Текст книги "1984. Скотный двор"

«В тот момент, когда пытают, – сказала она, – ты и впрямь про то». И он тогда говорил про то. Уинстон не просто выговорил слова, он хотел того. Хотел, чтобы ее, а не его подсадили к этим…

Что-то сменилось в сочившейся с телеэкрана музыке. В ней проскочили надсадные, глумливые нотки, зазвучала бульварщина. А потом… наверное, и не было этого, лишь злую шутку сыграла память, уцепившаяся за знакомый мотив… голос пропел:

 
Под раскидистым каштаном
Сдал я тебя, а ты меня.
 

Слезы навернулись на глаза. Проходивший мимо официант заметил, что стакан Уинстона пуст, и вернулся с бутылкой джина.

Уинстон поднял стакан и поморщился. С каждым глотком эта дрянь казалась только хуже, но она стала его стихией. В ней была его жизнь, его смерть, его воскрешение. Джин помогал погрузиться в беспамятство каждый вечер, и джин возвращал его к жизни каждое утро. Когда Уинстон просыпался в одиннадцать ноль-ноль со слипшимися веками, пересохшим от нестерпимой жажды ртом и скованной болью спиной, то без глотка джина вряд ли смог бы принять вертикальное положение. В течение дня он заливал глаза у телеэкрана в компании с бутылкой, с пятнадцати часов и до закрытия просиживал в кафе «Каштан». Никому до него не было дела, свисток не будил, телеэкран замечаний не делал. Иногда, пару раз в неделю, он ходил в пыльный, заброшенный кабинет в министерстве правды и немного работал или же просто делал вид, что работает. Его назначили в подкомитет подкомитета, который отделился от одного из бесчисленных комитетов для устранения мелких неурядиц, возникших при составлении одиннадцатого издания «Словника новослова». Они занимались подготовкой так называемого промежуточного отчета, но в чем собирались отчитываться, так и осталось для Уинстона загадкой. Вроде что-то, связанное с расстановкой запятых: ставить их внутри кавычек или снаружи. В комитете состояло еще четверо, все вроде Уинстона. Иногда они собирались и снова расходились, откровенно признав, что заниматься им нечем. Случалось, рьяно хватались за работу, устраивали грандиозное представление: заводили протоколы заседаний, составляли черновики длиннющих меморандумов, так никогда и не завершенные, спорили до хрипоты, влезая в непроходимые дебри, цеплялись к определениям, вдавались в пространные описания и делали невразумительные отступления, ссорились, даже сыпали угрозами обратиться к вышестоящему начальству. Потом вдруг искра жизни их покидала, они сидели вокруг стола, обмениваясь пустыми взглядами, словно призраки, что исчезают при первом петушином крике.

Телеэкран умолк. Уинстон снова поднял голову. Сводка с фронта? Нет, просто сменили музыку. Перед глазами выплыла карта Африки. Движение армий указывали стрелки: жирная черная рвалась вертикально на юг, маленькая белая – горизонтально на восток, пересекая хвост первой. Словно надеясь на поддержку, он посмотрел на невозмутимое лицо на портрете. Возможно ли, что второй стрелы вообще не существует?

Интерес Уинстона снова угас. Он отпил еще джина, взял белого коня и сделал пробный ход. Шах. Но ход был явно неправильный, потому что…

В памяти всплыло незваное воспоминание. Он увидел освещенную огарком комнату с большой кроватью под белым покрывалом и себя, мальчика лет девяти-десяти: сидит на полу, трясет стаканчик с игральными костями и задорно хохочет. Мать устроилась напротив и тоже смеется.

Это было примерно за месяц до ее исчезновения, в редкий момент примирения, когда ноющий голод позабылся, а любовь к матери на время вернулась. Уинстон хорошо запомнил тот дождливый и промозглый день: по оконным стеклам струилась вода, и тусклого света в комнате не хватало, чтобы читать. Детям ужасно наскучило сидеть в темной, тесной спальне. Уинстон канючил и капризничал, тщетно требовал еды, сердито метался, пиная стены и сваливая все, что попадется на пути, пока соседи не застучали в стену, а малышка непрерывно ревела. В конце концов мать сказала: «Будь хорошим мальчиком, и я куплю тебе чудную игрушку!» Она сбегала по дождю в магазинчик неподалеку и вернулась с картонной коробкой, настольной игрой «Змеи и лестницы». Уинстон до сих пор помнил запах мокрого картона. Игра его не впечатлила: доска в трещинах, деревянные кубики вырезаны плохо, катаются кое-как. Уинстон насупился, глядя на новую игрушку без интереса. Потом мать зажгла огарок, они уселись на пол, и вскоре он ужасно увлекся игрой и заливался смехом, когда фишки с надеждой карабкались по лесенкам и снова скатывались по змеям почти в самое начало. Они сыграли восемь конов, и каждый победил по четыре раза. Маленькая сестренка не понимала сути игры и просто сидела в изголовье кровати, радостно хохоча вместе со всеми. До самого вечера они были счастливы вместе, как в раннем детстве Уинстона.

