Текст книги "Артур Артузов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/artur-artuzov-233157.jpg)
Автор книги: Теодор Гладков
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
В ОСОБОМ ОТДЕЛЕ
Осень 1919 года для Республики Советов выдалась не менее, а может быть, даже более тяжкая, чем предыдущая. В августе—сентябре грозно нацелилась на Петроград белогвардейская армия генерала от инфантерии{3} Николая Юденича. С юга неудержимо рвались к Москве и достигли уже опасной близости полки генерал–лейтенанта Антона Деникина.
То был враг зримый. Но существовал еще и невидимый, хотя и достаточно ощутимый: и в Москве, и в Петрограде активно действовали в подполье контрреволюционные заговорщики. Со штабами Юденича, Деникина, Колчака они поддерживали тайную связь, снабжали их шпионской информацией.
В 1918 году ВЧК разгромила многие контрреволюционные организации, но самая разветвленная и опасная из них – бе–логвардейско–кадетский Национальный центр – уцелела, хотя и понесла серьезные потери. Операция ВЧК по его ликвидации началась летом 1919 года в районе Петрограда. Она потребовала мобилизации всех сил чекистского аппарата, привлечения воинских подразделений и вооруженных рабочих отрядов. Главным руководителем операции был Феликс Дзержинский. Вместе с другими чекистами принял в ней участие и Артузов. Для него она стала серьезной школой – и политической, и профессиональной. Но как он оказался в ВЧК?
Все началось с того, что для укрепления Военконтроля Реввоенсовета республики с Северного фронта был отозван Михаил Кедров. Он возглавил эту организацию, игравшую в Красной армии роль контрразведки. Вместе с ним прибыл в Москву и Артузов. Его назначили начальником бюро Во–енконтроля в Московском военном округе, а затем начальником так называемой активной части всего Военконтроля. Немалое число сотрудников этой организации было враждебно настроено к советской власти. После основательной чистки ее аппарата решением ЦК РКП(б) от19 декабря 1918 года фронтовые чрезвычайные комиссии и органы Во–енконтроля были преобразованы в единый орган – Особый отдел, первое время находившийся под началом и ВЧК, и Реввоенсовета республики. Тем самым вопросы борьбы со шпионажем и контрреволюцией сосредоточились в одном органе – Особом отделе. В сложившейся обстановке невозможно было отделить шпионаж империалистических разведок от подрывной деятельности внутренней контрреволюции.
Первым руководителем Особого отдела ВЧК стал Михаил Кедров. Артур Артузов был назначен особоуполномоченным отдела. Михаил Кедров, однако, недолго возглавлял Особый отдел. По ряду причин объективного и субъективного характера дела у него на новом посту пошли не столь успешно, как того требовала обстановка. Потому партия сочла необходимым направить его, имевшего высшее медицинское образование, на борьбу со свирепствовавшим тогда сыпным тифом, сохранив за ним обязанности члена коллегии ВЧК. По решению ЦК РКП(б) 18 августа 1919 года Особый отдел возглавил сам председатель ВЧК Феликс Дзержинский.
Борясь с контрреволюционерами, Кедров зачастую перегибал палку – даже по весьма растяжимым понятиям того сурового времени. От его излишне крутых действий страдало и население, ни в чем не повинные мирные жители, и члены семей пускай и самых отъявленных врагов. Это отрицательное свойство комиссара успешно использовали белогвардейские публицисты, в том числе известный в эмиграции С. П. Мельгунов. Автора много раз переизданного «Красного террора в России» не смутило, что он, описывавший зверства большевиков, сам был благополучно отпущен за границу, хотя и являлся участником настоящего контрреволюционного заговора.
Деяния Кедрова были белогвардейцами значительно и сознательно преувеличены, но зерно истины зарубежные публикации, увы, содержали: вынужденная жесткость комиссара нередко перерастала в неоправданную жестокость.
