Читать книгу "Украсть покойника"

Глава 3

Идти на набережную Стекольщиков одному и вслепую я не собирался. До шестого колокола оставалось время, и я потратил его на то, чтобы узнать, сколько именно про нас известно.

Бор и Никс вернулись порознь, как уходили. Первым пришёл Никс, сияющий, и выложил на мой стол арку с таким видом, будто отрывал от сердца.

– Взял и не поморщился, – сообщил он. – Я ему: одиннадцатого. Он: «Хорошо». Я ему формулировку, слово в слово. Он записал, отсчитал две и ушёл. Даже не спросил, как я вошёл. Мне обидно, между прочим.

– Про то, что ты у нас остался, он знал?

Никс моргнул.

– Откуда ему знать?

Я показал ему карточку. Он прочёл её дважды, шевеля губами, и на словах «не предполагал, что он задержится» сияние с него сошло.

– Это не он писал. У манжеты буквы круглые, я видел, как он записывает. А тут острые.

– Писал хозяин манжеты. Ты разговаривал с писарем.

– Ну и откуда хозяин…

– Мальчишка, – донеслось от двери.

Бор вошёл, стряхнул плащ и повесил его на гвоздь, не торопясь. Кружку в «Трёх петлях» он, судя по лицу, получил.

– Через улицу, у водовозной колоды. Лет двенадцати, в картузе. Сидел, пока эти двое говорили, а как манжета вышел, сорвался и побежал. Не за манжетой, а вперёд него. И ещё один такой же с утра торчит против нашего крыльца, с лотком. На лотке шнурки. За полдня он не продал ни одного.

– Рассыльные, значит.

– Двое, а то и трое. За нами смотрят с тех пор, как она вошла. Может, раньше.

Никс покраснел, чего я от него не ждал.

– Я ночью проверял улицу. Никого не было.

– Ночью их и не было. Ночью был ты.

Я убрал арку в ящик стола. Одиннадцатое число мы, выходит, продали человеку, который видел в окно, как мы его придумываем. Плохо было не это. Плохо было, что выезд девятого он увидит так же.

– Что в околотке?

– Про Щегла в книгах пусто. А вот бумага одна есть. Дней десять назад в Нижний околоток пришёл запрос из Вязеля, от тамошнего пристава. Пишет не от себя: его попросил управляющий Тихой Мызы, Стиг. Спрашивает, не числится ли в Ортене пропавшим молодой человек, роста среднего, волос светлый, на левой руке нет мизинца.

– Щегол, – голос у Никса сел. – Мизинец ему дверью отбило, в Тессе.

– Запрос без объяснений. Ни «задержан», ни «найден мёртвым». Просто: не ваш ли.

– И что это значит?

– Так спрашивают, когда нашли чужого и не знают, что с ним делать, – ответил Бор. – Мёртвого он бы сдал приставу и забыл. Живого вора сдал бы тем более. А он ищет, чей.

Никс смотрел на него так, словно Бор был последней дверью в длинном коридоре.

– Значит, живой?

– Значит, десять дней назад управляющий не знал, как о нём написать. Больше я из бумаги не вытяну, – Бор сел. – И не смотри на меня так. Я не гадалка.

Но я видел, что Никс уже решил. Отговаривать его не было ни времени, ни смысла.

До меняльного ряда от нас десять минут, если не обходить лужи. Мальчишка с лотком проводил меня до угла и там передал, как эстафету, тощему парню с пустой корзиной. Я не стал от них прятаться. Человек, который умеет ждать, должен видеть, что я иду именно туда, куда он звал, только не сразу.

Меняла взял свою створку и назвал имя, не поднимая глаз от весов.

– Векселя Морна скупал переписчик Варр, семь лет назад, по тридцать петель за створку долга. Тогда все думали, что покойник пустой, и отдавали с радостью. Варр берёт не себе. Он пишет для антиквара с набережной Стекольщиков.

