Читать книгу "Украсть покойника"

Глава 4

Плюха я нашёл на Дровяной пристани, в собственном дорожном сундуке, между запасной рубахой и книгой расходов.

Было ещё темно. С реки тянуло сырым деревом и дёгтем, вдоль причала горели три фонаря из положенных шести, и под средним наша баржа принимала последние доски. Сундук я открыл, чтобы достать шесть створок для шкиперши. Он был заперт. Я запирал его сам, при лампе, в приёмной, и ключ с тех пор лежал у меня в жилете, рядом с другим ключом.

Плюх спал на рубахе, свернувшись, и полотно под ним было серым от песка.

– Только не это.

Он открыл один глаз, посмотрел мимо меня и закрыл.

– Что там? – Адель подошла со своим ящиком. Ящик она несла сама, как и обещала, двумя руками, отклоняясь назад; соли в нём было, по моей оценке, на половину нашего долга Палате. Она заглянула в сундук и замерла. – О.

– Не «о». Он был в шкафу. Я закрывал шкаф.

– Ты закрывал шкаф, а потом закрывал сундук. Два замкнутых объёма, – она поставила ящик на причал и присела на корточки. – Он никогда раньше не выходил за пределы дома. Я проверяла: комод, буфет, ларь на кухне, мой сундук, твой стол. Всё внутри дома. Рик, это первый случай. Сколько от шкафа до пристани?

– Полчаса пешком.

– Через полгорода, – Адель произнесла это так, будто я назвал ей расстояние до луны. – А сундук ты нёс?

– Нёс, на плече.

– То есть он появился в движущемся объёме. Или появился, пока сундук стоял дома, и ехал в нём? Ты замечал разницу в весе?

– Адель. Его надо отнести обратно.

Никс сидел на тумбе и болтал ногами над чёрной водой.

– Мальчишки просыпаются с рассветом. До рассвета вот столько, – он показал пальцами. – Туда полчаса, обратно полчаса. Баржа уйдёт. Тётка Ула ждать не станет, она и мужа не ждала.

С баржи подтвердили, что не станет, в выражениях, которых я здесь не привожу.

Я посмотрел на Плюха. Он спал с видом существа, которое ни в чём не участвует.

– Чем он питается в дороге? – спросил я.

– Мы не знаем, чем он питается дома, – ответила Адель. – Это один из открытых вопросов.

– Корми его сам, – посоветовал Бор.

Он подошёл последним, и не один. Рядом с ним шла женщина в тёплом платке, ему по плечо, с корзиной на локте, а за ней девушка лет семнадцати с отцовскими бровями. Корзину женщина несла так, что было ясно: Бору её не доверили.

Марту Грейн я до того видел один раз, на крыльце их дома в Заречной слободе, когда приходил договариваться о жалованье. Тогда она посмотрела на меня ровно столько, сколько нужно, чтобы решить, что я тощий. Сейчас она оглядела нас всех по очереди, и я почувствовал себя лошадью на ярмарке.

– Это с ним ты едешь, – Марта показала на меня подбородком, обращаясь к мужу. – А это кто? – она кивнула в сторону паренька.

– Никс, – представился он и слез с тумбы. На всякий случай.

Марта тяжело вздохнула и покачала головой.

– Ел сегодня? – недовольным голосом поинтересовалась она.

– Нет ещё.

– Вижу, – она сняла с корзины полотенце, вынула пирог размером с ладонь и сунула ему в руку. – Остальное в дорогу, на четверых, на три дня, если этот не съест за один. Тут мясо, тут с капустой, это сыр, это не трогать до послезавтра. Бор, ты меня слышал? До послезавтра.

– Слышал.

– А вы та самая Рейн? – решилась девушка.

Вышло у неё негромко, и она сразу покраснела. Адель подняла голову от сундука.

– Какая «та самая»?

– Которая… из Академии. Про которую писали в листках. Что вы доказали, будто Первый закон… – девушка запуталась и посмотрела на мать. Мать смотрела на реку. – Я читала вашу работу о потерях в длинных контурах. Её продавали на Соляном рынке, в переписанном виде, за две петли лист. Я купила четыре листа, на остальные не хватило.