Да… Жестокость Гражданской войны – вплоть до кровавого террора – была присуща ее участникам с обеих сторон. Но отличить жестокость от жесткости, крайнюю необходимость от своеволия порой трудно, а то и невозможно.
Принадлежность к спецслужбе, организации пускай и частично, но все же карательной, ставит перед ее сотрудниками много тягостных морально–психологических проблем. Безусловно, они не могли не мучить (особенно в последние годы) Фраучи–Артузова. Приходилось ли ему идти на какие–то компромиссы с самим собой, со своими нравственными представлениями и переживаниями?
Видимо, да. Но садистом он не стал…
* * *
Той же осенью 1919 года в ВЧК на ответственную работу – вначале членом Президиума, а затем заместителем председателя – пришел Вячеслав Рудольфович Менжинский. С этим умнейшим, исключительно образованным человеком, к тому же полиглотом (свободное владение без малого двумя десятками европейских и азиатских языков), Артузову выпало счастье работать рука об руку долгие годы.
Тогда же в ВЧК объявился знакомец Артузова еще по Петрограду семнадцатого года, причем на достаточно ответственной должности управляющего делами Особого отдела – Генрих Ягода. Тот самый, с которым они вместе под наблюдением сестры Веры кроили брюки из куска загадочного происхождения ворсистой ткани. Теперь Ягоду было не узнать: самоуверен, подтянут, одет в прекрасно сшитую военную форму.
Ягода приходился троюродным братом Якову Свердлову. В свое время Свердлов дал ему рекомендацию, но лишь на «рядовую работу». Однако, используя колоссальный авторитет умершего весной председателя ЦИК республики, Ягода достаточно быстро продвигался по карьерной лестнице. Менее чем через год Ягода уже член коллегии ВЧК и управляющий делами ВЧК. (Впоследствии Ягода вторично породнился со Свердловым, женившись на его родной племяннице Иде Авербах. Брат Иды, литературный критик Леопольд Авербах, возглавлял пресловутую РАПП – Российскую ассоциацию пролетарских писателей, нанесшую немалый ущерб развитию советской литературы.)
Очень скоро от былого приятельства Артузова и Ягоды не останется и следа.
Время было такое: все приходилось схватывать на лету, с полуслова понимать самые сложные вещи, замечать, улавливать все нюансы возникающих проблем, мгновенно оценивать обстановку, которая к осени девятнадцатого года накалилась до предела.
– Феликс Эдмундович только что ознакомил меня с телеграммой РОСТА{4}, – обратился Менжинский к Артузо–ву. – Черчилль объявил против нас крестовый поход. Феликс Эдмундович говорил, что насчитал четырнадцать стран, которые по призыву сэра Уинстона – потомка герцогов Мальборо – двинутся против нас. Несомненно, поднимет голову и засевшая в Москве контрреволюция: офицерье, буржуазия, вся нечисть, вплоть до охотнорядцев. Они постараются изнутри поддержать поход Антанты. В этом сомневаться не приходится.
Время, действительно, было трудное. Полчища генерала Деникина, наступая с юга, захватили Орел и угрожали Москве. На востоке вновь перешел в наступление Колчак. С трудом удалось отразить наступление на Питер войск Юденича. На западе представляли опасность поляки.
– Прекрасно понимаю вас, Вячеслав Рудольфович, – поспешил заверить Менжинского Артузов.
– Нам и сейчас нелегко, а дальше наверняка будет еще труднее, – чуть сдвигая густые брови, продолжал разговор Менжинский. – Вчера один сотрудник пожаловался мне: «Работаем как каторжные». Признаться, я даже сразу не нашелся, что и ответить. Но было бы непростительным малодушием от ответа уклониться. Тогда я ему сказал: «Великий итальянский художник Микеланджело тоже работал как каторжный, но бессмертие заработал».
Артузову невольно захотелось прервать Вячеслава Рудольфовича дополняющим: «А мы?» Но Менжинский уже упредил вопрос:
– И мы работаем как каторжные, и тоже во имя бессмертия, только не искусства, а нашего великого дела.
