Читать книгу "Украсть покойника"

Глава 2

Бежать он начал не сразу, и это тоже говорило в его пользу.

Сначала он закрыл реестр. Аккуратно, заложив страницу лентой, как она и лежала. Потом задвинул шторку фонаря, и в приёмной остался только красный отсвет углей. Потом заговорил в темноту, рассудительно, словно мы с ним третий час сидели за одним столом:

– Если я сейчас пойду к двери, вы меня ударите?

– Смотря как пойдёшь.

– Ногами. Руки вот, – судя по шороху, он их поднял. – Нож у вас длинный?

– Мне хватает.

– Тогда я лучше не к двери.

И пошёл не к двери. Он ушёл вбок и назад, к кухне, так тихо, что я понял это только по сквозняку: кто-то толкнул кухонную дверь. Окно в приёмной я заколотил в первую же неделю, рама там гнилая, а кухня выходит во двор, и засов на ней я задвигал сам, два часа назад. Он должен был провозиться с ним хотя бы столько, сколько мне нужно на шесть шагов.

Провозился он меньше. Когда я вошёл в кухню, засов был уже отодвинут и дверь во двор приоткрыта, в щель несло дождём. Гость стоял на пороге одной ногой, а вторую не мог оторвать от пола.

Он дёргал её молча и сосредоточенно, как тянут сапог из болота.

На лестнице появился свет. Адель спускалась с лампой в одной руке и бумажным пакетом в другой, в халате поверх рубашки и в очках. Очки на ночь она снимает; значит, не ложилась.

Она ткнула лампой в сторону порога, и я сперва решил, что предупреждают гостя.

– Не наступай на порог, Рик. Там удерживающий контур. Третьего класса.

– Откуда там контур?

– Я кладу его каждый вечер. На входную дверь нельзя: утром приходит Бор. А через кухню никто не ходит.

Я посмотрел под ноги. Вдоль кухонного порога, от косяка до косяка, тянулась белая линия в палец шириной, и в лампе было видно, что она не просто насыпана, а выведена: по краям шли мелкие зубцы, какими Адель подписывает пакеты.

– Каждый вечер, – повторил я. – Три месяца.

– Щепоть в неделю, если не наступать. После срабатывания нужно класть заново.

– Это и есть наш счёт от Соляной палаты?

– Малая его часть. Я покажу выкладки.

– Это что, мушиная бумага? – спросил с порога гость. Он перестал дёргать ногу и рассматривал линию с уважением. – Я такую в лавках видел, у ювелиров. Ни разу не видел, чтоб в жилом доме на чёрном ходу. Вы богатые, что ли?

– Нет, как видишь.

– Тогда зачем?

– Я не знала, что не сработает раньше, – объяснила Адель. – Это был опыт.

Лампу она подняла выше, и я наконец его разглядел. Лет двадцати, а на вид и того меньше. Узкий, жилистый, чёрные вихры торчат во все стороны, нос когда-то сломан и сросся с лёгким поворотом влево. Куртка на нём была с чужого плеча, зато сапоги свои, мягкие, без каблука и без единой железки. Такие шьют на заказ люди, которым важно, как звучит шаг.

Он посмотрел на меня, на нож, на Адель, на линию. Потом присел, расстегнул на левом сапоге две пряжки и вынул из него ногу. Сапог остался стоять на пороге.

Это было сделано так быстро и так спокойно, что я успел только шагнуть. Он уже стоял во дворе, под дождём, в одном сапоге, другая нога в чулке, и между нами была открытая дверь.

– До свидания, – вежливо попрощался он.

– Сапог забыл.

Он остановился.

– Что – сапог?

– Пара стоит арку, если шить у Валлена на Кожевенной, а ты шил именно там: у него шов по голенищу внутрь. Один сапог не стоит ничего. В одном чулке до Нижнего околотка ты не дойдёшь, там брусчатка битая. А до утра я опишу стражникам и сапог, и нос.

Он подумал. Дождь стекал у него по вихрам на воротник.

– А если я вернусь за сапогом?

– Тогда мы поговорим. Потом ты его получишь.

– А нож?

