ладонях качал ветерок.
Сама и не помню я, как это вышло,
Упала на землю – пророс стебелёк.
 
 
Над озером синим, у кромки обрыва
Стою, и душа моя силой полна.
В бездонное небо смотрю безотрывно,
А кто я – не знаю – назвали сосна.
 

Дерево

 
Разглядывать извилины коры —
Все трещины, хребты, нагроможденья,
До чёртиков, до умопомраченья,
Какие там увидятся миры!
 
 
Как детство, что пригрезилось во сне,
Младенческая кожица на дне
Расщелины, разлома векового,
И наросты – надбровья чьих-то лиц,
И чей-то взгляд мерцает из глазниц
Дупла пустого.
 
 
Как осязаем этот тёмный взгляд!
О чем они, немые, говорят,
Древесные морщинистые лица.
Змеится тень улыбки на губах,
И каменеет первобытный страх,
И молоко земли из ран сочится.
 
 
Или бичом иссечена спина
Проступит сквозь былые времена
И вдруг застонет не угасшей болью,
И дерево откроет письмена —
Забытые людские имена
Вдруг оживут под дрогнувшей ладонью.
 

«Из полночного сада взбегаю босой…»

 
Из полночного сада взбегаю босой
На ступени крыльца отворенной веранды,
Где прохладно синеют сквозные квадраты,
И шершаво вздыхает доска под ногой.
 
 
Этот звук в темноте так любим и знаком!
И глядит из угла отрешённо и томно
Позабытый кувшин потускневшим зрачком,
Словно старый хранитель уснувшего дома.
 
 
И душой навсегда отрекаюсь от зла,
Оттого ли, что синь сквозняком, оттого ли,
Что поделен сей мир на квадраты стекла,
Что поделена полночь на равные доли.
 

«И так переливчаты, так многоцветны…»

 
И так переливчаты, так многоцветны
Осыпаны влагой кусты!
Мерцают в листве золотые планеты —
Вселенная капель росы.
 
 
Как жаль, это чудо не долго продлится,
И нам не успеть, не понять,
Как смог в каждой капле весь мир уместиться
И только мгновенье сиять!
 

«Лепет травинки смущает…»

 
Лепет травинки смущает
Неким подобием слов.
Огненный рот иван-чая
Выкрикнуть что-то готов.
В листьях желтеющих плачет
Давняя память костров.
Господи, что же он значит —
Крик безголосых миров?
 

Девочка-память

 
Струна оборвётся, а звук ещё долго блуждает,
Забыв своё имя, звучит сиротливое «до».
О чем эта песня? – да кто же теперь разгадает,
Кому эта песня? – теперь не узнает никто.
 
 
Мы вырвать готовы из сердца щемящие струны,
Отчаянно, с корнем, как стебель полынной тоски.
Но девочка-память летящей походкою юной
Приходит под утро, и скрипка поёт у щеки.
 

Олеся

 
Там вековые сосны из тумана
И родничок бегущий средь корней,
Там у меня намолена поляна,
И зреют маки небывалые на ней.
 
 
Я там купаюсь в дымке предрассветной,
В густой траве, промокшей от росы.
Ты не найдёшь поляны той заветной,
Не покажу, и даже не проси.
 
 
Там угли потаённого кострища
Хранят до срока колдовской огонь,
Туда никто дороги не отыщет,
Тропа заклята… башмаком её не тронь.
 
 
Я буду там, ведь нынче полнолунье,
Плясать босая в сполохах огня…
О не гляди с тревогой на меня,
Я из другого мира, я – колдунья.
 
 
Очнись, опомнись, не ходи за мной —
Ты там чужой.
 

«Я в этой картине жила…»

 
Я в этой картине жила…
Стояла у кромки обрыва.
По соснам стекала смола
И бликами солнце дробила.
 
 
Я в этой картине жила,
Не мучаясь праздным вопросом —
Зачем это воет пила,
И стук раздаётся над плёсом.
 
 
Поодаль смолили челны,
И день приближался к закату.
И берег святой белизны
Был чёрной смолою запятнан.
 
 
Вода сквозь песок утекла,
Века пронеслись торопливо.
Я в этой картине жила
Сосною у кромки обрыва.
 