Усилием воли он выбросил воспоминание из головы. Очередная ложь памяти. Она тревожила его иногда. Главное – суметь ложь вовремя распознать. Он снова посмотрел на шахматную доску, взял коня и тут же уронил с громким стуком. Уинстона словно булавкой ткнули.

Пронзительно зазвучали фанфары. Сводка с фронта! Победа! Фанфары перед новостями всегда означают победу. По кафе будто пробежал электрический заряд. Даже официанты вздрогнули и навострили уши.

Поднялся невероятный шум. Возбужденный голос с телеэкрана уже почти утонул в радостном реве с улицы. Новость обежала город как по волшебству. Уинстон расслышал достаточно и понял, что все случилось так, как он и предполагал: огромная морская армада тайком подобралась к противнику и нанесла удар с фланга, белая стрелка перерезала хвост черной. Сквозь шум пробивались обрывки восторженных фраз: «Масштабный стратегический маневр… превосходная согласованность действий… стремительное отступление… полмиллиона пленных… полностью деморализован… контроль над всей Африкой… показался конец войны… победа… величайшая победа в истории человечества… победа, победа, победа!»

Ноги Уинстона под столом судорожно дергались. С места он не вскочил, но мысленно бежал, стремительно несся по улицам вместе с толпой, оглушительно вопя. Он снова посмотрел на портрет Большого Брата. Колосс, оседлавший мир! Скала, о которую разбились азиатские орды! Всего десять минут назад сердце Уинстона язвила скверна, и он гадал, какими будут новости с фронта: победа или поражение. Сгинула не только вражеская армия! Многое переменилось в нем с того первого дня в министерстве любви, но окончательная, необратимая, целительная перемена так и не происходила до этого самого момента.

Голос с телеэкрана все еще плел сказ про пленных, про трофеи, про кровавую резню, но крики с улицы немного поутихли. Официанты вернулись к работе. Один из них подошел к столику с бутылкой джина. Уинстон, погруженный в блаженные мечтания, не обратил внимания, когда наполнили его стакан. Ему было уже не до беганья и не до восторженных криков. Он вновь пребывал в министерстве любви, полностью прощенный, с душою чистою, как снег. Сидел на скамье подсудимых, во всем признавался, обличал всех и вся. Шагал под конвоем по выложенному белым кафелем коридору, чувствуя на себе лучи солнца, и долгожданная пуля входила в его мозг.

Он поднял взгляд на огромное лицо. Сорок лет ушло на то, чтобы разглядеть под темными усами отеческую улыбку. О, жестокое, ненужное недоразумение! О, упрямый, своевольный побег от любящей груди! Две налитые джином слезинки скатились по крыльям носа. Только все хорошо, все в порядке, борьба закончена. Он одержал победу над самим собой. Он любил Большого Брата.

Приложение

Основные принципы Новослова

Новослов – официальный язык Океании, разработанный для удовлетворения идеологических потребностей ангсоца, или английского социализма. В 1984 году еще никто ни устно, ни письменно не использовал новослов в качестве единственного средства общения. На нем печатались передовицы в «Таймс», но то был высший пилотаж, доступный лишь специалистам. Намечалось, что новослов окончательно заменит старослов (или, как мы его называем, общепринятый английский) к две тысячи пятидесятому году. Тем временем он неуклонно набирал силу: члены Партии все больше и больше использовали слова и грамматические конструкции новослова в повседневной речи. Версия, бывшая в ходу в 1984-м и закрепленная в девятом и десятом изданиях «Словника новослова», считалась пробной и содержала много избыточных слов и устаревших выражений, впоследствии устраненных. В данном приложении речь идет об окончательной, улучшенной версии, закрепленной в одиннадцатом издании «Словника».