– Её продают на рынке?

– Продавали. Потом пришли из Палаты и забрали.

Я никогда не видел, чтобы Адель не знала, что сказать о собственной работе. Она встала, вытерла ладони о юбку и выпалила первое, что, видимо, пришло в голову:

– Там в третьем разделе ошибка. В выводе коэффициента. Я её нашла уже после.

– Я тоже нашла. Там знак.

Адель посмотрела на неё. Потом на Бора. Бор разглядывал фонарь.

– Это Лине. Старшая.

– Вернётесь – приходите ужинать, – Марта смотрела на меня, но приглашение, по-моему, относилось ко всем четверым и к сундуку тоже. – К восьмому колоколу. Позже я не держу.

Она поправила Бору воротник, хотя тот лежал как надо, взяла дочь за локоть и пошла с пристани, не оглядываясь. Лине оглянулась дважды.

– Четыре листа, – Адель смотрела им вслед. – За две петли лист. Меня переписывают.

– Тебя забирает Палата. Грузимся.

Сундук я закрыл. Плюх остался внутри. Запирать я не стал: смысла в этом, как выяснилось, не было никакого.

* * *

Баржа называлась «Долгая Ула», в честь шкиперши либо наоборот. Возила она тёс и горбыль до Третьего плёса, а обратно шла с мукой. Тётка Ула была женщина лет шестидесяти, шириной с собственный руль, и Никса она встретила подзатыльником, после которого спросила, цел ли он. Про Щегла она не спросила. Я заметил, что Никс этого ждал и что её молчание он тоже понял.

Нам отвели место на корме, между штабелем досок и будкой, под навесом из старого паруса. Шесть створок за четверых до Третьего плёса, и ещё створку она запросила за сундук, когда тот чихнул.

Сойма ниже Ортена широкая и ленивая. Город кончился быстро: красильни, кожевни, бойня, потом огороды, потом сразу ивы и туман. Рассвело, когда мы прошли Нижний мост. Я смотрел назад, на набережную. Мальчишек на ней не было. Был водовоз, две прачки и собака.

– Проснутся, а дом пустой, – Никс прямо светился. – Я на двери записку оставил.

– Какую записку?

– «Уехали. Вернёмся». Чтоб клиенты не расходились.

– Ты написал на двери Бюро, что нас нет дома.

– А что, надо было «мы дома»?

Я открыл рот и закрыл. В том, чтобы сообщить всем ворам Ортена об отъезде хозяев, была своя логика, если писал вор: по уставу «Тихих рук», как объяснил мне Никс, дом, на двери которого висит знак артельного, чужие не трогают. Знак он тоже оставил, мелом, под колокольчиком.

– Штраф. Створка. За мел на моей двери.

– Это уже вторая.

– Я умею считать до двух.

Бор сидел на бухте каната, привалившись к доскам, с кружкой – ту самую он взял с собой. Никс устроился напротив и некоторое время вёл себя тихо. Потом я увидел, что он смотрит на Борову куртку, слева, где карман.

Он смотрел долго и, как ему казалось, незаметно. Потом пересел ближе, будто бы от ветра. Потом потянулся за корзиной, которая стояла у Бора в ногах, и по дороге его рука сделала что-то очень быстрое.

Бор, не открывая глаз, взял его за запястье.

– Третий раз за утро. На пристани, на сходнях и сейчас.

– На сходнях вы не заметили!

– На сходнях ты вынул гребень. Он у тебя в левом сапоге. Положи обратно, это Марты.

Никс вернул гребень. Вид у него был оскорблённый.

– Меня Щегол учил. Меня в жизни никто за руку не ловил.

– Тебя ловили те, кто смотрит на руки, – Бор открыл глаза. – На руки смотреть без толку, у хорошего вора их не видно. Я смотрю на плечо. Когда человек лезет в чужой карман, у него плечо на той стороне опускается, вот на столько. Руку можно выучить. Плечо не выучишь, оно само.

– Быть не может.

– Проверь на нём.

Никс проверил на мне. Я отдал ему кошелёк сам, чтобы не затягивать, и он проделал всё заново, медленно, глядя на собственное плечо, как на предателя.

