Читать книгу "Украсть покойника"

Глава 5

Вязель оказался городом на полторы улицы. Целая шла от парома вверх, к площади, и называлась Мучной. Половинная отходила от площади вбок, упиралась в овраг и названия, по-моему, не имела вовсе. На площади стояли весовая с медной чашей над входом, ратуша в три окна, колодец и два трактира друг против друга, как двое соседей, которые не разговаривают.

Тот, что получше, был выбелен и носил на вывеске жёрнов. У его коновязи стояли две лошади с подковой на бедре.

– Значит, нам во второй, – Бор так и не стал слезать с возка.

Второй назывался «У Корня», по хозяину. Матс Корень был длинный, сутулый, с вислыми усами и с лицом человека, которому всё уже рассказали и ничего хорошего. Он вышел на крыльцо, оглядел наш возок, гнедых, Адель в шляпе, ящик с солью, и спросил, не дожидаясь, пока я слезу:

– По муку?

– За мукой, верно.

– Третьи за месяц, – он кивнул через площадь, на белый трактир. – Те тоже по муку. Вчера приехали. Мешков не смотрели, всё выпытывали, где у нас Мыза. А до них был ещё один, тот по рыбу. Комнат две, обе наверху, по пять петель с человека, ужин отдельно. Лошадям сено моё, овёс ваш.

– Тот, что по рыбу, – подхватил Никс, спрыгивая с мешков. – Светлый такой? Без мизинца на левой?

Корень не удивился.

– Родня?

– Товарищ мой.

– Тогда с товарища девять петель. Он взял комнату на три ночи, заплатил за одну и ушёл на реку с удочкой. Удочку я ему сам давал. Ни удочки, ни товарища. Мешок его у меня в чулане, я чужого не трогаю, но и даром не храню.

Никс полез за пазуху. Я видел, что он достаёт: одну из двух арок, полученных от человека с манжетой, ту, что осталась ему.

– Запиши на Бюро, – остановил я Никса и повернулся к Корню. – Девять петель и удочка.

– Удочка – три.

– Двенадцать. С распиской.

Никс убрал арку обратно и промолчал. Но мешок из чулана он нёс наверх сам и на лестнице держал его обеими руками.

Комнаты были под самой крышей, со скошенным потолком. В одной поселили Адель с её ящиком, в другой нас троих, и сундук я поставил между лежанками, крышкой к стене. Изнутри поскреблись и затихли.

Мешок Щегла Никс развязал на полу.

Там было немного. Рубаха. Бритва в чехле. Кусок мыла, завёрнутый в лист лопуха. Моток вощёной нитки, такой же, какая висела на моём засове. И дощечка с ладонь, покрытая воском, какие носят с собой приказчики, чтобы записывать на ходу.

Никс взял дощечку и долго молчал.

– Это он рисовал. Это его рука. Он всегда сперва рисует.

На воске был процарапан план: река двумя волнистыми линиями, на берегу длинный прямоугольник, от него в воду три кружка в ряд. Колёса. У третьего кружка стоял крестик и рядом слово: «стоит». От крестика вниз шла стрелка к решётке, нарисованной четырьмя чёрточками, и возле неё: «старая, ржавь, 2 прута». Дальше линия уходила под прямоугольник, там было написано «в. подвал» и знак, которого я не понял: что-то вроде буквы «П» с точкой внутри.

– Это «чисто», – пояснил Никс. – Значит, смотрел и прошёл. А вот это…

Ниже «в. подвала» была ещё одна стрелка, короче, и под ней два вопросительных знака. И цифра, обведённая дважды: «3».

– Третье колесо стоит. Он вошёл через решётку под стоячим колесом, прошёл верхний подвал. Про нижний он не знал ничего и поставил вопросы. А тройка?

– Три дня. Он заказчице обещал на три дня, – Никс провёл ногтем по воску рядом с цифрой, не касаясь, – он обвёл. Он обводит, когда не нравится. Когда ему срок не нравился, он всегда обводил и приговаривал: «Запас карман не тянет».

– Значит, он рассчитывал управиться быстрее.

– Он рассчитывал на одну ночь. Три – это с запасом, – Никс положил дощечку на лежанку, очень ровно. – А сидит третью неделю.

Бор, который до сих пор молча разбирал корзину, подал голос от окна:

– Про решётку запомни. «Старая, два прута». Сходишь посмотришь, какая она теперь.

– Сегодня же схожу.