– Сколько там всего?

– По номиналу сто двадцать арок. С ростом за семь лет – под сто восемьдесят.

– И он ни разу их не предъявил?

– Ни разу, – меняла наконец посмотрел на меня. – Я двадцать лет сижу на этом месте, господин Вельд. Чтобы человек купил долг и семь лет на него не дышал, такого я не видел. Либо он святой, либо этот долг ему нужен не для денег.

В святых я верю примерно так же, как в честных менял. Я поблагодарил и пошёл на набережную.

* * *

Дом номер четыре стоял третьим от моста, узкий, в два окна, с витриной, в которой не было ничего, кроме одного камня на чёрном бархате. Камень был с кулак, серый, с куском резьбы: половина листа и что-то вроде когтя. Ни цены, ни подписи. Лавки, которым нужны покупатели с улицы, выставляют товар иначе.

Колокольчика на двери не оказалось. Вместо него где-то в глубине стукнула деревянная колотушка, глухо, один раз.

Внутри было тихо так, как бывает только в помещениях, где много сукна. Сукном были обиты полки, выстланы ящики, затянут прилавок. По стенам стояли шкафы с плоскими выдвижными лотками, какие держат для монет, и на каждом белела бирка острым мелким почерком. На полках повыше лежали камни: куски карнизов, обломки плит, угол чего-то, что могло быть ступенью. Старые камни, настоящие. Я десять лет выносил такие из-под земли и знаю, как выглядит обтёсанное тысячу лет назад.

И часы. Их было штук восемь, напольных, каминных, одни корабельные в медном кожухе. Все стояли. Стрелки на каждых показывали своё.

У окна, за конторкой, писал сухой человек лет пятидесяти. Правая манжета у него была чёрной до пуговицы. Он посмотрел на меня без любопытства, макнул перо и продолжил.

– Господин Вельд! Я уже начал думать, что вы обиделись.

Хозяин вышел из-за портьеры в глубине лавки, вытирая руки полотенцем. Он был круглый, невысокий, лет шестидесяти, с розовой лысиной и пальцами часовщика, длинными и чистыми. Домашняя куртка, мягкие туфли. Так выглядят добрые дядюшки в пьесах, которые ставят на Арочной площади к празднику, и я сразу подобрался: в жизни я таких дядюшек встречал двоих, и оба взяли с меня больше, чем я собирался отдать.

– Я насчитал ваших мальчишек. Вышло трое.

– Четверо. Четвёртый на крыше у мясника, у него лучший вид на ваш двор, – он улыбнулся, не смущаясь. – Не сердитесь. Это не слежка, это нетерпение. Я жду семь лет, и последние недели даются мне труднее всех остальных. Садитесь. Симон, чаю.

Писарь с манжетой встал и вышел за портьеру. Я сел в кресло у прилавка. Оно было низкое и глубокое, из тех, откуда трудно быстро встать.

– Часы стоят нарочно? – спросил я.

– Заметили. Нет, не нарочно. Они встали сами, в разные годы. Каждые – рядом с вещью, которую я потом продал. Я держу их из благодарности: они честнее любого эксперта, – он опустился на табурет напротив и сложил руки на животе. – Но вы ведь пришли не за часами. Вы пришли узнать, чего я хочу, и я отвечу сразу, чтобы не тратить ваш день. Я хочу бронзовую вещицу с Тихой Мызы. Вот такую, – он раздвинул пальцы на ширину ладони. – Старая работа, очень старая. По виду – дверная щеколда. Землемер Морн нашёл её семь лет назад в каменной нише под мельничным подвалом и предложил мне.

– Именно вам?

– Мне, как посреднику. У меня был покупатель, мы ударили по рукам, Морн получил задаток. Сорок арок, между прочим. Он их истратил в неделю, он был из тех, у кого деньги не ночуют. А потом он поехал за вещью и, как говорят, утонул, – Хоббе развёл руками. – Я остался без вещи, без задатка и с покупателем, которому пришлось объяснять, что товар лежит под мельницей, а мельник спускает собак.