– Опускается, – убито признал он.

– У всех опускается. Я на этом четырнадцать человек взял на Соляном рынке за одно лето.

– И что делать?

– Не знаю. Это ты вор, ты и думай, – Бор отпил из кружки. – Я тебе объяснил, как ловят. Как не попадаться, меня не учили.

Никс думал до самого полудня. Он ходил по барже, держа правое плечо неестественно высоко, и тётка Ула дважды спросила, не продуло ли его.

Я достал книгу расходов. Сундук открыл с осторожностью: Плюх спал на том же месте, и к песку на рубахе прибавилась шерсть. Записал: «Баржа – 7 створок. Выписка из библиотеки – 3 створки. Корзина – даром». Потом подумал и приписал: «Штрафы, приход – 2 створки, не получены».

Адель сидела с подветренной стороны, зелёная, с тетрадью на коленях. Писать она не могла. Оказалось, что на воде её мутит; она сообщила мне об этом как о результате, не жалуясь.

– Я никогда раньше не плавала. В Сальме нет реки. В Ортен я приехала в повозке и с тех пор не выезжала.

– Ни разу?

– Десять лет. Мне было незачем. Всё, что мне нужно, было на холме, – она сглотнула. – Расскажи что-нибудь. Когда я слушаю, меньше качает.

– Что рассказать?

– Про искателей. Ты десять лет ходил по старым местам. Я изучала их по описаниям, которые писали такие, как ты, и в этих описаниях всегда не хватает главного. Пишут: «Камера три сажени на две, кладка сухая, находок нет». А как там пахнет? Тепло или холодно? Что слышно?

Я подумал. Об этом меня никто раньше не спрашивал. Заказчиков интересовали находки, Палату – опись, а товарищей по партии – когда обед.

– Сухо. В настоящих старых местах всегда сухо, даже если над тобой болото. Холодно, но не как в погребе, а как ночью в степи: холод ровный, без сырости. И тихо. Только не так, как в пустом доме. В пустом доме тихо, потому что никого нет. А там тихо, как в комнате, где кто-то только что перестал говорить.

Адель открыла тетрадь и записала, несмотря на качку.

– А часы?

– Что часы?

– У кого-нибудь из твоих людей вставали часы?

– У меня. Раза три. Я думал, от сырости.

– Ты только что объяснял, что там сухо.

Я не ответил. Она подчеркнула что-то в тетради, двумя чертами, и больше о часах не спрашивала. Её опять замутило, и следующий час мы оба молчали, каждый по своей причине.

К полудню туман сошёл. По берегам пошли Плёсы, как их рисуют на вывесках мучных лавок: плоские заливные луга, рыжие от осенней травы, ивы по колено в воде и на каждом притоке мельница. Мельниц было столько, что я сбился на третьем десятке. Одни махали крыльями, другие стояли на сваях над протоками, и колёса у них вертелись с мокрым мерным шлёпаньем, которое слышно было за версту.

– Тут вся мука, какую вы в Ортене едите, – подала голос тётка Ула от руля. Говорила она со всеми разом и ни с кем. – Шестьдесят мельниц от Первого плёса до Третьего. Вязские не считаю, вязские дальше.

– Мельницы Орвика знаете? На Вязе, под Вязелем.

– Кто ж их не знает. Три колеса, каменные, старые. Мука у Орвиков первый сорт, белая, как у невесты руки. Я её пять лет возила, пока старик был жив.

– А потом?

– А потом перестала, – она сплюнула за борт. – Мука та же. Люди не те.

– Чем не те?

– Серые, – тётка Ула поискала слово получше и не нашла. – Придёт грузчик с Орвиковой мельницы мешки сдавать, стоит, глядит. Спросишь его: который час? А он на солнце смотрит и не знает. И не пьяный. Я с такими не люблю. У меня на барже всякий знает, который час.

Никс, проходивший мимо с задранным плечом, остановился.

– Давно так?

– Лет шесть-семь. Сперва мало, потом больше. С той осени совсем нехорошо, – она повела рулём, обходя отмель. – Старик-то знал, как с ними. При нём они хоть вовремя приходили.