– Не сейчас. Сейчас светло и ты злой. Вечером.

Никс вскинулся, хотел ответить, посмотрел на Бора и сел обратно. Плечи у него были на одной высоте, и я подумал, что злость, выходит, помогает.

* * *

На первый день я положил себе три дела: показаться в городе торговцем, поговорить с тем, кто семь лет назад отпевал пустой гроб, и взглянуть на Мызу с дороги, не подходя.

Торговцем я показался быстро. В Вязеле для этого достаточно пройти по Мучной от парома до площади и у каждой лавки спросить цену на первый сорт. К третьей лавке про меня знали всё, включая то, чего не знал я сам: что я из Ортена, что у меня пекарня на Арочной, жена в очках и что молодой при мне – её брат, взятый из милости. Я не возражал. Легенда, которую тебе сочинил город, держится лучше той, что привёз с собой.

Цену на орвиковскую муку мне назвали в четырёх местах, и везде одинаковую: Мыза продаёт через свою контору на площади, по вторым дням недели, без торга. На саму Мызу покупателей не возят. «Хозяйка не любит», – отвечали в первой лавке. «Управляющий не пускает», – во второй. В третьей приказчик оглянулся на дверь и понизил голос: «А вам зачем? Мука и здесь та же».

В весовую я пошёл к пятому колоколу, когда оттуда вышла последняя старуха.

Внутри храмы Меры везде одинаковы: круглый зал, под куполом на цепи большие весы, обе чаши пусты и стоят ровно. Вдоль стен скамьи. У входа малые весы, для дел, и при них конторка. Пахнет воском, медью и немного мукой, но это уже местное.

За конторкой сидел человек в сером храмовом кафтане и чинил перо. Он был большой, не толстый, а широкий в кости, с руками, которые годились бы таскать мешки. Лет сорока пяти. Он поднял на меня глаза, светлые и спокойные, и я понял, что сочинять ему про пекарню не стоит.

– Мерный отец Ансгар?

– Он самый. Вы тот, что по муку. Четвёртый, если считать с рыбаком.

– У вас хорошо считают.

– У нас больше нечего делать. Садитесь, – он показал пером на скамью. – Только сразу предупрежу: про цены я не знаю, про Мызу не сплетничаю, а если вы от «Якоря», то я им всё написал ещё в девяносто восьмом и добавить мне нечего.

– Я не от «Якоря».

– Тогда от вдовы.

Вопроса в его голосе не было. Я сел.

– Почему вы так решили?

– Потому что двадцать седьмого я обязан ехать на Тихую Мызу с коронным оценщиком и описывать имущество человека, которого отпевал. Бумага из Ортена пришла в Девятом. Я её прочёл и подумал: если у Эльзы Морн осталась хоть капля отцовского упрямства, до двадцать шестого сюда кто-нибудь приедет, – он отложил перо. – Вы приехали. Как вас звать по правде?

– Рик Вельд. Бюро невозможных поручений, Ортен.

– Вельд, – повторил он. – Как тот, что нашёл Седьмой Порог?

– Как тот. Только я другой.

– Это заметно. Тот бы не сел, пока не предложили, – мерный отец усмехнулся одним углом рта. – Ладно. Спрашивайте. На что смогу, отвечу, на что не смогу, так и скажу.

– Вы отпевали Юлиана Морна.

– Двадцать третьего Десятого, девяносто седьмой год. Я тогда был здесь третий год и боялся старого Орвика больше, чем наставника в храмовой школе. Он пришёл ко мне ночью. Сам, пешком, без шапки. Сказал: зять утонул в запруде, достали поздно, смотреть нельзя, гроб заколочен. Сказал: сведи расчёт, как положено, я заплачу вдвое.

– И вы?

– Я сказал, что расчёта без тела не бывает. Что отпеть я могу, отпевают и пропавших в море. А на весы должно лечь то, что от человека осталось, либо его привязь, если он остался оттиском. Он стоял вот тут, где вы сидите, и я видел, что он хочет мне что-то сказать и не может. Потом сказал: «Тогда отпой». И ушёл.

– А гроб?

Ансгар разглядывал свои руки.

– Гроб несли двое. Дубовый, с латунными ручками, я таких в Вязеле больше не видел. Я шёл следом и смотрел, как они его несут. Я сын мельника, господин Вельд, я с десяти лет знаю, сколько весит мешок и как идёт человек под грузом. Они несли его, как несут пустой ларь: высоко и не в ногу.