Именно так: великим делом считали свою борьбу оба собеседника, как и подавляющее большинство их тогдашних товарищей по партии и ЧК.
Закончил Менжинский разговор с Артузовым неожиданно – стихами:
Враг могуч и хитер! По местам, по местам! И настороже око и ухо; Бой повсюду пойдет – по земле, по морям И в невидимой области духа.
Артур Христианович почувствовал, что Менжинский, несмотря на всю сложность и опасность обстановки, настроен весьма оптимистично и этими стихами как бы определял программу действий Артузова. Вот только чьи это стихи? Ар–тузов никак не мог вспомнить, а спросить Менжинского не позволяло самолюбие. В студенческую пору не было сколь–либо заметного русского поэта, которого он бы не читал.
Артур Христианович быстро перебрал в уме множество стихов. И память его не подвела. По стилю и мысли – вроде бы Майков. Да, именно Аполлона Майкова читал ему сегодня для ободрения Менжинский.
В последнее время особоуполномоченный Особого отдела ВЧК работал с Менжинским рука об руку. Старый революционер, опытнейший конспиратор стал для молодого контрразведчика учителем, товарищем, а с годами и другом. Вячеслав Рудольфович всегда был рад дать младшему коллеге дельный совет, умел тактично предостеречь от ошибки. Артур Христианович на всю жизнь запомнил его предостережение: игра со слабым противником ослабляет и нас. Возьмите шахматиста: он расслабляется, если не встречает достойного отпора. А сильный противник заставляет его искать новые ходы, новые комбинации. Не гордись успехом из–за случайных неудач противника. Уверенность в себе, а стало быть, и настоящая радость приходят тогда, и только тогда, когда разгаданы его замыслы, предупреждены его планы.
Артузов хорошо понимал, что разведка и контрразведка требуют большой гибкости, проницательности, мудрости. Здесь нет и быть не может жестко заданных правил. Раз и навсегда принятые приемы неизбежно ведут к поражению. Понимал он и другое: борьбы, в которой заранее известны все шансы на успех, на свете не бывает.
Шансы, шансы…
* * *
За окном немое ночное молчание. В такую пору обычно хорошо думается. Человек полностью отключен от дневной суеты, глубоко сосредоточен на конкретной задаче. Предельно напряжена мысль.
Артузов сидел в кресле за просторным подковообразным столом, обтянутым зеленым сукном. Лет этой мебели было немало, сукно местами побито молью. Достался он ЧК от бывшего страхового общества «Якорь». Не одно поколение чиновников протерло за ним локти. Теперь он стал рабочим столом контрразведчика. Кстати, очень удобным: зеленое сукно не утомляло глаза, глубокие ящики вмещали множество деловых бумаг, кроме тех, разумеется, что полагалось хранить в надежном английском сейфе, тоже наследии «Якоря».
За этим необычным столом Артузов и обдумывал сейчас материалы, полученные от Вячеслава Рудольфовича, в которых речь шла о заговоре.
В начале июля 1919 года на лужском направлении красноармейский разъезд в перестрелке убил лазутчика, явно пробиравшегося в стан Юденича. При нем нашли документы на имя офицера Александра Никитенко. Раз сопротивлялся, значит, было ради чего. Тщательно обыскали убитого – в мундштуке папиросы обнаружили крохотный листок. Из текста стало ясно: участники крупной контрреволюционной организации в Петрограде искали связь с белогвардейским командованием. В записке говорилось: «Генералу Род–зянко или полковнику С. При вступлении в Петроградскую губернию вверенных Вам войск могут выйти ошибки, и тогда пострадают лица, секретно оказывающие нам весьма большую пользу. Во избежание подобных ошибок просим Вас, не найдете ли возможным выработать свой пароль. Предлагается следующее: кто в какой–либо форме или фразе скажет слова „во что бы то ни стало“ и „ВИК“ и в то же время дотронется рукой до правого уха, тот будет известен нам… »
Для контрразведчиков этот листочек послужил своего рода ниточкой, ведущей к руководителям заговора.