Бор открыл глаза и посмотрел на меня. Я кивнул: запомнил.

* * *

Третий плёс показался к шестому колоколу: пристань на сваях, амбары, длинный трактир под черепицей и за ним насыпь тракта. Тётка Ула взяла свои семь створок, пересчитала, дала Никсу второй подзатыльник, ласковее первого, и шепнула ему что-то на ухо. Он кивнул и сошёл на берег с опущенными плечами. С обоими сразу.

– Что она тебе нашептала? – спросил я, когда мы тащили сундуки по сходням.

– Что Дядя Мох на той неделе получил деньги. Большие. Не с дела, а так, в руки. И с тех пор про Щегла слышать не хочет, – Никс перехватил Аделин ящик поудобнее. Он взял его у неё сам, ещё на середине сходней, и она отдала без спора. – Она говорит, артель так не делает. Она сорок лет в артели. Если старшина берёт деньги за то, чтобы своего не искать, это уже не артель, а лавка.

– От кого деньги, она знает?

– Нет. Говорит, не из Ортена. Монета была чужая, тесская.

Хоббе уверял, что за молчание не платил, и я ему в этом поверил. Выходило, что поверил правильно. Кто-то другой, с тесским золотом, хотел, чтобы лучшего замочника Ортена никто не искал под мельницей на Вязе.

Заказчиков на эту щеколду становилось больше, чем я успевал вносить в книгу.

* * *

Трактир у Третьего плёса назывался «Мешок и мера» и жил тем, что баржи приходят вечером, а возчики выезжают утром. Комнат было шесть. Нам досталась одна, под крышей, с четырьмя лежанками, и Адель, оглядев её, спросила, где будет спать она. Я показал на лежанку у окна. Она постояла, что-то взвесила, произнесла: «Рационально» – и пошла раскладывать пакеты на подоконнике.

Повозку я нанял у хозяина: крытый возок на двух гнедых, до Вязеля и обратно, двенадцать створок и овёс мой. Он запросил восемнадцать. Мы сошлись на двенадцати после того, как я вслух пересчитал его лошадям зубы и нашёл, что правая на три года старше, чем он говорит.

Бор стоял рядом и держал лошадь под уздцы.

– Ты торгуешься, как моя тёща.

– Твоя тёща умеет смотреть зубы?

– Она умеет торговаться и делает это без счёта зубов.

Ужинали внизу, в общем зале, под связками лука. Никс ел за двоих и рассказывал Адель, как открывают замок с тремя сувальдами; она слушала с тем вниманием, с каким слушает всё, что имеет устройство, и задавала вопросы, от которых он сперва терялся, а потом начал рисовать ложкой на столе. Бор ел молча и сидел лицом к двери. За двадцать шесть лет он, думаю, ни разу не сел иначе.

Поэтому он увидел их первым.

Двое верховых подъехали уже в сумерках. Сквозь окно было видно, как они спешились у коновязи, не расседлывая. Один остался при лошадях, второй вошёл: плотный, в дорожном плаще, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь. Он взял у стойки кружку, выпил стоя и оглядел зал. На нас его взгляд задержался не дольше, чем на прочих, и я бы этого не заметил, если бы Бор под столом не наступил мне на ногу.

Человек допил, положил монету и вышел. Через минуту двое проехали мимо окна, на восток, в сторону Вязеля, шагом.

– Лошади наёмные, – заметил Бор, когда стук затих. – Конюшня Брага у Плёсской заставы, клеймо на левом бедре, подкова с перекладиной. Я у него за двадцать лет шесть краденых коней нашёл, клеймо знаю.

– От Плёсской заставы сюда полтора дня трактом.

– Значит, выехали вчера утром.

Вчера утром я ещё не был на набережной Стекольщиков. Я ещё сидел над яичницей и нанимал Никса. А двое на лошадях Брага уже ехали в Вязель.

– «Поеду, но не сразу». Сам он, может, и не сразу. А этих послал раньше, чем позвал меня на чай.

– Сто арок он тебе предлагал, уже зная, что они в дороге, – Бор покачал головой. – Аккуратный человек.