Новослов был призван не только выразить в материальной форме идеологию и убеждения адептов ангсоца, но и сделать иной образ мысли невозможным. Предполагалось, что после того как новослов будет введен и поголовно всеми принят, а старослов забыт, еретическая мысль (то есть любая мысль, идущая вразрез с принципами ангсоца) станет в буквальном смысле немыслимой, по крайней мере ее нельзя будет облечь в слова. Лексический состав языка сконструирован таким образом, чтобы дать точное и часто весьма поверхностное выражение любому значению, которое член Партии захочет использовать, избегая многозначности и возможности выразить ненужное окольными путями. Частично это удалось благодаря изобретению новых терминов, но в первую очередь помогло уничтожение старой лексики и неправильных значений оставшихся слов, то есть любых второстепенных значений. Вот простой пример. Слово «свободный» все еще существовало, но могло употребляться лишь в утверждениях вроде: «Эта собака свободна от блох» или «Это поле свободно от сорняков». Его нельзя было использовать в старом значении: свободный в идейном или политическом отношении, поскольку ни идейной, ни политической свободы больше не существовало, поэтому и надобность выражать эти понятия отпала. В отличие от уничтожения заведомо еретических слов, сокращение лексического состава языка рассматривалось как самоцель, и ни единому слову, без какого можно обойтись, не суждено было уцелеть. Новослов предназначался вовсе не для расширения, а для сужения диапазона человеческой мысли, и этой цели косвенно способствовало сокращение выбора слов до минимума.

Хотя новослов и основан на том английском языке, каким мы его знаем сейчас, многие фразы, даже не содержащие искусственно сконструированных слов, вряд ли будут понятны англоговорящему наших дней. Лексика новослова делится на три категории, известные как Лексикон А, Лексикон Б (сложные слова) и Лексикон В. Проще рассмотреть их по отдельности, однако грамматические особенности языка можно постичь в разделе А, поскольку они применимы ко всем трем лексическим категориям.

Лексикон А

Лексикон А составляют слова, необходимые для повседневной жизни, связанные с простейшими действиями, такими как есть, пить, работать, одеваться, перемещаться в пространстве, заниматься садоводством, готовить пищу и тому подобными. В него входят слова, которые в ходу у нас с вами («бить», «бег», «пес», «дом», «лес»), но в сравнении с нынешним английским их чрезвычайно мало, а их значения гораздо более однозначны. Любая неточность и лишние смысловые оттенки устранены. По большей части слова этой категории – просто отрывистый звук, выражающий одно понятие. Использовать Лексикон А в литературных, политических или философских беседах совершенно невозможно. Он предназначен для выражения простых, конкретных мыслей, обычно относящихся к реальным объектам или физическим действиям.

Грамматика новослова имеет две примечательные особенности. Во-первых, почти полная взаимозаменяемость разных частей речи. Любое слово (в принципе, даже абстрактные слова вроде «если» или «когда») можно использовать как глагол, существительное, прилагательное или наречие. Если слова одного корня, то не важно, какой части речи они принадлежат: выглядят и произносятся они одинаково. Это позволило уничтожить многие архаичные формы. К примеру, слова «думать» в новом языке не существует. Его заменил корень «мысл», выполняющий функцию и существительного, и глагола. Этимологический принцип здесь неприменим: в одних случаях сохраняли существительное, в других – глагол. Даже если существительное и глагол сходного значения не связаны этимологически, одно из двух слов обычно устраняли. К примеру, слова «резать» в новослове нет, его значение принял на себя глагол-существительное «нож». Прилагательные образуются добавлением одного – и только одного – типичного для прилагательных окончания, для наречий – добавлением суффикса. Таким образом, «скоростной» означает «быстрый», «скоростно» – «быстро». Некоторые из наших нынешних прилагательных, такие как «хороший», «сильный», «большой», «черный», «мягкий», сохранились, но их очень мало. Нужда в них практически отпала, ведь почти любое прилагательное можно получить, добавив окончание к существительному. Современные нам наречия не уцелели, за исключением тех, что уже оканчиваются на подобающий суффикс. К примеру, слово «здо́рово» заменено на «хорошо».