Я положил нож на кухонный стол, рядом с хлебной доской.

– А она? – он мотнул головой в сторону Адель. – У неё в пакете что?

– Соль, – Адель приподняла пакет. – Три щепоти. Я не успела решить, на что.

Это его почему-то успокоило. Он вернулся, переступил через собственный сапог, аккуратно, не коснувшись линии, сел на табурет у плиты и вытянул к ней ногу в мокром чулке. Адель поставила лампу на стол. Я закрыл дверь во двор и задвинул засов. Теперь я видел, как его открывали: в щель между дверью и косяком была пропущена вощёная нитка с петлёй, петля ещё висела на рукояти.

– Зовут как?

– Никс.

– Это имя или прозвище?

– Это всё, что есть.

– На кого работаешь, Никс?

– На себя.

– А сегодня ночью?

Он пошевелил пальцами в чулке и посмотрел на свой сапог.

– А сегодня ночью – на господина, который дал две арки вперёд и обещал ещё две. И тут я хочу сразу, пока вы не подумали лишнего: я у вас ничего не брал. И не собирался. Мне было велено прочесть.

– Что прочесть?

– Что вчера заказала женщина в сером. Слово в слово, как записано. И срок. Он объяснил, что у вас всё пишется в книгу, книга лежит на столе у окна, толстая, в клеёнке. Так и оказалось, – он оживился. – Четыре арки за то, чтобы войти, прочесть две строчки и выйти. Я такого заказа в жизни не видел. Я сперва решил, что ловушка, и два дня ходил мимо. Потом решил, что он просто не умеет считать деньги.

– Два дня? – переспросил я. – Она пришла вчера утром.

– Ну да, а я два дня ходил.

– Он нанял тебя до того, как она пришла.

Никс открыл рот, закрыл и посмотрел на меня с новым интересом. Считать он умел, только раньше ему было незачем.

– Он так и велел: придёт женщина в сером, вдова, не сегодня завтра. Как придёт – в ту же ночь.

Значит, за госпожой Морн ходили. Кто-то знал, что она пойдёт к нам, раньше, чем она сама решилась, и готов был платить четыре арки за две строки из нашего реестра. Я прикинул, что в этих строках стоит таких денег. Формулировка? Вряд ли. Плата? Смешно. Оставался срок.

– Как он выглядит?

– Сухой такой, лет пятьдесят. Говорит тихо, будто в библиотеке. Шляпа хорошая, башмаки дорогие, а правая манжета вся в чернилах. Писарь, только не казённый. У казённых нарукавники.

– Имя своё называл?

– Нет. Я и не спрашивал: кто платит вперёд, тот может быть хоть никто.

– Где встречались?

– В «Трёх петлях», у Соляного рынка. Он сам ко мне подсел. Знал, кто я, и знал, что я теперь сам по себе. – Тут Никс в первый раз за ночь нахмурился. – Вот это мне сразу не понравилось. Я из артели три месяца как вышел. Про это знает артель и ещё человек пять.

– Из какой артели?

Он поглядел так, будто я спросил, из какой реки вода в Сойме.

– «Тихие руки».

Про «Тихие руки» в Ортене знает всякий, кто хоть раз терял кошелёк и хотел вернуть его без стражи. У них устав, касса, старшина и расценки; говорят, с ними можно договориться о чём угодно, кроме скидки. За десять лет в искателях я дважды нанимал у них людей на замки и оба раза остался доволен, хотя и беднее.

– Почему вышел?

– Это к делу не относится.

– Относится. Я решаю, вести тебя утром в околоток или нет.

– А, ну тогда так. Мне дали работу, я от неё отказался. У нас так нельзя: либо берёшь, либо платишь выходную долю и гуляешь. Я гуляю. Доля – двенадцать арок, срок до Лишней недели. Отсюда и господин с манжетой: четыре арки – это треть.

– Что за работа была?

– Плохая была работа.

Больше он ничего не прибавил, и я не стал давить. Человек, который отказался от дурного заказа ценой двенадцати арок, либо врёт, либо стоит того, чтобы к нему присмотреться. Проверить можно было и позже.

Адель всё это время стояла у стола. Соль она не убрала.