– Они нас узнали? – плечи у Никса опять были на разной высоте.

– Он посчитал. Четверо, один молодой, одна женщина в очках. Узнал.

– И поехал дальше.

– А чего ему стоять? Ему велено быть в Вязеле раньше нас. Он и будет.

Адель отложила ложку.

– Они знают, куда мы едем и зачем. Мы не знаем, сколько их, что им велено и на что они готовы. В таких условиях задача…

– Обычная, – перебил я. – В таких условиях я работал десять лет. Всегда кто-то приходит раньше и всегда кому-то заплатили больше. Доедай. Выезжаем затемно.

Прозвучало это спокойнее, чем я думал. Лицо у плотного было незапоминающееся, а руки я запомнил: широкие, с короткими пальцами, и на правой он не снял перчатку даже чтобы взять кружку. Так держат руку люди, у которых на костяшках есть что прятать.

* * *

Ночью я вышел на крыльцо, потому что не спалось, и нашёл там Бора. Он сидел на ступеньке с кружкой. В кружке был не чай.

– Не спится?

– Никс храпит.

– Это Плюх храпит. Никс спит тихо, как положено.

Я сел рядом. Дождя не было, в первый раз за три дня; над плёсом стоял туман, и где-то в нём шлёпало мельничное колесо, одно на всю ночь.

Бор заговорил первым.

– Двадцать шесть лет. Я каждый вечер приходил домой к восьмому колоколу. Бывало, опаздывал. Раз пришёл под утро, с дыркой в боку. Но приходил. Сегодня первая ночь, когда я не дома и не на службе.

– Жалеешь, что поехал?

– Пока не знаю, – он повертел кружку. – Марта велела: езжай. Три арки в месяц да пенсия полторы, а Лине хочет учиться. Ты видел.

– Видел. Она нашла ошибку у Адель.

– Она у всех находит. У меня тоже, – это прозвучало с такой гордостью, что он сам услышал и замолчал.

Колесо в тумане шлёпало. Я ждал: Бор не из тех, кто садится ночью на крыльцо ради погоды.

– Ты спросил меня в первый день, почему я ушёл из стражи. Я ответил: спина.

– Помню, спина.

– Спина тоже. Но больше – Соляной рынок. Там есть склад, третий от угла, ты его знаешь, с зелёными воротами. Через него два года шла соль из Тесса, мимо Палаты. Я это видел, я это записал и принёс капитану. Капитан прочёл и ответил: «Сержант, вы много лет на службе, глаза устают. Посмотрите в другую сторону, отдохните», – Бор отпил. – Я посмотрел в другую сторону. Там была дверь. Я в неё и вышел.

– Не донёс выше?

– Выше – это кому? Выше капитана полковник, а у полковника дом на набережной, которого на жалованье не купишь. Я не дурак, Рик. Я просто не умею не видеть. Меня этому двадцать шесть лет не учили, а на двадцать седьмой поздно.

– И пошёл ко мне.

– И пошёл к тебе. Ты хоть не просишь смотреть в сторону. Ты просишь расписки.

Мы посмеялись, негромко.

– А ты? – Бор повернул ко мне голову. – Лицензия.

Я знал, что он спросит. Странно, что не спросил раньше.

– Два года назад. Раскоп под Нижним Керном, старая цистерна, заказчик из Палаты Сводов, только не по службе, а для себя. Ему нужен был каменный ларь со дна. Мы его подняли. Четверо носильщиков, я пятый. На подъёме поплыла стенка.

– И что?

– И одного придавило. Парень из местных, звали Одд, ему ногу зажало плитой. Заказчик стоял наверху и кричал, чтобы сперва вытащили ларь: стенка, мол, продержится, а ларь второй раз не достанешь. Он был прав, между прочим. Стенка продержалась бы ровно столько, сколько нужно на ларь.

– А на парня?

– А на парня уже нет.

Бор промолчал.

– Я бросил верёвку. Ларь ушёл обратно, на дно, и его засыпало. Одда мы вынули. Ногу ему потом отняли, ниже колена, но он живой, чинит сети в Керне. Заказчик написал в Палату, что я по небрежности погубил коронную находку. Лицензию приостановили «до выяснения». Выясняют второй год.