Кроме того, любому слову этой категории (и это опять-таки применимо к любому слову в языке) можно придать отрицательное значение, добавив приставку «не-», или усилить, добавив приставку «плюс-» или «дваждыплюс-». К примеру, «нехолодный» означает «теплый», а «плюсхолодный» и «дваждыплюсхолодный», соответственно, «очень холодный» и «чрезвычайно холодный». Как и в нынешнем английском, в новослове можно видоизменять значение практически любого слова, добавив приставку «анти-», «после-», «вверх-», «вниз-» и так далее. С помощью таких методов удалось существенно сократить словарный запас языка. К примеру, если есть слово «добрый», то нет нужды в слове «злой», поскольку с его функцией вполне – да что там, гораздо лучше! – справляется слово «недобрый». Требовалось лишь выбрать из двух слов одно, а второе списать в утиль. К примеру, «темный» можно заменить на «несветлый» или, наоборот, «светлый» на «нетемный», в зависимости от предпочтений создателей лексиконов.

Второй отличительный признак грамматики новослова – ее единообразие. По раз и навсегда установленным правилам (кроме редких исключений, о которых мы поговорим чуть позже) все части речи изменяются по временам, по числам и тому подобному. Неправильные глаголы старослова со всеми их формами упразднили, и все глаголы образуют прошедшее время добавлением одного суффикса к инфинитиву. Множественное число существительных привели в порядок, исключения убрали и оставили одно окончание. Например, слова «человек», «ребенок» во множественном числе стали «человеки», «ребенки». Степени сравнения прилагательных образуются только добавлением слов «более» и «самый» (хороший – более хороший – самый хороший), неправильные формы с добавлением окончаний упразднили.

Единственная группа слов, где допускаются исключения, – это местоимения (личные, указательные, относительные) и вспомогательные глаголы. Они сохранили свои архаические формы, кроме, пожалуй, модальных глаголов (их разнообразие сократили до одного «должен») и относительных местоимений, которые свелись к использованию «кто» и «что». Также остались отклонения в словообразовании, вызванные необходимостью говорить бегло и не напрягаясь. Слово, которое трудно произнести или можно расслышать неправильно, автоматически считалось плохим, и поэтому часто ради благозвучия в него подставлялись лишние буквы или же сохраняли архаическую форму. В основном такая нужда возникала в связи с Лексиконом Б. Мы объясним чуть позже, почему так важна легкость произношения.

Лексикон Б

Лексикон Б составляют слова, созданные специально для политических целей, то есть слова, которые не только имеют политический подтекст, но и навязывают правильное мировоззрение. Их сложно использовать без полного понимания принципов ангсоца. В отдельных случаях их можно перевести на старослов или даже выразить словами из Лексикона А, хотя это и потребует долгого пересказа и приведет к утрате некоторых оттенков значения. Слова категории Б – своего рода устная скоропись, позволяющая заключить целый ряд идей всего в несколько слогов, и в то же время более точная и эффективная, чем обычный язык.

Все слова этой группы сложносоставные. (Разумеется, сложные слова вроде «речеписец» входят и в группу А, но это просто удобные сокращения без идеологической окраски.) Они состоят из двух и более слов или фрагментов слов, соединенных в складной и благозвучной форме. В итоге всегда получается существительное-глагол, который изменяется строго по правилам. Возьмем такой пример: слово «добромысл» в значении «правильные взгляды» или, если это глагол, «мыслить правильным образом». Изменяется оно следующим образом: причастие – «добромыслящий», прилагательное – «добромыслый», наречие – «добромысленно», отглагольное существительное – «добромыслец».

В словах категории Б этимологический принцип не прослеживается. Они могут быть образованы от любых частей речи, компоноваться в любом порядке и искажаться любыми способами, лишь бы сохранялось удобство произношения и угадывался смысл. К примеру, в слове «помыслокриминал» корень «мысл» стоит на втором месте, а в «помыслопол» слово «полиция» теряет последние слоги. Сохранить благозвучие – чрезвычайно сложная задача, поэтому в Лексиконе Б отклонения от стандартных правил встречаются чаще, чем в Лексиконе А. К примеру, прилагательные от миниправ, минимир и минилюб – миниправный, минимирный, минилюбный – образуются с добавлением суффикса перед окончанием, иначе они звучали бы слишком нелепо. В принципе, все слова категории Б склоняются и спрягаются совершенно одинаково.