– И вы скупили его векселя.

– Скупил. Вы и это успели? Хорошо. Да, скупил, по тридцать петель за створку. Не затем, чтобы душить вдову, упаси Мера. Я ей ни разу не напомнил, можете спросить. Мне нужно было право. Кто держит долги покойного, тот первый в очереди на его имущество, а найденное им на земле тестя – вопрос спорный, и я хотел, чтобы спорить могли только со мной.

Писарь принёс чай в двух чашках без блюдец и вернулся к конторке. Чай был хороший. Я отпил и поставил чашку на сукно.

– Тогда зачем вам я? У вас право, деньги и четверо мальчишек.

– Затем, что права у меня останется на восемнадцать дней, – он перестал улыбаться. – Двадцать шестого Морна спишут. Его имущество разделят храм и корона. На Мызу приедут описывать: мерный отец, коронный оценщик, а с ними, если кладка под мельницей и вправду такая старая, как я думаю, пристав Палаты Сводов.

Они найдут нишу. Вещь уйдёт в коронное хранилище, в ящик с номером, и больше её никто никогда не увидит. Ни я, ни мой покупатель, ни сестра, которая сейчас сидит на ней, как наседка. Усадьбу при этом отберут: за сокрытие древнего у нас не штрафуют, господин Вельд, у нас забирают землю.

Этого госпожа Морн мне не говорила. Возможно, и сама не знала.

– Сестра это понимает?

– Катрина Орвик понимает больше, чем обе столицы. Я писал ей трижды. Предлагал цену, предлагал тайну, предлагал выкупить и снести нишу так, что ни один пристав не найдёт. Она не ответила. В четвёртый раз я приехал сам, и меня не пустили дальше ворот, – он вздохнул. – Она не продаст. У неё там не вещь. У неё там человек.

– Вы знаете про оттиск.

– Я знаю, что на щеколде что-то держится. Что вдова получила некий знак и забегала. Что она сперва наняла вора, а когда вор пропал, пошла к вам. Вора, к слову, я ей не подсовывал. Я только заплатил артели, чтобы мне сообщили, когда он вернётся и с чем. Он пропал, и мне отдали половину.

– А за то, чтобы его не искали, вы тоже платили?

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, как смотрят на ученика, который ответил лучше, чем ждали.

– Нет. Этого я не покупал. Если старшина артели не ищет своего человека, спросите старшину. Я плачу за сведения, господин Вельд, а не за молчание: молчание дороже и хуже хранится.

Я ему поверил – не целиком, но в этой одной фразе.

Хоббе подался вперёд, насколько позволял живот.

– Теперь предложение. Вы взяли поручение за пятьдесят арок. Я дам сто. Вы привозите щеколду мне. Не вдове – мне.

– У меня договор.

– Знаю. «Украсть мужа и доставить заказчице». Прекрасная формулировка, я оценил. А теперь подумайте, что заказчица сделает с мужем, когда вы его доставите. Она понесёт его в весовую. Вы видели, как сводят расчёт по оттиску?

– Не доводилось.

– Я видел. Мерный отец кладёт привязь на левую чашу, читает, что положено, и бьёт молотком. Вещь должна быть разрушена, иначе запись не имеет силы: так написано в их уставе, статья о нерассчитанных. Горшок, кольцо, дверная ручка – неважно. Молоток у них медный, на длинной рукояти, – он показал. – К вечеру двадцать шестого бронза, которой больше тысячи лет и равной которой нет ни в одном собрании, станет ломом. А вдова получит свою запись и свои триста арок.

– Какие триста?

Он поднял брови.