– Жалеешь теперь?

– По вторникам. По вторникам в Палате приёмный день, и я вспоминаю, сколько стоил тот ларь.

– Много он стоил?

– Мне хватило бы, чтобы не открывать эту контору.

Он кивнул. Допил. Поставил кружку на ступеньку между нами.

– Брат тебя этому учил? Верёвку бросать?

Вот чего я не ждал. Туман был плотный, спрашивал Бор ровно, глядя перед собой, и оттого ответить оказалось легче, чем промолчать.

– Брат меня учил, что груз важнее. Он так и говорил: люди заживают, а второй раз под этот камень никто не полезет. Он был хороший учитель. Лучший в Хальвене, если верить листкам. Это я был плохой ученик.

– По-моему, нет, – возразил Бор.

– Что – нет?

– Ничего, – он встал, кряхтя, и взялся за поясницу. – Иди спать. Завтра тебе править, я лошадей не люблю.

На пороге он обернулся.

– Тот, плотный, в перчатке. Я его видел раньше. Не помню где. Вспомню – скажу.

Я посидел ещё немного. Потом взял его кружку, которую он забыл на ступеньке, и отнёс наверх. Раньше он эту кружку нигде не оставлял.

* * *

Плёсский тракт за Третьим плёсом идёт по дамбе, прямой, как строка в реестре. Справа луга, слева луга, впереди ивы, и за целый день единственное, что меняется, – это с какой стороны мельница.

Правил я. Бор сидел рядом и смотрел на дорогу, Никс лежал в возке на мешках с овсом и разучивал своё плечо. Адель отошла от вчерашней качки, обнаружила, что повозка тоже качает, и решила эту задачу по-своему: слезла и пошла рядом, держась за борт. Она прошла так версты четыре, в городских ботинках, с тетрадью под мышкой, и перестала только тогда, когда натёрла пятку. Об этом она тоже сообщила как о результате.

Дважды мы платили за проезд. Сначала у моста через Малую Вязу: две петли с повозки, петля с лошади. Сборщик, старик в казённой шапке, взял деньги, отдал мне жестяной жетон и спросил, не везу ли я соль. Я ответил, что нет. Он заглянул в возок, увидел Аделин ящик, потом лицо Адель и больше не спрашивал.

На полуденной стоянке отличился Плюх. Сундук мой стоял в возке запертый, я проверял; вылез же он из мешка с овсом, завязанного на два узла, и узлы остались целы. Он дошёл до меня по мешкам, выплюнул мне в ладонь что-то маленькое и сел чесаться.

Это была медная пуговица, форменная, с выбитым якорем и обрывком синей нитки в ушке. Ни у кого из нас таких пуговиц не было. Адель записала в тетрадь время и расстояние от Ортена, взвесила пуговицу на ладони и объявила, что нитка свежая. Никс предложил продать. Я положил пуговицу в жилетный карман, к ключам, и вписал в книгу расходов: «Овёс, убыль – горсть. Статья: Плюх».

Второй раз платили на перекрёстке, у придорожной весовой. Это такая каменная будка с навесом, какие Дом Меры ставит на всех больших дорогах; внутри медные весы на цепях, на одной чаше гиря с ладонь, другая пустая. Проезжающие кладут на пустую чашу камешек. Считается, что так отдают дорожный недовес: всё, что по пути взял лишнего, недодал, недосказал. К вечеру чаша опускается, служка выгребает камни в кучу за будкой, и куча там уже выше крыши.

Бор слез, подобрал камешек с обочины и положил. Никс положил два.

– Это за что второй?

– Это вперёд, – ответил Никс. – Мало ли.

Адель положила камень последней и долго смотрела, как качается чаша.

– Это ведь неверно, – заметила она, когда мы отъехали. – Камень не имеет отношения к вине. Вес камня не равен весу поступка. Это даже не метафора, это просто привычка.

– А ты зачем положила?