Яблоко

«С годами школьные друзья…»

 
С годами школьные друзья
Нам вспоминаются всё реже.
Возьму и грустную себя
От снимка старого отрежу.
 
 
Все веселы, лишь я стою
В тисках давно забытой муки.
Стою у детства на краю
С неотвратимостью разлуки.
 
 
Отрежу, кто из них теперь
Заметит это, всполошится…
Но страшно пальцам – чья-то тень
На белый фартук мой ложится.
 

«Хочешь, подарю тебе копеечку…»

 
Хочешь, подарю тебе копеечку,
Или две, чтоб в юность позвонить,
Чтоб поверить в то, во что не верится,
Чтоб связать оборванную нить.
 
 
Улыбнулся, взял мою копеечку,
Начал было номер набирать,
Хоть давно не верил, что осмелится
Так сыграть.
 
 
То ли в автомате не сработало,
То ли так безжалостно оборваны —
Не вернули юность провода.
И сказал, смущаясь от провинности:
«Знаешь, в нашей маленькой провинции
Телефонов не было тогда».
 

Белая лебедь

 
Да, я это, гадкий утёнок.
Ты помнишь меня, погляди.
В компании местных девчонок
Всегда я была позади.
 
 
Мала и застенчива слишком.
Наивная, в куцем пальто.
Меня сторонились мальчишки,
Цветов не дарил мне никто.
 
 
А ты, презирая опасность,
Ночных сторожей огорчив,
В саду мне нарвал и вручил
Букет гладиолусов красных.
 
 
Я их целовала украдкой,
К сухим прижимая губам.
Пыльца прилипала к щекам,
Мне было и горько, и сладко.
 
 
А ты шёл поодаль, и следом
Холодная осень плелась…
Прекрасная белая лебедь
В тот вечер во мне родилась!
 

Яблоко

 
По интуиции страницу ту открою,
И не глазами, а душой найду
Одну строку, – я брежу той строкою,
А в ней всего – упало яблоко в саду.
 
 
Упало яблоко в саду, и тишь такая,
Как будто разом смолкло всё кругом.
И сад чужой, как будто жизнь чужая,
А мы с тобой вошли туда тайком
 
 
И торопливо наклоняли ветви,
И рвали с них дозревшие плоды,
И радовались этому, как дети,
Не замечая привкуса беды.
 
 
И, не простив нам это святотатство,
Зажгла судьба далёкую звезду,
И повелела нам с тобой расстаться,
И как упрёк – упало яблоко в саду.
 

«Скрипучую память щеколды…»

 
Скрипучую память щеколды,
Встревожу, душою приму.
С мороза горячей щекою
На миг остудиться прильну.
 
 
Когда-то беспечной девчонкой
Кляла её пуще врага,
Кода на рассвете вдогонку
Скрипела щеколда-карга.
 
 
Теперь я глаза свои прячу,
Стыдясь тех далёких обид.
Легонько берусь, а иначе
Не скрипнет она. Промолчит.
Школьная улица
 
 
Школьная улица, здравствуй!
Я тут давно не была.
Плен суеты напрасной
Преодолеть не могла.
 
 
Вырваться, взять и приехать,
Вдоль тротуара пойти,
Памяти долгое эхо
Нежно лелея в груди.
 
 
Тут я бывала счастливой,
Здесь, на ступеньках крыльца
Этого дома, где слива
Веткой касалась лица.
 
 
Тут я бывала несчастна.
Здесь в подворотне, в углу.
Глаз от рыдания красный
Гнал голубей по двору.
 
 
Школьная улица, что ты
Так беззаветно хранишь
Юности вещие ноты,
Звуки и грохот, и тишь.
 
 
Низкие домики дремлют,
Гулко булыжник стучит…
Помню. Люблю и приемлю
Улицу-школу в ночи.
 

«Раскрытый том лежал на тумбочке…»

 
Раскрытый том лежал на тумбочке,
И ветер шевелил листву.
Блаженным сном влюблённой дурочки
Я проспала свою весну.
 
 
Стихи полночные аукая,
Я забывала обо всём.
Любовь надуманная, глупая
Владела сердцем и умом.
 
 
Блокнот и карандаш покусанный,
И строчки, строчки без конца.
А утром в зеркале замурзаном
Овал помятого лица.
 