– Она вам и этого не сказала? Впрочем, она никому не говорит. Товарищество взаимного страхования «Якорь», контора у Нижнего моста, в двух шагах от её красильни. Морн застраховал жизнь за год до смерти. Занял, чтобы внести первый взнос, это на него похоже. Триста арок по предъявлении тела либо расчётной записи. Тела нет. Записи нет. «Якорь» семь лет вежливо разводит руками, а двадцать шестого разведёт в последний раз: списанный не считается умершим, списанный считается выбывшим, и по нему не платят.

Вот они, тридцать арок по исполнении. И ещё двести семьдесят сверху, о которых я не спросил, потому что не знал, что спрашивать. Версия, которую мы вчера сложили у камина, оказалась верной, только бедной. Долги были полбеды: вдове нужно было на что-то жить.

– Вы много про неё знаете.

– Я ей не враг. Запомните это, пожалуйста, это правда. Я хочу, чтобы она получила свои деньги, а я – свою вещь. Это возможно. Привезите щеколду сюда. Я знаю, как снять с неё то, что на ней держится, и пересадить на другую привязь, попроще. Есть способ, старый, сводознатцы им пользовались. Вдова понесёт в храм медную пуговицу, мерный отец разобьёт её, «Якорь» заплатит. В тот же день я сожгу при ней векселя. Сто восемьдесят арок, господин Вельд. Она выйдет из весовой свободной и с деньгами, вы получите сто от меня и тридцать от неё, покойник получит покой. Плохо будет одной Катрине Орвик, но ей несладко при любом раскладе.

Он изложил это ровно, без нажима, и мне захотелось согласиться. Счёт сходился. Каждый получал своё, даже покойник. За десять лет я заключил много сделок и знаю признак: когда счёт сходится так гладко, в нём не хватает строки.

– Способ пересадить оттиск. Вы его видели в деле?

– Читал описание.

– Чьё описание?

– Одного сведущего человека.

– А если не выйдет? Если то, что держится на щеколде, не пересаживается или гибнет по дороге?

Хоббе помедлил. Впервые за разговор.

– Тогда вдова останется без записи. Векселя я сожгу всё равно. Это я могу обещать.

– А человек?

– Какой человек?

– Тот, что на щеколде.

– Господин Вельд, – он наклонил голову набок. – Он умер семь лет назад.

Вчера утром я ответил бы так же и теми же словами. С тех пор я прочёл письмо на бумаге в клетку, подержал руку в ящике орехового бюро и выслушал женщину, которая хотела знать, за какой пункт перед ней извиняются. Умерший семь лет назад землемер за сутки успел испортить мне простую арифметику.

– У меня договор, – повторил я. – Записан дословно и прочитан вслух. Я привезу заказчице то, что она заказала, а что она с этим сделает, решит она.

– Даже если она понесёт его под молоток?

– Предупрежу её про молоток. Дальше её дело.

Хоббе долго смотрел на меня. Потом кивнул и поднялся – легко, не то что я из его кресла.

– Жаль. Тогда мы друг другу помешаем, и это обойдётся дороже нам обоим. Я поеду в Вязель сам. Не сразу, но поеду. Людей я возьму таких, какие там понадобятся, – он проводил меня до двери и уже на пороге добавил, без всякой угрозы, почти ласково: – Вы похожи на брата. Он тоже сперва говорил «договор». Только он брал мои деньги, а потом всё равно делал по-своему. Вы, я вижу, честнее. Это обходится дороже.

– Вы его знали?

– Я знал всех, кто копал. Он был лучшим покупателем, какой у меня был, и худшим продавцом, – Хоббе придержал дверь. – Покупателей я не называю, господин Вельд. Ни тогдашнего, ни нынешнего. Но раз уж вы не взяли мои сто арок, возьмите даром один совет. Когда увидите щеколду, не трогайте её голой рукой.

– Почему же?

– Морн тронул.

Колотушка стукнула у меня за спиной, глухо, один раз.