Вскоре ВЧК получила новые данные о зреющем заговоре. 14 июля 1919 года в районе Белоострова при попытке уйти на финскую территорию были задержаны некие Самойлов и Боровой–Федотов. У них нашли письмо–донесение о дислокации частей 7–й армии, наличии на складах боеприпасов и действиях в Петрограде трех контрреволюционных организаций. Письмо–донесение подписал таинственный ВИК{5}. Кстати, и на листочке, найденном у Никитенко, стояла эта же подпись. Задержанные также признались, что письмо–донесение им вручил для передачи в штаб Юденича Вильгельм Иванович Штейнингер, владелец известной фирмы «Фосс и Штейнингер». Чекисты арестовали его – он и оказался ВИКом. При обыске у него нашли контрреволюционные воззвания, депеши из штаба Юденича.
В начале августа последовали новые аресты – в руках петроградских контрразведчиков оказались барон Штромберг, князья Андронников, Оболенский и др. Все они входили в Национальный центр Петрограда. У них был найден отчет московского отделения Центра. Но прямое свидетельство, что в Москве действует такая контрреволюционная организация, было получено чуть позже – в конце июля.
В Вятской губернии милиция задержала подозрительного человека, назвавшегося Николаем Карасенко, в мешке у которого обнаружили… миллион рублей. Задержанный оказался офицером разведывательного отдела штаба Колчака Николаем Крашенинниковым. Деньги он вез для московского отделения Национального центра. (В общей сложности разными путями и в разное время для нужд Национального центра намечалось переправить 25 миллионов рублей.) Арестованный вместе с деньгами был препровожден в Москву. Из тюрьмы Крашенинников пытался передать на волю две записки, которые были перехвачены. В одной из них он сообщал: «Я спутник Василия Васильевича, арестован и нахожусь здесь… » Во второй просил заготовить ему документы и сообщить, «не арестован ли ННЩ».
Естественно, контрразведчики должны были выяснить, кто скрывается за этими инициалами. Из обширной информации, полученной от Менжинского, Артузов понял, что в Москве действует законспирированная контрреволюционная организация, чрезвычайно опасная. Его осенила догадка: только ли с Юденичем она связана напрямую? Не на связь ли с Национальным центром шел захваченный в Вятской губернии колчаковский курьер? У него нашли таинственные листочки, похоже, с шифрованным текстом. Ими уже занимался старый специалист по шифрам, много лет прослуживший в соответствующем отделе старого Генштаба. Удастся ли ему достаточно быстро разгадать шифровку?
Артузов встал из–за стола и направился было к двери. Остановил его легкий, какой–то деликатный стук.
– Это я, вот–с, расшифровал. – Сияющий от радости пожилой человек в поношенном, но аккуратно отглаженном полувоенном костюме осторожно положил листок на стол, любовно провел по нему ладонью, припечатывая к сукну, словно опасаясь, что бумажку сдует ветром. – Арабским шифром пользовались, товарищ начальник. Я в нем не особенно силен, но кое–что понял. Разрешите доложить.
– Ну–ка, ну–ка, посмотрим, очень интересно. Говорите, арабским?
– Так точно–с… Вот буква «лям», затем идет «алеф». Как я полагаю, они составляют отрицание «нет» или «не», скорее всего, «не». Затем следует этническое имя, указывающее на место рождения, тут точно могу ответить – зашифрованный город. Подразумеваю, Тула. Общий смысл шифровки: «Не медлите с восстанием. Сигнал – падение Тулы».
– «Сигнал – падение Тулы», – медленно повторил Ар–тузов.