 
Жара, по комнате шатания,
Чего я жду – ответа нет.
Лишь телефона заикания
И на паркете лунный свет.
 
 
Дела, как брошенные сироты,
Оставлены все на потом.
И долго-долго днями сирыми
Спала я беспробудным сном…
 

«Поймать губами ягоду с куста…»

 
Поймать губами ягоду с куста,
Поймать мгновенье капелькою алой,
И отойдёт, отхлынет суета.
Мир огласится смехом запоздалым.
 
 
И в горле остановятся слова,
Вскочить с травы и шаг ступить не сможешь,
Начнёшь искать причину волшебства,
Зализывая раненую кожу.
 
 
И, как ребёнок, ягодами рот
Набьёшь и соком выпачкаешь щёки,
Но больше то мгновенье не придёт,
Не отзовётся из былой эпохи.
 
 
Лишь привкус ускользающей мечты,
В котором сок и кровь перемешались,
И пальцы исцарапанные сжались,
И дочиста оборваны кусты.
 

«В осенней ночи постоять боязливо…»

 
В осенней ночи постоять боязливо,
Где нитями шелеста сумрак увит,
Плечом задевая древесных обид
Шуршащие вздохи, летящие криво.
 
 
Те звуки любимы сырой темнотой,
Их ветер приносит – угрюмый, полынный.
Те звуки в смертельной тоске не повинны,
Поскольку их осень свивает с тоской.
 
 
А память о лете полна до краёв —
Июльского зноя укусов и пыток,
И градин колючих, и пыльных ветров.
Так плачет не боль, а блаженства избыток.
 
 
Усталая жизнь обращается в сон,
Листву темнота обрывает горстями,
И плачет душа деревам в унисон,
И трогает горькую тайну устами.
 

Законы возвращенья

Законы возвращенья

 
Хочу постичь законы возвращенья
Под это небо с тонкой синевой,
И отчего-то хочется прощенья
Просить беззвучно у себя самой.
 
 
Как будто я уверена заране,
Что с высоты нагромождённых лет
Уже не просто
                          взрослыми глазами
Принять как чудо
                          звёзд далёкий свет.
 
 
И вот иду по улице знакомой,
Хочу поймать убитый стужей лист,
И понимаю, что иным законам
Давным-давно моя подвластна жизнь.
 
 
И оттого ступаю невесомо,
Стараясь в лужах звёзд не задевать,
И все боюсь одним неловким словом
Спугнуть тот мир, где больше не бывать.
 

«Меня в этом мире, наверное, помнят…»

 
Меня в этом мире, наверное, помнят,
С деревьев по ветру струится пыльца.
И ветка застыла у глаз невесомо,
В немом искушеньи коснуться лица.
 
 
Дарую себе долгожданное право
Одной постоять у знакомых стволов,
Где эхо лесное расколет стократно
Любое из брошенных по ветру слов.
 
 
Где нет никого, и никто в назиданье
Бездумного слова не бросит в ответ.
Где ветер колышит лесное дыханье,
И с веток расплавленный капает свет.
 
 
Но нет одиночества в этом покое,
И грусть необидчивой сутью чиста.
И вдруг неожиданно что-то живое
К лицу прикасается дрожью листа.
 

Хвоинки сосен

 
Я по лесу блуждаю наугад,
Хвоинки сосен парами летят.
 
 
Я у людей спросила, почему
Мы покидаем жизнь по одному?
 
 
Молчали,
Отводили грустный взгляд…
 
 
Хвоинки сосен парами летят.
 

«Возвращенье на круги…»

 
Возвращенье на круги.
Невесомый вздох пурги
Тополиной, шаловливой…
Здравствуй, мир моих утрат,
Где себя сто лет назад
Я придумала счастливой.
 
 
Как жестоко, как всерьёз
К сердцу счастье подступало…
Я бежала и взлетала,
И… срывалась под откос.
Острым лезвием осоки,
Юной нежностью щеки,
Я познала синяки,
Я усвоила уроки.
 
 
Я навеки поняла,
Что прощанье – есть прощенье,
Бегство – то же возвращенье
На круги добра и зла.
 

«Как холодно в покинутой отчизне…»

 
Как холодно в покинутой отчизне!
В расщелине знакомого двора
Один фонарь мерцает до утра,
Как слабый отсвет той, минувшей жизни.
 