– Он открыл наш засов снаружи. Оба засова. И подвязал колокольчик. Сколько на это нужно времени?

– На входной? – Никс обернулся к ней с готовностью мастера, которого спросили о ремесле. – На входной у вас засов старый, кованый, ходит туго, это плохо: туго – значит, скрипит. Я его сперва маслом, через щель, с пёрышка. Потом нитку. Потом ждёшь, пока стихнет на втором этаже. Всего, наверное, четверть колокола, если с ожиданием. А колокольчик – это просто руку просунуть и не дышать. Кухонный – тот вообще смех, я его на ходу.

Адель повернулась ко мне.

– Четверть колокола. Рик, ты вчера говорил, что нам нужен человек.

– Я помню, что я говорил.

– Он вошёл в дом с двумя жильцами и одним… – она поискала слово для Плюха и не нашла. – И вышел бы, если бы не контур, о котором он не мог знать. По-моему, это соответствует требованиям.

– По-моему, он влез в мой дом.

– В наш.

Никс переводил взгляд с неё на меня. До него дошло быстрее, чем я рассчитывал.

– Погодите. Вы что, нанять меня хотите?

– Я хочу понять, кому ты утром понесёшь то, что прочёл.

– Никому не понесу, если не выпустите.

– А если выпущу?

Он честно подумал.

– Тогда понесу. Он обещал ещё две арки. Мне до Лишней недели нужно двенадцать, я же объяснял.

Вот это мне в нём понравилось больше нитки с петлёй. Вор, который в такую минуту клянётся, что будет нем как рыба, не стоит табурета, на котором сидит. Этот выложил как есть.

– Что ты успел прочесть?

– «Украсть мужа заказчицы, Юлиана Морна, из усадьбы Тихая Мыза под Вязелем и доставить…» – он запнулся. – Дальше не успел, вы велели положить.

Последние слова он договаривал уже другим голосом. Что-то в прочитанном дошло до него только сейчас, когда он произнёс это вслух.

– Тихая Мыза. Это где три мельницы? На Вязе?

– Ты там был?

– Нет, – он убрал ногу от плиты и поставил на пол, в мокром чулке, прямо на холодную плитку. – И не пойду. Вы меня для этого хотели? Тогда ведите в околоток.

Я ждал чего угодно: торга, наглости, просьбы отдать сапог. К тому, что он выберет Бора и протокол, я готов не был.

– Что там, на Мызе?

– Не знаю.

– Никс, не ври.

– Правда не знаю. Никто не знает, в том и дело, – он потёр переносицу, где нос уходил влево. – Две недели назад туда пошёл Щегол. Это наш… это из артели. Лучший по замкам, какого я знаю, а я видел всех. Он в Тессе банк Корво открывал, вдвоём с напарником, и вышел сухим. Он меня учил. Шёл на три дня: войти, взять одну вещь, выйти. Заказ был мелкий, баба какая-то платила, пять арок, он взял от скуки. И не вернулся.

– Может, поймали?

– Если бы поймали, сидел бы в Вязеле в холодной, и артель знала бы через день: у нас при каждой тюрьме свой человек носит еду. Не сидит. Не лежит в канаве: искали. Вошёл на мельницу и не вышел.

– Что говорит ваш старшина?

– Дядя Мох? – Никс скривился. – Дядя Мох говорит: риск вошёл в цену. И закрыл разговор. А у нас так не закрывают. Своих у нас ищут, это в уставе, третья статья, я её наизусть знаю, меня по ней самого два раза искали. А тут – «вошёл в цену». И всем велено забыть.

Адель наконец положила пакет на стол.

– Баба, которая платила, – уточнил я. – В сером?

– Я её не видел. Щегол говорил – вдова. Сухая, говорил, как счёт от портного.

Портрет был точный.

Вчера утром я сидел напротив этой женщины, и она смотрела на мою карту, пока я спрашивал, почему двадцать шестое. О том, что мы у неё вторые, она промолчала. Промолчала и о том, что первым был лучший замочник «Тихих рук», а дом, в который она нас посылает, его не выпустил. Она отдала двадцать арок старого золота и попросила записать «мужа».