Некоторые слова Лексикона Б имеют смысловые оттенки едва ли доступные тому, кто овладел новословом не в полной мере. Рассмотрим, к примеру, типичную фразу из передовой в «Таймс»: «Старомыслы небрюхочуют ангсоц». Краткий перевод на старослов мог бы звучать так: «Те, чьи взгляды сформировались до Революции, не способны принять всем сердцем принципы английского социализма». Но этот перевод вовсе не является адекватным. Начнем с того, что для стопроцентного понимания приведенной выше фразы человек должен четко осознавать, что такое ангсоц. Вдобавок лишь человек, у кого ангсоц вошел в плоть и в кровь, способен оценить во всей красе слово «брюхочуять», означающее слепое, восторженное принятие, какое нам, сегодняшним, и вообразить трудно, или слово «старомысл», неразрывно связанное с понятиями порочности и упадка. Вместе с тем у некоторых элементов новослова была вполне определенная функция: не столько выражать, сколько уничтожать значения. Таких слов немного, и значения их так широки, что включают в себя целые ряды слов старого языка, благодаря чему один термин позволяет заменить и предать забвению огромные пласты лексики. Величайшая трудность, с какой столкнулись составители «Словника новослова», состояла не в изобретении новых слов, а в том, чтобы понять, какие именно диапазоны нежелательных слов они уничтожают.

Как мы уже убедились на примере слова «свободный», те слова, которые прежде имели тлетворное значение, иногда сохранялись удобства ради, но при этом лишались всех нежелательных смысловых оттенков. Бесчисленные другие слова, такие как «честь», «справедливость», «мораль», «интернационализм», «демократия», «наука» и «религия», просто перестали существовать. Их место заняли слова-заменители и тем самым их уничтожили. К примеру, все слова, связанные с понятиями свободы и равенства, вошли в одно-единственное слово «помыслокриминал», а слова, связанные с понятиями объективности и рационализма, – в слово «старомысл». Будь они более точными, могли бы представлять опасность. По своей системе взглядов член Партии близок к древнему иудею, который твердо знал, что все иные народы поклоняются ложным богам, а в подробности не вникал. Ему не следовало знать, что этих богов зовут Ваал, Осирис, Молох, Астарта и так далее: чем меньше он знал, тем лучше для его истинной веры. Он знал Иегову и его заповеди; соответственно, все боги с другими именами и другими заповедями – ложные боги. Примерно таким же образом член Партии знал, что входит в понятие правильного поведения, и довольно расплывчато, без всякой конкретики представлял себе, какие отклонения от него возможны. К примеру, интимная жизнь регулировалась двумя словами новослова: секскриминал (половая распущенность) и добросекс (воздержание). Секскриминал обозначал любые неприемлемые действия сексуального характера вроде внебрачной связи, супружеской измены, гомосексуализма и прочих отклонений, к этому примыкало и обычное соитие, совершаемое ради удовольствия. Именовать их по отдельности смысла не было, поскольку все причислялись к преступлениям равной тяжести и карались смертью. В Лексиконе В, состоявшем из научных и технических терминов, могла возникнуть необходимость в конкретизации половых девиаций, но рядовому гражданину знать о них не полагалось. Он знал, что такое добросекс (то есть обычное соитие между мужем и женой исключительно ради продолжения рода и без физического удовольствия со стороны женщины), а остальное – секскриминал. В новослове пагубная мысль просто не могла получить дальнейшего развития, поскольку слов для ее воплощения не существовало.

Ни одно слово в Лексиконе Б не является идеологически нейтральным, многие представляют собой эвфемизмы. К примеру, «радлаг» (исправительно-трудовой лагерь) или «минимир» (министерство мира, то есть военное ведомство) означают прямо противоположное тому, что означали составные слова. С другой стороны, некоторая лексика выражает откровенное и презрительное понимание истинной природы общества Океании. В качестве примера можно привести слово «пролкорм», означающее низкопробные развлечения и лживые новости, которыми Партия пичкала массы. Иные слова опять-таки имеют двоякий смысл: если они применяются по отношению к Партии, то означают «хороший», если к ее врагам – «плохой». Кроме того, огромному количеству на первый взгляд обычных аббревиатур сообщает идеологическую окраску не значение, а структура.