 
Сиротский мир покинутых дворов! —
Здесь и пожар не отогрел бы душу.
Так холодно, и рвётся крик наружу,
Бездомной болью сердце распоров.
 
 
Не лги себе. Ты все унёс с собою
И не закрыл распахнутую дверь.
Здесь умер дух заботы и покоя.
Здесь нет тебя.
И холодно теперь…
 

«На сетке лифта…»

 
На сетке лифта
Пух тополиный.
Распят, распластан
Июль шальной.
А мимо, мимо
Снуёт кабина,
И трос натянут,
Как в сердце боль.
И вздохи, звуки
Извечной муки,
Носить и помнить
Стальной душой —
Так беззащитна
И беспричинна
Налипла нежность —
Пушок живой.
 

Александру Сорокину

1

 
Поэт на примете у беса и ангела,
Они неразлучные ходят за ним.
За душу поэта сражаются намертво,
И каждый надеется – мы победим.
 
 
И жизнь у поэта не может быть гладкою,
В ней всё переменчиво – сумрак и свет.
Лишь знает Господь, наблюдая за схваткою,
Что в ней всё равно побеждает ПОЭТ!..
 

2

 
А помнишь, как однажды на закате
Мы к церкви подошли в конце пути…
Я в брюках не могла туда войти,
И ты вернулся и купил мне платье.
 
 
Был чудный день, июльская жара.
И звон колоколов и Божья милость,
И гордая, что я тебе сестра,
За многих и за многое молилась.
 
 
Но время нашу радость не щадит,
И платье то забытое висит
В шкафу.
И чаще хочется мне плакать,
О том, что лучшее закончилось давно,
О том, что в доме одиноко и темно
И ладана струится тонкий запах.
 

Гулькины следы

День рождения

 
Откуда радость просочилась?
Откуда, на исходе дня?
Секундой, маленькой песчинкой
Из колбы выпала, звеня.
 
 
У сына завтра день рожденья —
Возникли тихие слова.
Остановились жернова
Забот, тревог и невезенья.
 
 
А в небе празднично и чисто.
Он спит, ему и невдомёк,
Что светит звёздочка-песчинка —
Его рожденья огонёк.
 

Обнова

 
Мальчишка верхом
На гладильной доске
В единственном,
Наспех надетом носке,
Сидит, улыбаясь,
И ждёт не дождётся,
Когда же у мамы
Обнова дошьётся!
В машинке стрекочет
Железный кузнечик,
И звонко хохочет
Босой человечек.
 

Папин кран

 
Уводили со слезами
С крана, точно из дворца.
Ножки нехотя слезали,
Горько плакали глаза.
 
 
Ах, какое было чудо! —
Прикоснуться к рычагам,
И представить на минуту,
Что заводишь папин кран.
 
 
Эти мамы, точно дети —
Не втолкуешь им никак,
Всё твердят – пора обедать,
Остальное, мол, пустяк.
 
 
То конфет пообещают,
То мультфильмы показать…
Вечно что-то запрещают
И домой уводят спать.
 
 
Разве можно спать спокойно,
Если где-то до утра
Машет лапою стальною
Чудо-юдо – папин кран!
 

«Чёрточки корявые…»

 
Чёрточки корявые,
Чёртики, кораблики…
Гений мой трёхлетний
Пёрышком скрипит.
 
 
Тушью перепачканы
Книги все и пальчики.
Я и поругала бы —
Сердце не велит.
 

Гулькины следы

 
Последний снег с прослойкою воды,
Наив последний мартовских пелёнок.
И мне кричит рассерженный ребёнок —
Не наступай на гулькины следы!
 
 
Так много их, что некуда ступить —
Подмокшие повсюду отпечатки.
Но взрослых суетливые повадки
Ребёнку не понять и не простить.
 
 
На миг остолбенею, чуть дыша,
На краешке разверзнувшейся тайны.
А снег и до полудня не дотянет,
Растает голубиная душа.
 
 
Растеряно руками разведи,
Посмейся над такой бедой, прохожий.
И всё же, я прошу тебя, и всё же —
Не наступай на гулькины следы.
 