Бор хотел вешать под «ОПАСНОЕ». Надо было слушать Бора.

– Значит, так. Сапог я тебе отдам. В околоток не поведу. За засов и за нитку в моей двери с тебя штраф, створка. Вычту из первого жалованья.

– Из какого жалованья?

– Арка в неделю на испытании. Еда здесь. Комната наверху, вторая от лестницы, там пыльно. Через месяц поговорим о доле.

– Я же сказал: на Мызу не пойду.

– Ты сказал, что не знаешь, что случилось со Щеглом. Я через два дня еду туда, где это можно узнать. Со мной поедет человек, который двадцать шесть лет находил тех, кто не вышел, и женщина, которая кладёт мушиную бумагу на чёрный ход для опыта. Ты можешь поехать с нами и командовать, когда дойдёт до замков. Или можешь взять сапог, получить у господина с манжетой свои две арки и до Лишней недели гадать, что там, на мельнице.

Он молчал. С чулка на плитку натекла лужица.

– Командовать? – спросил он наконец.

– Пятое правило. Висит на стене у двери, утром прочтёшь. Кто специалист, тот и командует.

– А вы?

– А я считаю расходы и смотрю, чтобы все вернулись.

– Все – это и Щегол?

Вопрос был задан легко, почти небрежно. Он глядел при этом на плиту.

– Если он там есть. Обещать за дом, которого не видел, я не буду.

Никс отвернулся к плите. Такой ответ ему, похоже, понравился больше, чем понравилось бы обещание.

– А господину с манжетой что передать?

– Правду. Что заказано, слово в слово. И что выезжаем мы одиннадцатого, после того как заказчица довезёт деньги на расходы.

– А на самом деле?

– А на самом деле послезавтра на рассвете. Две арки с него получи обязательно. Одну отдашь мне.

– Это ещё за что?

– За сведения, которые ты ему продашь. Они мои.

Он возмутился, открыл рот – и захохотал. Смеялся он хорошо, всем лицом, и сразу стал похож на того, кем был: на мальчишку, который три месяца один и рад, что на него наконец кто-то орёт.

– Половину. Это честно. Пишите как хотите, только не «вор». Меня по бумагам вообще нет, а если появлюсь, то не так.

Я принёс из приёмной книгу расходов. Весовая палата проверяет её раз в год и очень не любит слов, которых нет в её перечне занятий. «Взломщика» там нет. «Замочника» тоже: замочники состоят в цехе и платят цеховой сбор.

В графе «кому» я написал: «Никс». В графе «за что» подумал и вывел: «Специалист по доступу в труднодоступные помещения, на испытании».

Адель прочла через моё плечо.

– Это неточно. Он уже доказал, что помещение было доступным.

– Для него. Иди спать.

* * *

Бор приходит ко второму колоколу. К этому часу мёртвый рассол уже съел линию на пороге, сапог вернулся к владельцу, а тот сидел за кухонным столом и ел яичницу из четырёх яиц. Яйца были наши. Сковороду он нашёл сам.

Бор остановился в дверях кухни и посмотрел сперва на сапоги.

– Валлен шил.

– Угу, – отозвался Никс с набитым ртом.

– Рыночный ряд. Лет восемь назад, у зеленщиков. Ты был вот такой, – Бор показал ладонью чуть выше стола. – Таскал редиску.

Никс перестал жевать.

– Яблоки. Редиску я не ем. А вы сержант Грейн. Вы меня тогда не поймали.

– Я не ловил. Ты был мелкий, а у меня болела спина.

– В артели вас звали Засов.

– Знаю.

– Потому что если задвинулся, то всё.

– Знаю, – повторил Бор и повернулся ко мне. – Выйдем.

Мы вышли в приёмную. Он снял плащ, повесил, сел на своё место, и только тогда спросил:

– Откуда он взялся?

Я рассказал. Вышло короче, чем было ночью: взломщик, манжета, четыре арки за две строки, Щегол, вдова. Про мушиную бумагу на чёрном ходу Бор попросил повторить и некоторое время смотрел в сторону кабинета.