Создатели «Словника» проявили незаурядную изобретательность, и в Лексикон Б вошло все, что имеет или может иметь политическую значимость. Названия всех организаций, обществ, групп, доктрин, стран, институтов, административных зданий кроились по одной мерке: слово с минимальным количеством слогов, которые сохраняли исходное значение. Взять, к примеру, министерство правды: департамент документации, где работал Уинстон, назывался докдеп, департамент беллетристики – белдеп, департамент телепрограмм – теледеп и так далее. И это сделано не только для экономии времени. Еще в первой четверти двадцатого века сокращенные слова и фразы стали типичной чертой политизированности языка, причем подобная тенденция проявлялась особенно ярко в тоталитарных странах и организациях. Примерами могут служить такие слова, как «наци», «гестапо», «коминтерн», «инпрекор», «агитпроп». Поначалу подобная практика применялась, так сказать, по наитию, однако в новослове она используется с вполне определенной целью. При сокращении какого-нибудь названия сужалось значение и слегка видоизменялось написание слова, и оно теряло бо́льшую часть связанных с ним ассоциаций. К примеру, выражение «коммунистический интернационал» навевает сложную картину вселенского братства, красных флагов, баррикад, Карла Маркса и Парижской коммуны. Слово же «коминтерн», напротив, означает сплоченную организацию и вполне определенную доктрину. Оно относится к объекту почти столь же легко узнаваемому и ограниченному в назначении, как стул или стол. Слово «коминтерн» можно произнести, особо не задумываясь, в отличие от словосочетания «коммунистический интернационал», которое прямо-таки обязывает задуматься хотя бы на миг. Сходным образом слово вроде «миниправ» вызывает гораздо меньше ассоциаций, чем «министерство правды», и их легче контролировать. Этим объясняется не только любовь к сокращениям, но и чрезмерное стремление к легкости и простоте произношения.

В новослове помимо точности в передаче смысла все соображения, в том числе и регламентации грамматики, перевешивала забота о благозвучии. И это понятно, ведь для политических целей требовались короткие слова с прямыми значениями, которые можно проговаривать быстро и без лишних размышлений. От своей схожести слова Лексикона Б только выигрывали. Почти всегда эти слова – добромысл, минимир, пролкорм, секскриминал, радлаг, ангсоц, помыслопол – состояли из двух или трех слогов с ударением на первый и последний. В результате говоривший на новослове тараторил, речь звучала отрывисто и в то же время монотонно. Собственно, так и было задумано. Любая речь, и тем более на тему, не являющуюся идеологически нейтральной, становилась максимально независимой от сознания. Несомненно, в повседневной жизни необходимо (по крайней мере иногда) думать, что говоришь, однако член Партии должен уметь высказывать правильные политические или этические суждения автоматически, как пулемет выплевывает пули. Этому способствовало и надлежащее обучение, и особым образом сконструированный язык, и структура слов в сочетании с резким звучанием и нарочитой уродливостью в духе ангсоца.

Кроме того, особо выбирать было не из чего: по сравнению с английским наших дней лексикон новослова чрезвычайно скуден и создатели языка продолжали трудиться над его сокращением. От большинства других языков новослов отличался тем, что с каждым годом его лексикон уменьшался, а не увеличивался. Каждое сокращение воспринималось как достижение, поскольку чем меньше выбор, тем меньше соблазн. Партия надеялась, что в конце концов членораздельная речь будет исходить прямо из глотки, минуя мозг. И эта цель открыто признается в таком термине, как «крякоречь», означающем «крякать словно утка». Подобно многим другим словам в Лексиконе Б, «крякоречь» имеет два значения. Если «выкрякиваемые» суждения находятся в русле идеологии Партии, то они означают самую высокую похвалу: «Таймс», оценивая выступление оратора Партии как «дваждыплюсдобрая крякоречь», делает ему большой и горячий комплимент.

Лексикон В

Лексикон В дополняет два других и целиком составлен из научных и технических терминов. Они похожи на те, что мы используем сегодня, образованы от тех же корней, но при этом предусмотрительно лишены любых нежелательных оттенков значения. Грамматические правила для них те же, что и для слов двух первых категорий. Лишь немногие из таких слов использовались в быту или в политической речи. Ученый или технический специалист мог найти все необходимые термины из своей области в особом списке, куда редко входили слова других специальностей. Общенаучная и общетехническая лексика практически исчезли, и выразить функции науки как способа познания мира или метода мышления представлялось невозможным. В новослове даже термин «наука» отсутствовал: для выражения любых его значений вполне хватало слова ангсоц.