Лошадь

 
Здравствуй,
Здравствуй, лошадь городская!
Мне тебя понять совсем легко,
О лугах цветущих забывая,
Ты развозишь детям молоко.
 
 
Хорошо кому-то пригодиться,
Чью-то благодарность заслужить.
Цокают весёлые копытца,
И бидон тихонько дребезжит.
 
 
Вздрагивая чуткими боками,
Встанешь, а детишки тут как тут.
Маленькими тёплыми руками
Гриву на косички разберут.
 
 
Что им молоко – и не заметят
Для чего явилась ты в детсад.
Знаешь, лошадь, современным детям
Ты нужна, как сотни лет назад!
 

Юность

 
Мой свитер ловко сын примерил.
Мои кроссовочки обул.
И оглянулся возле двери,
И мне лукаво подмигнул.
 
 
Я поняла свою потерю,
Стою… И верю, и не верю —
Мои кроссовочки обул,
Как будто юность умыкнул.
 

Гулька

 
Ранним утром – дух горячих булок,
Тётушка печёт вкуснее всех.
И зовёт: «Вставай, Гуля, Гулька!»
– Я не голубь, я же человек.
 
 
Детство не вернуть, как ни аукай,
Запахи и звуки не сберечь…
Булок больше некому испечь,
И давно забыта кличка Гулька.
 
 
Но когда плывёт из переулка
Хлебный дух, и сердце бьётся гулко,
Как ребёнок на виду у всех,
Тихо плачет взрослый человек.
 

Мишка

 
Какая радость – вот и дембель!
Как изменился дом родной…
Я здесь уже два года не был.
Я не чужой, но я – другой.
 
 
И улыбаюсь, как мальчишка, —
Кровать привычная мала.
А плюшевый забытый мишка,
Как прежде, смотрит из угла.
 
 
Его подарком называли,
На шею бантик повязали
И не велели с ним играть,
Чтоб не испачкать, не порвать.
 
 
Я помню, мы решили сами
Сбежать на улицу тайком…
Он пахнет детскими слезами —
Мой друг с единственным зрачком.
 

Зимний сон

 
Странный сон глухой порою —
Душный, терпкий запах хвои.
Слышу – стонет под пилою
Тело дерева живое.
 
 
Вижу – по ветру опилки,
Как секунды, вдаль несутся.
Чьи-то вздохи, чьи-то крики
То пророчат, то смеются.
 
 
Круто ветки заломили
И кору живьём сдирают.
Снится – дерево спилили
И года мои считают.
 
 
Что за бред глухой порою,
Без причины, без исхода?
 
 
Снег кружится. Запах хвои.
Бой часов. Начало года.
 

Смерть дерева

 
Был запланирован день смерти дерева.
«А что поделаешь, такая служба.
Работа, стало быть!» – сказал уверенно,
И смерть ощерилась пилою «Дружба».
 
 
Стояли граждане, глазели дети,
Опилки сыпались на мокрый снег.
Был запланирован акт этой смерти,
Мешает, стало быть, и застит свет.
 
 
Ну вот и рухнуло, к чему стенанья!
Так быстро кончено, без лишних мук.
Остались мелочи – четвертованье
Ствола простёртого и веток-рук.
 
 
Сказали – сделали. Ушли обедать.
Обрубки убраны, окошкам – свет.
Ушли и граждане, и только дети
Опилки сеяли на мокрый снег…
 

«Я был убит спустя семнадцать дней…»

 
Я был убит спустя семнадцать дней,
И было узаконено убийство.
Оно теперь на совести людей,
Напрасны оправдания витийства.
 
 
Я был убит. Жестоко. В темноте.
А свет мне не позволили увидеть.
Душа моя блуждает в высоте,
Не смея ни любить, ни ненавидеть.
 
 
Я был убит из ложного стыда,
Когда свершилось таинство зачатья.
Так мною, не рождённым навсегда,
Оплачено обманчивое счастье.
 
 
Но чьё? – я не узнаю, как узнать,
Когда явиться в мир мой час не пробил,
И никогда мне мамой не назвать
Убившую меня ещё в утробе.
 

Выбор

 
Я в прошлой жизни был убит жестоко.
Ещё во чреве, женскою рукой.
Душа моя нага и одинока
Блуждала над недоброю землёй.
 