– И вы ничего не сказали.

– Я был здесь третий год, – повторил он. – Берент Орвик кормил полгорода. Вдова стояла у могилы в сером и не плакала. А младшая, Катрина, не пришла вовсе. Я дочитал, что положено, и записал в книгу правду: тело не предъявлено, свидетель один. Больше я тогда ничего не мог. Я семь лет думаю, что надо было велеть открыть.

Оправдываться он не стал. Он положил это передо мной, как кладут на конторку вещь для взвешивания, и ждал моего слова.

– Что Орвик хотел вам сказать и не смог?

– Не знаю. Он прожил после этого три года и ни разу не подошёл к большим весам. Стоял у двери. Старый Орвик, который сорок лет клал первый камень на Сведение, – Ансгар покачал головой. – Умирал он тяжело. Я сидел с ним. Он всё говорил про подвал. «Запри нижний, запри нижний». Катрина отвечала: заперто, отец. А он опять.

– А Катрина?

– Катрина Орвик приходит в храм каждое Сведение. Платит долю до петли. Стоит сзади, у той же двери, где стоял отец. И семь лет не кладёт камня.

– Это что значит?

– Камень кладут, когда признают за собой недовес и хотят его отдать. Кто не кладёт, тот либо считает, что ничего не должен, либо знает, что должен столько, что камнем не отдашь, – он помолчал. – На первое она не похожа.

Я подумал, сколько можно рассказать этому человеку. Он был служитель храма, и по закону обязан был сам донести об оттиске, о котором узнает. С другой стороны, он семь лет носил в себе пустой гроб и никому не донёс даже на собственную совесть.

– Отец Ансгар. Допустим, человек не утонул. Допустим, он умер иначе, не там и не так, и от него осталось то, что можно положить на весы. Не тело. Сколько у вдовы времени, чтобы это предъявить?

Он не изменился в лице. Только перо, которое он взял было со стола, положил обратно.

– До закрытия книг двадцать шестого. Здесь, в Вязеле, либо в любой весовой Хальвена, где есть мерный отец и двое свидетелей. Запись я перешлю в Ортен с нарочным, это два дня.

– А что должно лечь на весы?

– Привязь. Вещь, на которой он держится.

– И что вы с ней сделаете?

– То, что велит устав, – он посмотрел на меня внимательнее. – Вам уже кто-то рассказал про молоток.

– Было дело.

– Рассказали, я вижу, в городе. В городе любят молоток, – Ансгар потёр переносицу. – Приходите завтра, после утреннего взвешивания. Я найду устав, там это место написано не так, как его обычно пересказывают, а наизусть я вам врать не хочу. И вот ещё что, господин Вельд. Вы спросили «допустим». Я ответил «допустим». Если завтра вы придёте и скажете мне прямо, что на Мызе семь лет сидит оттиск, я должен буду в тот же день писать в Ортен. Так что подумайте до завтра, как вы будете спрашивать.

– Я понял.

– Я вижу, что поняли, – он снова взял перо. – Тот, что нашёл Седьмой Порог, не понял бы. Он бы сказал прямо, а потом удивлялся.

На площади я постоял у колодца. Из белого трактира напротив вышел плотный человек в перчатке, посмотрел на небо, на меня и вернулся внутрь. Мы с ним уже вели себя как соседи.

Второй раз за два дня я слышал, что не похож на брата. Хоббе об этом жалел. Мерный отец, кажется, нет. Кому из них верить, я не знал и пошёл обедать.

* * *

На Мызу мы поехали под вечер, втроём, и не к воротам, а на другой берег: от парома вверх по Вязе шла просёлочная колея, и версты через три она выводила на высокий мыс как раз напротив усадьбы. Бор остался в трактире. Внизу, в общем зале, ужинали возчики с мельниц, а с этим народом никто из нас не разговаривает лучше, чем он.

С мыса было видно всё.

Тихая Мыза лежала на том берегу, у самой воды, длинная и низкая: дом и мельница под одной крышей, шагов сто от торца до торца. Крыша черепичная, верхний этаж кирпичный, беленый. А низ был тёмный. Отсюда, через реку, я различал кладку: крупные блоки, пригнанные без раствора, каждый с хорошую дверь. Так не строят ни мельники, ни нанятые ими каменщики. Такой камень я десять лет откапывал из-под земли и ни разу не видел, чтобы на нём стоял жилой дом с занавесками.