* * *

Мне нужна была Адель, и немедленно. Слово «ниша» Хоббе произнёс так, как говорят «сейф»: не объясняя. Я за десять лет видел в старых местах всякое, включая каменные ящики в стенах, пустые и никому не понятные, но ни разу не слышал, чтобы в таком ящике что-то запиралось на щеколду.

Где её искать, я вычислил по дороге. «Вестник кафедры» лежит только в библиотеке Академии. В библиотеку её не пускают. Значит, том кто-то вынес, а читать его она будет там, где его в случае чего можно быстро вернуть: под самой стеной.

Академия стоит на холме над Соймой, и с набережной к ней ведёт лестница в двести с чем-то ступеней. Я поднимался по ней дважды в жизни, оба раза с чужими находками на оценку, и оба раза мне отвечали, что это не представляет интереса. Мальчишка с корзиной отстал на середине. Видимо, наверх ему не платили.

Западное крыло я увидел раньше, чем ворота. Его трудно не увидеть: три этажа серого камня, стрельчатые окна, а там, где положено быть углу, – леса, обтянутые парусиной. Ветер отдувал парусину, и под ней было видно, на чём она держится.

Я остановился.

За десять лет я насмотрелся на разрушенные стены. Я знаю, как выглядит кладка после пороха, подкопа, оползня и после того, как неумелый расчётчик пытался «подвинуть» плиту. Во всех этих случаях камень ломается: трещины идут веером, кромки крошатся, вокруг на двадцать шагов лежит щебень.

Здесь ничего не ломалось. Угол был срезан. От карниза до земли шла ровная вогнутая поверхность, гладкая, как внутренность чаши, и на срезе виднелось всё, чем начинён дом: балки, перерезанные поперёк, половина камина, полка с книгами, от которых остались корешки. Ни одной трещины. Ни одного камня на земле. Как будто кто-то вынул из здания ложкой кусок размером с амбар и унёс с собой.

«После которого у западного крыла не стало угла». Я всё это время думал, что так говорят из вежливости.

Адель я нашёл за оградой ботанического сада, на скамье под облетевшей липой. Шляпа с широкими полями была надвинута до очков, на коленях лежал толстый том в казённом переплёте, и она писала в тетрадь, не глядя на страницу, с той скоростью, с какой другие люди крадут. Рядом, спиной к ней и лицом к дорожке, стояла полная молодая женщина в сером библиотечном халате и держала бельевую корзину. Она увидела меня первой и побелела.

– Это ко мне, – Адель не подняла головы. – Рик, это Ида Соррен. Ида, это мой совладелец. Он не опасен, он считает деньги.

– Очень приятно, – прошептала Ида Соррен. – Адель, у нас осталось четверть колокола. К шестому приходит хранитель.

– Я почти всё, – Адель наконец посмотрела на меня. – Смотритель маяка подтверждается: три года два месяца, распад по обычной кривой. Но в том же томе есть указатель статей за десять лет. И в указателе значится работа, которой нет на полке.

Она перевернула том ко мне и ткнула пальцем в строку.

«Марроу С. О заякоренных оттисках вблизи незапертой фурнитуры. Сообщение второе. Изъято распоряжением ректората, 1096».

– Ида проверила, – Адель отчеркнула строку ногтем. – Карточка в ящике есть. Тома на полке нет. В соседнем томе на этом месте вырезаны листы.

– Бритвой, – прошептала Ида. – По самому корешку. Я служу четыре года и ни разу не видела, чтобы из фонда резали. Списывают – да. Прячут в закрытое хранение – да. А резать…

– «Незапертая фурнитура», – переспросил я. – Это что?

– Бронзовые части сводных конструкций. Накладки, ключи, щеколды, – Адель говорила быстро, как всегда, когда думает вслух. – В обычных руинах их нет: либо сняты ещё в древности, либо стоят на месте так, что не сдвинешь. «Незапертая» – значит, такая, которую кто-то сдвинул. А «заякоренный оттиск» – это оттиск, который держится не на остаточной мере, а на самой вещи. Понимаешь? Не эхо. Якорь. Если Марроу описал такой случай, значит, семь лет возможны. Значит, я вчера сказала клиентке неправду.