– В Сальме тоже клали. У нас весовая стояла под самой аркой, и бабушка водила меня туда каждое Сведение, – она помолчала. – Я смотрела не на весы. Я смотрела на арку. Мне было лет шесть, и я спросила бабушку, почему в ней всё время сквозит. Бабушка ответила, что ничего не сквозит, это пустая каменная дуга. А там сквозило. Я видела.

– Видела сквозняк?

– Я не знаю, как иначе назвать. Вокруг арки воздух был… расчерчен. Как если бы кто-то провёл линии, а потом стёр, и остались вдавленные следы. Я думала, это все видят. Потом оказалось, что не все.

Про порожный глаз я слышал. У искателей так называют тех, кто чует старое место раньше, чем до него докопаешься; таких в хорошую партию берут за двойную долю. Я не знал, что это бывает у людей с кафедры.

– И ты пошла в Академию, чтобы узнать, что это за линии.

– Я пошла в Академию, потому что один человек мне пообещал, что это можно узнать. Мне было шестнадцать. Он приехал в Сальму по делу, стоял под аркой и что-то мерил, а я подошла и заявила, что он мерит не там, – она почти улыбнулась. – Он не рассердился. Он спросил: «А где надо?» Я показала. Он перемерил и объявил, что мне нечего делать в Сальме.

Я не спросил, кто был этот человек. Она не назвала. Вожжи у меня в руках были мокрые от тумана, и правая рука, та самая, опять замёрзла, хотя день стоял тёплый для Десятого.

* * *

До Вязи мы добрались на третье утро, одиннадцатого, как я и рассчитывал.

Река здесь неширокая, но быстрая и рыжая от торфа. Моста нет: паром на канате, плоский, на одну повозку. Перевозчик был мужик лет пятидесяти с лицом, продублённым ветром, и с привычкой договаривать за собеседника. Он завёл наших гнедых на настил, упёрся в канат и только на середине реки спросил:

– В Вязель?

– Туда и едем.

– По делу или к родне?

– По делу. Хочу прицениться к муке. Говорят, у Орвиков первый сорт.

– Не врут, – согласился он. – К Орвикам вам на Тихую Мызу, это от города версты три вверх по реке. Только вы туда не наймётесь.

– Я покупать, не наниматься.

– Я к слову. Вижу, парень у вас молодой, крепкий, – он кивнул на Никса. – Если думаете его к мельнице пристроить, не надо. Туда не нанимаются. Наши не идут, а пришлые бегут через неделю.

– Платят плохо?

– Платят хорошо. Хозяйка не жадная, – он перехватил канат. – Оттуда поздно приходят.

– Как это – поздно?

– А так. Вышел человек с мельницы на закате. До слободы идти – трубку выкурить. А домой приходит к полуночи. Жена его ухватом, он Мерой клянётся: нигде не стоял, никуда не заходил, шёл как шёл. И трезвый. У меня шурин там год работал. Раз пришёл под утро и ещё спрашивает, чего это все спят.

Паром ткнулся в берег. Перевозчик закрепил канат и стал сводить лошадей, а я стоял и держал вожжи, которых мне никто не давал.

– И давно это? – спросил Бор.

– Лет семь. Сперва редко, на четверть колокола, никто и не замечал. С прошлой осени чуть не каждый день, – он принял от меня четыре петли и сплюнул в рыжую воду. – Да, чуть не забыл. Вчера под вечер двое переправлялись, верхом. Тоже про муку спрашивали. И ещё спрашивали, не проезжала ли повозка, а в ней женщина в очках.

– И что вы ответили?

– Что не проезжала. Вы же тогда и не проезжали.

Он пошёл к своему канату. На том берегу, из которого мы приплыли, уже ждала телега с сеном.

Адель стояла у борта возка с открытой тетрадью.

– Четверть колокола семь лет назад. Полночи сейчас. Это не постоянная величина. Это растёт.

– Что растёт?

– Не знаю, – она записала число и обвела. – Но если оно растёт, у него есть скорость. А если есть скорость, я её посчитаю.

Никс слез с мешков и смотрел вверх по реке, туда, где за поворотом и ивами ничего ещё не было видно.

– Он пошёл с воды. Щегол. На три дня.

Никто ему не ответил. Я тронул гнедых, и возок пошёл в гору, к Вязелю.