– Щегла я знаю, – произнёс он потом. – Дважды брал и дважды отпускал: не за что было держать. Чисто работает. Если такой не вышел из дома, значит, дом непростой.

– Или хозяйка.

– Или хозяйка, – он потёр колено. – А этого ты, значит, взял.

– На испытании.

– Он тебя продаст.

– Он сам так и заявил. Поэтому я дал ему что продавать. Манжета узнает, что мы едем одиннадцатого. Мы едем девятого.

– А если манжета не дурак?

– Тогда он узнает, что мы считаем его дураком. Тоже сведение.

Бор хмыкнул. Он не любит, когда я отвечаю складно: за двадцать шесть лет он наслушался складных ответов и знает им цену.

– По какой он книге записан?

– Ни по какой. Имя одно, фамилии нет.

– Вычеркнутый, – без удивления заключил Бор. – Их в городе сотни три. В восемьдесят шестом вычеркнули город, а людей вычеркнуть забыли. Они сюда и пришли, кто дошёл. Этого, видно, принесли.

Про Гельт я знал то, что знают все: был город на востоке, был Соляной бунт, города на картах больше нет. Мне тогда было двенадцать, и взрослые при нас об этом не говорили. Что вычеркнутые живут в Ортене без имён по книгам и что стража знает их число с точностью до сотни, я слышал впервые.

– Это мешает?

– Мне нет, – он поднялся. – Мешает, что он ест в нашей кухне, а ночью ел бы из кассы, не будь там бумаги для мух. Ты его нанял, ты и смотри. Я тоже посмотрю.

Больше Бор ничего не добавил. Он подошёл к доске, постоял перед ней и вернулся к камину. Я снял обрезок с номером двести семнадцать и перевесил на гвоздь правее, под «ОПАСНОЕ». Бор не повернул головы, и это было хуже любого слова.

День мы разделили так. Никс к полудню идёт в «Три петли» за своими двумя арками. Бор идёт туда же на четверть колокола раньше и садится напротив: у него там, оказывается, тоже есть кружка. После этого он заглянет в околоток и спросит про Щегла – тихо, у тех, кто должен ему услугу. Адель с утра ушла «читать»; куда, она не объяснила, но надела шляпу, которую надевает, когда не хочет, чтобы её узнавали, и по которой её узнаёт вся улица.

Мне оставалась госпожа Морн.

* * *

Нижний мост соединяет приличный берег с красильной слободой, и селятся у него те, кому чистая сторона уже не по деньгам, а красильщики ещё не по гордости. Дом я нашёл по запаху. Внизу была красильня: в открытых воротах стояли чаны, над чанами пар, и вода в канаве текла тремя полосами, синей, бурой и жёлтой. Я вспомнил серое платье с тёмными швами. Перекрасить здесь стоило, должно быть, дешевле, чем отдать прачке.

Комната была на втором этаже, одна, с окном на реку. Кровать, застеленная без складки. Стол, на нём стопка деловых писем и рядом вторая, такая же, но другим почерком: она брала переписку. Два стула. Шкаф. И письменное бюро у окна.

Оно было из другой жизни. Ореховое, на тонких ногах, с откидной доской и рядом ящичков под ней, с латунными накладками, которые кто-то чистил каждую неделю. В этой комнате оно стояло, как стоит в ломбарде чужое фамильное серебро.

Госпожа Морн не предложила мне сесть. Она стояла между мной и бюро, с четырьмя арками в руке, приготовленными заранее.

– Вы пришли за остатком.

– И за ним, – я взял деньги и выписал расписку на подоконнике. – Госпожа Морн, кто такой Щегол?

Она не изменилась в лице. Только рука с распиской пошла вниз медленнее, чем нужно.

– Я не знаю этого имени.

– Молодой человек из артели «Тихие руки». Две недели назад вы заплатили ему пять арок, чтобы он вошёл на Тихую Мызу и вынес одну вещь. Он обещал вернуться через три дня.

– Он обещал через три, – ответила она после долгой паузы. – Я ждала десять. Потом пошла к ним, и какой-то человек с бородой, как мох, объявил мне, что риск вошёл в цену и чтобы я больше не приходила.

– И вы пошли к нам.