– Ты объяснила, что этого не допускает современная теория.

– Я выдвинула это как довод, – она сняла очки. – А это было незнание. Я не знала, что такая работа существует. Её убрали до того, как я дошла до третьего курса.

– Кто такой Марроу?

– Сет Марроу. Сводознатец, не из Академии, вольный. Он публиковался у нас по приглашению, раза три. Потом пропал, – она помедлила. – Он работал с Гаем. Гай писал о нём: «мои вторые глаза».

Имя мне ничего не говорило. В те годы я старался не знать, с кем работает прежний владелец, и преуспел.

– Щеколда. Я только что от человека, который семь лет хочет купить с Тихой Мызы бронзовую дверную щеколду. Землемер Морн нашёл её в каменной нише под мельничным подвалом. И умер, когда за ней поехал.

Адель встала. Том съехал у неё с колен, и Ида Соррен поймала его корзиной с ловкостью, которая выдавала долгую практику.

– В нише. В сводной нише. Замкнутый каменный объём без известного назначения, их описано одиннадцать на весь Хальвен. Рик. Закрытый объём.

– Я понял.

– Ящик бюро – закрытый объём. Письмо появилось в закрытом объёме. Бюро стояло…

– У мельничной стены. Над подвалом.

Мы смотрели друг на друга. У неё на носу осталась красная полоска от очков, и глаза были такие, какие я видел у искателей, когда лопата впервые стучит о камень.

– Адъюнкт Рейн.

Голос был негромкий и шёл с дорожки. Ида Соррен тихо ахнула и прижала корзину к животу.

Человек, который к нам подошёл, был высок, сух и сед, в чёрной мантии с серой каймой, какую носят магистры. Он держал под мышкой стопку студенческих тетрадей и шёл, по всему судя, с лекции. Лицо у него было усталое и умное. Я таких лиц побаиваюсь: их обладатели редко ошибаются и никогда этого не скрывают.

– Бывший адъюнкт, – поправил он сам себя. – Простите. Привычка.

– Магистр Вейль, – представила Адель.

Шляпу она сняла. Не знаю зачем; может быть, чтобы не казалось, будто прячется.

– Вам запрещено пользоваться фондами Академии.

– Я не пользуюсь фондами. Я сижу на городской скамье.

– С сорок первым томом «Вестника» в корзине у госпожи Соррен, – он перевёл взгляд на Иду, и та стала ещё меньше. – Госпожа Соррен, вынос книг из читального зала без записи – это увольнение. Вы это знаете.

– С записью, – вмешался я.

Он посмотрел на меня впервые.

– Бюро невозможных поручений, улица Старых Весов. Рик Вельд, – я вынул из кармана книжку расписок, которую ношу с собой, как другие носят платок. – Госпожа Соррен исполняет наш заказ: справка из открытого фонда, полстворки за лист. По уставу вашей библиотеки любой горожанин вправе заказать выписку за плату. Мы заказали. Вот расписка, сейчас допишу число листов. Сколько, Адель?

– Шесть, если с указателем.

– Шесть листов, три створки, – я оторвал расписку и подал Иде вместе с деньгами. – Выписка делалась на свежем воздухе по просьбе заказчика. У заказчика слабая грудь, в читальном зале ему душно.

Ида Соррен взяла три створки двумя пальцами, как берут горячее.

Магистр Вейль прочёл расписку через её плечо. Угол рта у него дёрнулся; я не понял, вверх или вниз.

– Вельд. Родственник?

– Совладелец Бюро.

– Понятно, – он вернул взгляд Адель. – Значит, вот где вы теперь. Я слышал, но не верил. Контора по розыску собак.