Какое–то время его взгляд был прикован к лежащей перед ним бумажке, потом он устало опустился в кресло. Туле угрожает не Колчак, а Деникин. Выходит, заговорщики в Москве по приказу, полученному через колчаковского курьера, должны были оказать своей подрывной деятельностью, вплоть до восстания, содействие Деникину. Но кому адресован этот приказ? Курьер, помнится, на допросе говорил, что зашифрованный листок должен передать Коке. Арест помешал ему доставить приказ адресату, точнее, адресат должен был найти его сам в условленном месте. Теперь там – чекистская засада.
«Что же я сижу? – спохватился Артузов. – Надо немедленно сообщить об этом Вячеславу Рудольфовичу». Он быстро написал короткую справку о результатах дешифровки, изложил свои предположения. Пробежал глазами справку: вроде бы все сделал, что следовало. Эта удовлетворенность окончательно расслабила его. Сами собой стали смыкаться веки. Вяло подумал: «Надо бы допросить анархиста–бомби–ста, сидит уже несколько суток», а сонливость тяжелой гирей все сильнее и сильнее клонила голову к столу… И все же Артузов переборол себя, энергично потер виски и встал из–за стола. Подошел к окну и немного размялся. Стало чуть легче, сонливость отступила. Затем снял гимнастерку, прошел в туалетную комнату, открыл кран и подставил под шумную струю холодной воды голову.
Тем временем рассвело. Можно было нести руководству справку и дешифровку. Помощник Менжинского сидел в приемной за своим столом и клевал носом. Однако, лишь только скрипнула дверь, он мгновенно поднял голову.
– Доброе утро! Прошу немедленно передать Вячеславу Рудольфовичу.
Вернувшись в кабинет, Артузов сел за стол, вытащил дело об анархисте, стал перелистывать подшитые в нем бумаги. Прочитать сумел только первые строчки. Голова сама по себе опустилась на зеленое сукно. Артузов спал, и никакие пушки его теперь не могли разбудить.
– Артур Христианович, проснитесь…
Кто–то тормошил его за плечо. А сон все не отпускал. Наконец после очередного мягкого, но настойчивого прикосновения он тряхнул головой, открыл глаза. Над ним склонился Менжинский. В его взгляде он прочитал сочувствие и понимание. Артузов тут же встал, поправил гимнастерку и всем своим видом показал, что он уже снова «в строю»:
– Простите, Вячеслав Рудольфович, мою слабость, не удержался. Так и царствие небесное мог проспать. Видно, чекистская работа не по мне, только и гожусь разве что чугун лить.
Тут Артузов вспомнил свою гимназическую записную книжку, которую завел по совету матери. В ней было несколько разграфленных страниц. В отдельных графах Артур записывал свои слабости и недостатки: лень, безволие, бездеятельно прожитый день. По мере того как тот или иной недостаток удавалось устранить, Артур решительно вычеркивал его из книжки. Впору снова было завести подобный кондуит и вписать в него сегодняшнее расслабление. Артузов уже предвидел, как может отреагировать на это Вячеслав Рудольфович – укоризненным взором.
– Ах ты, дева–страдалица, – с улыбкой, но вполне серьезно сказал Менжинский. – Сделал что мог, а кто может, пусть сделает лучше, – вот что я уловил в вашей тираде. Такое пристало латинистам, но мы с вами не латинисты, а чекисты. Нас жалобы в мир благолепия не приведут. Вам советская власть особые полномочия дала, а вы – чугун лить.
Понизив тон, Вячеслав Рудольфович примирительно сказал:
– Есть дело. Я прочитал вашу справку. Заходите ко мне вместе с Павлуновским, обсудим кое–какие детали. Деникин до зимы торопится взять Москву. Уже и «Приказ № 1» и «Воззвание к населению Москвы» подготовил. По данным, которыми я располагаю, мятеж против советской власти может разразиться в ближайшие недели. Мы должны упредить врага.