– Да, к вам.

– И не сказали.

– Вы бы отказались.

– Я бы назвал другую цену.

– У меня нет другой цены, господин Вельд, – она произнесла это без жалобы, как сообщают остаток на счёте. – Двадцать арок – это то, что осталось от приданого. Четыре, которые вы сейчас взяли, я заняла у хозяина красильни под переписку до весны. Тридцать, которые я вам должна по исполнении, у меня появятся только в одном случае. Вы понимаете в каком.

– Если по вашему мужу сведут расчёт до двадцать шестого.

Что мы докопались и до этого, её не удивило: вчера она вписала в мой реестр слова «до закрытия весовой» и, похоже, понимала, что делает.

– Тогда давайте заново. Вчера вы рассказали мне то, за что не стыдно. Теперь остальное. Что вы велели Щеглу вынести?

– Я не знала что. Я сказала: то, к чему привязан мой муж. Он засмеялся и ответил, что в чужом доме привязанное найти легче всего, оно лежит отдельно, – она помолчала. – Он был очень в себе уверен. Мне это понравилось. Я подумала: вот человек, который не будет меня ни о чём спрашивать.

– Он что-нибудь рассказал, прежде чем уйти? Как собирается входить, с какой стороны?

– Сказал, что мельницы – это хорошо, потому что шумят. И что войдёт с воды.

С воды. Я запомнил.

– Теперь дом. Кто там живёт, кроме вашей сестры?

– Управляющий, Гуннар Стиг. Отец нанял его лет девять назад, из отставных солдат. Он хромает и никому не верит. Экономка, Грета Лунд, она в доме дольше, чем я на свете. Её сын при мельницах. Ещё работники, но те ночуют в слободе.

– А сторожа?

– При отце было двое. Сколько теперь, не знаю. Когда я приезжала, у ворот стояли четверо, и один держал собаку, – она показала рукой себе по пояс. – Плёсский волкодав. Раньше у нас таких не держали, отец говорил, что мельнице довольно замка и доброй славы.

– Защита на доме есть? Контуры, сторожки?

– Домовой расчётчик приходил из Вязеля дважды в год, мэтр Квист. Тихий человек, боится мышей. Что он там чертил, я не вникала.

– Подвалы есть?

Она задумалась, и в первый раз за два разговора я увидел, что она вспоминает не обиду, а дом.

– Под мельницей два. Верхний – под мешки и под инструмент, туда ходили все. Нижний отец запирал сам и ключ носил при себе. Говорил, там сыро и кладка старая, старше мельниц. Мы с Катриной в детстве считали, что он прячет там вино.

– А что он там прятал?

– Я ни разу не спросила, – ответила госпожа Морн. – Тогда мне казалось, что это неважно.

Четверо у ворот вместо двоих, собака, которой прежде не держали, и подвал, который старше мельниц. Щегол собирался войти с воды, то есть как раз оттуда.

– Кто знал, что вы пойдёте к нам?

– Никто не знал.

– Хозяйка? Хозяин красильни? Кто-нибудь, кому вы показывали письмо?

– Я никому его не показывала. Вы первый, – она нахмурилась. – Почему вы спрашиваете?

– Потому что за два дня до вашего прихода человек заплатил четыре арки, чтобы узнать, что вы мне закажете.

Вот тут она села. На край кровати, прямо, сложив руки на коленях. Брачный браслет съехал на запястье, и она его поправила.

– Я три дня ходила мимо вашей двери. Туда и обратно, по другой стороне улицы. Смотрела на вывеску. Я не могла решить, что глупее: поверить письму или не поверить.

Человеку, который следит, трёх дней хватило бы с избытком.

– Можно посмотреть бюро?

Она встала и отошла к окну.

Замок на ящике был маленький, тесской работы, как говорят у нас про всё, что сделано тоньше обычного. Вокруг скважины ни одной царапины. Я попросил ключ; она сняла шнурок через голову и подала мне, не выпуская конца. Ящик выдвинулся легко. Внутри лежали брачное свидетельство, пачка писем, перевязанная тесьмой, и расписка гробовщика из Вязеля на дубовый гроб с латунными ручками, оплаченный и, как теперь выяснялось, ненужный.