– Собаку мы не взяли, – Адель не отвела глаз. – Она нашлась сама.

Он не улыбнулся.

– Рейн. Я подписал ваше исключение и подпишу снова, если меня спросят. Не потому, что вы были неправы в выкладках. Я их читал. Они безупречны, как всё, что вы делали. Вы поставили опыт на несущей стене жилого крыла. Ночью. Одна. Без страхующего расчёта, без второго человека, без записки на кафедре. За стеной спали сорок студентов.

– Никто не пострадал.

– Никто не пострадал, потому что то, что вы вызвали, взяло угол с библиотекой, а не угол со спальнями. Вы этим управляли?

Адель молчала.

– Вы знали заранее, какой объём оно возьмёт?

– Не знала.

– Вы знаете сейчас, куда он делся?

– Нет, – голос у неё стал совсем тихим. – Но он не разрушен. Вы сами видели срез. Там нет обломков. Там был песок и…

– Я видел срез. Я год хожу мимо него каждое утро, – магистр переложил тетради под другую руку. – Именно это меня и пугает, Рейн. Меня пугает, а вас нет. Вот и вся разница между нами, и она не в вашу пользу. Теория у вас, может быть, верная. Я допускаю. Но человек, который проверяет верную теорию на спящих людях, мне на кафедре не нужен.

Он кивнул Иде, скользнул взглядом по моей книжке расписок и пошёл дальше по дорожке, к воротам. Мантия у него на спине была вытерта до блеска.

Ида Соррен перевела дух только тогда, когда он скрылся за воротами.

– Он не донесёт, – Ида всё ещё смотрела ему вслед. – Он ни на кого ещё не донёс. Адель, я побегу, хранитель…

– Беги. Спасибо.

– Три створки я тебе верну.

– Не надо, – опередил я Адель. – Они проведены по книге. Вернёте – мне придётся объяснять Весовой палате, откуда приход.

Она убежала, прижимая корзину. Адель надела шляпу, потом сняла и снова нахлобучила.

– Он прав.

– В чём же?

– В том, что я не знала объёма. Я рассчитала всё, кроме того, чего не могла рассчитать, и решила, что это неважно, – она смотрела на парусину, хлопавшую на ветру. – Мне было двадцать шесть. Я три года писала докладные о том, что Первый закон неполон, и мне отвечали, что я переутомилась. Я хотела, чтобы утром они вышли и увидели. Они вышли и увидели.

Я промолчал. Я стоял и думал про чашу в стене, про полку с перерезанными корешками и про то, что женщина, которая это сделала, три месяца кладёт мушиную бумагу на наш чёрный ход, а я ругаю её за счёт на четыре арки.

– Идём. Двести ступеней вниз, и по дороге ты мне расскажешь всё, что известно про ниши.

* * *

Известно было мало. Одиннадцать каменных ящиков в стенах и под полами старых построек, от локтя до сажени в поперечнике. Крышка либо дверца, пригнанная так, что нож не входит. Внутри пусто. Академия записала их в «сооружения неясного назначения» и потеряла интерес двести лет назад.

– Но если у ниши была щеколда, – говорила Адель, перепрыгивая через ступеньку. – Значит, её запирали. А запирают то, что может открыться. Ящик в стене не открывается сам. Открывается то, у чего есть вторая сторона.

– Какая вторая сторона у ящика в стене?

– Не знаю, – она не заметила, что призналась. – Мне надо видеть. Положить иглу, снять размеры, посмотреть, что вокруг. Я еду с вами.

– Нет, не едешь.

– Рик, послушай.

– Ты не ездишь верхом. Три дня в повозке по Плёсскому тракту в Десятом месяце, потом дом с четырьмя сторожами и волкодавом, из которого не вышел лучший вор в городе. За нами смотрят четверо мальчишек, и человек, который их нанял, сам поедет в Вязель с людьми, «какие там понадобятся». Ты нужна мне здесь. Кто-то должен найти, что вырезали из сорок первого тома.