Как видно из вышеизложенного, новослов практически не позволял выразить крамольное суждение, разве что на очень примитивном уровне. К примеру, можно было сказать: «Большой Брат недобрый» – но это нелепое для любого партийца утверждение не получалось подкрепить вескими доводами, поскольку нужные слова в языке попросту отсутствовали. Враждебные ангсоцу идеи могли быть представлены в расплывчатой невербальной форме и в терминах весьма общих, их сваливали в одну кучу и ими скопом клеймили все ереси, не давая им отдельных определений. По сути, выражать на новослове крамолу получилось бы только при помощи кривого перевода обратно на старослов. К примеру, «Все человеки равны» – вполне типичная для новослова фраза, но смысл ее лишь в том, в каком на старослове можно сказать: «Все люди рыжие». Утверждение правильно с грамматической точки зрения, но при этом явная ложь, означающая, что все люди одинаковы по росту, весу или силе. Идею политического равенства упразднили, и второе значение слова «равны» позабылось. В 1984 году, когда старослов все еще оставался общепринятым средством общения, теоретически существовала опасность, что кто-то вспомнит прежние значения слов нового языка. Практически же выходило, что поднаторевшие в двоемыслии партийцы легко избегали такой опасности, а через пару поколений она вообще сошла бы на нет. Человек, выросший на новослове, даже не знал бы, что «равный» когда-то имело и вторичное значение: «политически равный», а «свободный» могло означать «интеллектуально свободный», как не знает других значений слов «конь» и «слон» тот, кто и слыхом не слышал о шахматах. Такой человек не способен совершить многие виды преступлений и правонарушений, ведь у них нет названия, и, следовательно, вообразить их тоже нельзя. Предполагалось, что со временем отличительные черты новослова станут еще отчетливее: слов все меньше, каждое из них все однозначнее, и вероятность ненадлежащего употребления постепенно сойдет на нет.

Когда старослов упразднят окончательно, оборвется последняя связь с прошлым. Историю уже переписали, но кое-где уцелели фрагменты литературы прежних эпох, подвергшиеся цензуре не полностью, и те, кто сохранял знания старослова, могли бы их прочесть. В будущем подобные фрагменты, если им доведется уцелеть, станут нечитаемы. Перевод со старослова на новослов невозможен, если только речь не идет о техническом процессе, простом повседневном действии или же текст уже создан в русле официальной идеологической доктрины («добромыслый», на новослове). На практике это означало, что ни одна книга, написанная до 1960 года, не подлежала переводу целиком. Для дореволюционной литературы допускался только идеологический перевод, то есть с заменой и смысла, и языка. К примеру, возьмем всем известный отрывок из «Декларации независимости»:

«Мы считаем за очевидные истины, что все люди сотворены равными, что им даны их Творцом некоторые неотъемлемые права, в числе которых находятся жизнь, свобода и право на счастье, что для обеспечения этих прав людьми учреждены правительства, пользующиеся своей властью с согласия управляемых, – что если какое-либо правительство препятствует достижению этих целей, то народ имеет право изменить или уничтожить его и учредить новое правительство…»

Перевести это на новослов с сохранением смысла оригинала совершенно невозможно. Что до духа оригинала, то лучше всего его выразить, вместив весь отрывок в одно-единственное слово «помыслокриминал». Если понадобится идеологический перевод, то слова Джефферсона превратятся в панегирик абсолютной и неделимой власти.

На самом деле подобным образом преобразовывали многие литературные произведения. Руководствовались при этом соображениями престижа: память о некоторых исторических деятелях нужно было сохранить и в то же время привести их достижения в соответствие с философией ангсоца. Различные поэты и писатели, такие как Шекспир, Мильтон, Свифт, Байрон, Диккенс и ряд других, находились в процессе перевода; по завершении работы их оригинальные произведения и прочие остатки литературы прошлых эпох подлежали уничтожению. То был долгий и кропотливый труд, окончания которого Партия ожидала не ранее первого или даже второго десятилетия XXI века. Кроме того, в аналогичном переводе нуждалась и утилитарная литература: техническая документация, инструкции, руководства по эксплуатации. Главным образом из-за времени, потребного на предварительные работы по переводу, окончательное введение новослова было решено отнести на более поздний срок – 2050 год.