В дальнем левом углу, там, где дно сходилось со стенкой, было серо. Я провёл пальцем. Песок, совсем немного, меньше щепоти.

– Я вытирала дважды, – госпожа Морн стояла у меня за спиной. – Он опять там.

Я сунул руку глубже, до задней стенки. В ящике было холоднее, чем в комнате, как бывает в погребе, только суше. У самой стенки пальцы на миг перестали чувствовать дерево. Они не онемели: под ними просто ничего не оказалось, ни доски, ни воздуха, а потом доска вернулась.

Руку я вынул, наверное, быстрее, чем следовало.

– Что там? – спросила она.

– Задняя стенка. Целая. Без щелей.

Это была правда. Остальное я решил сначала обдумать сам. С таким ощущением в пальцах я был знаком. Оно приходило ко мне раза четыре за десять лет, и каждый раз в старых местах, возле камней, к которым маги не знали, как подступиться. Я называл это лёгкой рукой и не рассказывал о ней никому, потому что искатель с таким даром стоит дороже, пока не объясняет, в чём она состоит.

В ореховом бюро, в наёмной комнате над красильней, ей делать было нечего.

– Он подарил вам его на Мызе. Оно там стояло до того?

– Оно там было всегда. В отцовской конторе, внизу, у мельничной стены. Юлиан выпросил его у отца, когда мы уезжали. Сказал, что мне нужно где-то держать его счета, – она почти улыбнулась. – Счета я и держала.

Бюро из дома на Мызе, из комнаты у мельничной стены. Письмо на бумаге из полевой книжки. Морской песок. Я сложил это в один столбик и не стал подводить черту: слагаемых пока было меньше, чем неизвестных.

– Вчера у двери вы хотели что-то передать. И передумали.

Госпожа Морн смотрела на реку. Мимо моста тянули баржу с тюками, и бурлаки шли по колено в синей воде.

– Узнайте у него, за что он просит прощения. Он пишет: «Прости за всё». Список длинный, господин Вельд. Я шесть лет вела его дела и семь лет плачу его долги. Я хочу знать, какой пункт он имеет в виду.

– А если он скажет – все?

– Тогда это не он. Юлиан никогда не признавал больше одного пункта за раз.

Я вернул ей ключ. На лестнице пахло квасцами и мокрой шерстью, и красильщик внизу, увидев меня, отвернулся с видом человека, который ничего не видел и за это уже получил.

Домой я шёл через Арочную площадь. Под Третьей аркой, как всегда в дождь, стояли извозчики и торговка с жаровней. Арка была серая, пустая, сквозь неё виднелась ратуша. Я прошёл под ней, как проходил тысячу раз, и только на той стороне заметил, что держу правую руку в кармане, сжатую в кулак.

* * *

На Старых Весах мясник Крамп выставил на крыльцо таз с костями и провожал меня взглядом до самой двери. У него опять что-то пропало. Я сделал вид, что считаю ворон.

Колокольчик был на месте, развязанный. В приёмной никого: Бор и Никс ещё не вернулись из «Трёх петель», кабинет заперт. Из шкафа доносилось ровное сопение.

Карточку я увидел, когда закрывал дверь. Она лежала на полу, у самого порога: кто-то просунул её в щель, пока дом был пуст. Плотная бумага с тиснёным краем, какую заказывают люди, продающие дорогое немногим.

«Корнелис Хоббе. Древности и редкости. Набережная Стекольщиков, четыре».

Ниже, от руки, очень мелко и очень чисто:

«Господин Вельд! Буду рад видеть Вас сегодня до шестого колокола по делу, которое Вы взяли вчера утром. Полагаю, мы можем избавить друг друга от лишних расходов. Вашему новому сотруднику мои извинения: я не предполагал, что он задержится».

Я прочёл это стоя, в мокром плаще.

Никс получил свои две арки от человека с манжетой час назад, самое большее. Вернуться и доложить он ещё не успел. А тот, кто писал карточку, уже знал, что Никс остался у нас.

Значит, одиннадцатое число мы продали тому, кто и так читал нас с листа.