– Вырезанное лежит в ректорском сейфе или в печке. Я не найду его ни здесь, ни там. А без меня вы не увидите, что красть.

– Мы увидим бронзовую щеколду с ладонь.

– Вы увидите бронзу. Что на ней держится, как оно привязано и что будет, если её сдвинуть, увижу только я. Морн её сдвинул.

Она встала на площадке, где лестница делает поворот, и мне пришлось остановиться тоже. Внизу лежал город: серые крыши, Сойма, три моста, и где-то между ними наша улица, которую отсюда не разобрать.

– Ты не хочешь, чтобы я ехала, не поэтому. Повозка, волкодав – это ты перечисляешь, когда уже решил. Настоящая причина одна, и ты её не назвал.

– Опять считаешь мои слова?

– Сегодня утром ты ходил к клиентке и трогал ящик. Ты вернулся и доложил Бору: песок в углу, ящик целый. Больше ничего. А правую руку ты с тех пор держишь в кармане. Я это заметила час назад, когда ты доставал расписки левой.

Я вынул руку из кармана. Она была как рука: пять пальцев, шрам у большого от старой верёвки.

– Замёрз, – я пошевелил пальцами.

– В бюро?

– На улице. Десятый месяц.

Адель смотрела на меня через очки, и я знал, что она складывает: ящик, руку, «ничего интересного» одиннадцать раз. Вычислять она умеет лучше всех, кого я встречал. К счастью, ей пока не хватало слагаемых, как и мне.

– Хорошо. Замёрз. Тогда остаётся повозка и волкодав. Повозку я вытерплю. С волкодавом пусть разбирается тот, кто специалист.

Пятое правило. Она его выучила раньше, чем седьмое.

Я посчитал иначе. Хоббе советовал не трогать щеколду голой рукой, потому что Морн тронул. Он же уверял, что есть способ снять оттиск с привязи, которым пользовались сводознатцы, и читал описание, сделанное «сведущим человеком», а из библиотеки Академии бритвой вырезана статья сводознатца о заякоренных оттисках. Всё, что знал про эту щеколду хоть кто-нибудь, лежало теперь либо в лавке на набережной Стекольщиков, либо в голове женщины, стоявшей передо мной на лестнице.

И ещё одно. Если в том доме есть что-то, чего нельзя трогать, я хотел, чтобы рядом был человек, который увидит это раньше, чем я протяну руку.

– Плата за повозку пополам. Из твоей доли.

– У нас нет долей. У нас общий счёт и долг Соляной палате.

– Тогда из общего счёта. И ты берёшь соли столько, сколько унесёшь сама.

– Я унесу много, – пообещала Адель и пошла вниз.

Дома нас ждали Бор, Никс и котелок с похлёбкой, которую Никс сварил из того, что отыскал на кухне, а там нашлось больше, чем я думал. Я рассказал про Хоббе: сто арок, векселя, «Якорь», молоток, совет. Адель рассказала про Марроу и ниши. Бор выслушал, вытер ложку и спросил одно:

– Едем когда?

– Завтра на рассвете, как и собирались. Только не от Плёсской заставы и не почтовой каретой. Он знает и про девятое, и про заставу, и, скорее всего, уже заплатил кучеру. Никс, у артели есть люди на реке?

– На реке у артели все, – Никс даже обиделся. – Баржи до Третьего плёса ходят с Дровяной пристани, затемно. Там дальше тракт подходит к самой воде. День выиграем, а то и полтора.

– И мальчишки нас не увидят?

– Мальчишки спят. Им же не платят за ночь, я спрашивал, – он облизал ложку. – А мы вчетвером?

– Впятером, – поправил Бор. – Марту я предупрежу.

Он имел в виду, что без её корзины с едой он в дорогу не ходит. Это выяснилось утром. А тогда я посмотрел на шкаф и ничего плохого не подумал.