 
И вот опять родился с кротким взглядом.
Но зло теперь таится в глубине.
И сам пока не ведаю, что ядом
Отравлен я, что зверь живёт во мне.
 
 
Что обречён быть мстительным и грешным, —
Кто был убит, родится убивать…
Но чем же виновата моя мать?
Ей быть убитой горем безутешным.
 
 
Две женщины, две мира половины.
Я связан с ними нитью пуповины…
Через века протянутая нить
Добра и зла. Родить или убить.
 

«Ну, спи, не бойся, всё уже прошло…»

 
Ну, спи, не бойся, всё уже прошло:
Звезда Полынь давно уже упала,
Седой Харон о камни стёр весло,
Скрипят во тьме уключины устало.
 
 
И руки стёр, а души всё плывут…
Жара стоит, и Лета обмелела.
Не бойся, спи,
Нас в этом мраке не найдут,
Закрой глаза, пока заря не заалела.
 
 
Земля во сне вздыхает тяжело,
А травы пьют отравленную воду…
Не надо плакать – всё произошло,
И мы с тобой плывём по небосводу.
 

Майский сад

 
Гуляет девочка в саду,
Тюльпаны алые срывает.
Высокий полдень убывает,
Я следом крадучись иду.
 
 
А вот она опять к цветку
Большие банты наклонила
И тонкий стебель надломила,
И засмеялась на бегу.
 
 
Малышке этот сад знаком —
Шагает весело и смело.
Я это счастье подглядела,
За нею следуя тайком.
 
 
Я знаю, знаю, на беду
Мне эта девочка приснилась.
В моём порубленном саду
Её вовек я не найду,
Она на свет не появилась.
Когда-то, много лет назад…
 
 
Но снится, снится майский сад!
 

«Перевести на человечий…»

 
Перевести на человечий
Природы дикие наречья —
Лесной язык,
На каждый лепет оглянуться,
От птичьей жалобы проснуться,
Бежать на крик.
Глаза в глаза стоять и слушать
Лесную душу.
Там тень вчерашнего величья,
Взмахнёт крылом сиротство птичье —
Стой и держи ответ,
Как над пустою колыбелью,
Где лес сосновый корабельный сведён на нет.
Там пусто, как на дне колодца,
Там родничок чуть слышно бьётся
В груди земной…
Пора понять без перевода —
Тобой воспетая природа
Больна тобой.
 

«Громада органа…»

 
Громада органа,
Колонны свечей,
Сплетение странных,
Нездешних лучей.
Взмывают колонны
Из звуков и слов,
Как гул отдалённый
Ночных проводов,
Как эхо раздоров
И битвы хаос.
А маленький город
Снегами зарос.
Кому же не спится
Под шорох снегов?
Орган шевелится
Как совесть веков.
 

День рождения

Двое

 
Белою ночью Дворцовая площадь,
Грустно и томно звучит саксофон.
Двое танцуют на площади ночью,
Белою ночью. Сказочный сон.
 
 
Век интернета в ночи растворился,
Тень экипажа скользит на мосту.
Тонкой вуалью город укрылся,
Свет неземной потушил темноту…
 
 
Марш Мендельсона, трепет объятья:
– Сударь, я счастлива.
– Благодарю!
Шёлком шуршащее белое платье.
Двое танцуют, встречая зарю…
 
 
Что ты пророчишь, седой саксофон?
Белая ночь… Сказочный сон…
 

Тайна мака

 
На стебле тугой кулак
И листиков тонкие прядки.
Смотрю я, как медлит мак
Раскрыться на тёплой грядке.
 
 
Упрямо сжимая в горсти
Свою сокровенную тайну,
Зачем он решил прорасти
На грядке чужой и случайной?
 
 
Клубнику решил потеснить
И стрелки зелёного лука,
Но просто ль с чужими жить,
Дрожа в кулачок от испуга?
 
 
Закатное солнце ушло
За крыши домов и сараев,
Но мак всей округе назло
Кулак свой не раскрывает…
 
 
И вижу я узкую щель —
Там алое бьётся пламя.
И вдруг понимаю цель —
Он завтра раскроет знамя!
 
 
И станет встречать рассвет
Победно пылающим стягом,
Как знаком своих побед,
Что нам понимать не надо.