Вернувшись с совещания у Менжинского, Артузов представил заговор в виде крепко скрученного клубка, который коллективу чекистов, и ему в том числе, предстояло размотать по ниточкам. Воедино сплелись все силы контрреволюции: тут и остатки буржуазных партий – от монархистов до кадетов, и офицерское охвостье.
К Артузову стекались многие данные, относящиеся к Национальному центру. Хоть они и были весьма разрозненными, но даже по ним можно было представить масштабы и цели заговора, а также тех, кто стоял во главе него. Прежде всего это загадочный ННЩ.
На допросе, проведенном членом коллегии ВЧК Варлаа–мом Александровичем Аванесовым, Крашенинников показал, что деньги он вез для нужд Национального центра, должен был передать неизвестному ему ННЩ и что в ближайшее время этому Центру от Колчака будут переправлены новые миллионы.
Таким образом, в руках ВЧК оказались три нити: расшифрованная инструкция Деникина о приблизительных сроках восстания, подтвержденная Крашенинниковым версия, что в Москве существует разветвленная контрреволюционная организация Национальный центр, наконец, допущение, что один из ее руководителей – некий ННЩ.
То место, где курьер должен был передать деньги представителю Национального центра, контролировалось чекистами. Но никто за деньгами не пришел.
Обдумывая сообщение о бесплодности засады, Артузов подошел к окну, прижался лбом к стеклу. Приятная прохлада освежила лицо. Стало легче размышлять. А думать он привык, сопоставляя факты, находя в них взаимосвязь. Всплыл в памяти недавно переданный ему разговор. Одна учительница пришла к Дзержинскому и поделилась с ним подозрениями, которые она с некоторых пор стала испытывать к директору своей школы № 76 некоему Алферову Алексею Даниловичу. Слушая ее рассказ, Дзержинский, по обыкновению, смотрел в глаза собеседницы, пытаясь уловить все оттенки их выражения. Когда–то в молодые годы он прочел книгу, в которой рассказывалось о методах чтения по лицам, и уверовал, что глаза человека могут раскрыть его характер и намерения. Действительно, взглядом угрожают и устрашают, приказывают и запрещают, смешат и печалят, отказывают и дают. Для проверки истинности сведений, что директор – враг, председатель ВЧК спросил:
– Все, что вы рассказали, в высшей степени для нас интересно. Но не личная ли неприязнь к Алферову привела вас к нам?
И тотчас глаза учительницы отреагировали на поставленный вопрос. Осуждающим взглядом она выразила свое огорчение – ей в чем–то не доверяют.
Дзержинский конечно же поверил учительнице и дал распоряжение понаблюдать за Алферовым. Вскоре поступили сведения, что директор школы ведет странный образ жизни, на его квартире собираются подозрительные люди – и штатские, и военные. Он поддерживает связи с бывшим крупным деятелем партии кадетов и депутатом Государственной думы Николаем Николаевичем Щепкиным, лояльность которого к советской власти весьма сомнительна.
В ходе размышлений о встрече Дзержинского с учительницей Артузову пришла на ум мысль сопоставлять псевдоним Кока с именем Николай. С усмешкой вспомнил, что до революции в некоторых кругах употребляли пошловато–игривые сокращения: Александр – Алекс, Сергей – Серж, Николай – ну, конечно же, Ника или Кока. А ННЩ? Не начальные ли это буквы имени, отчества и фамилии? Если так, то ННЩ, выходит, Николай Николаевич Щепкин?
Догадка подтвердилась: Крашенинников, после того как его записки, отправленные из тюрьмы через подкупленного караульного, оказались в Особом отделе, признался, что он пытался наладить связь именно с Щепкиным, которому раньше уже был доставлен миллион рублей от Колчака другим курьером.
Руководить арестом Щепкина поручили заместителю начальника Особого отдела Ивану Петровичу Павлуновскому. Тем не менее Дзержинский решил лично участвовать в операции.
Арест Щепкина и обыск в его квартире стали кульминацией в разгроме Национального центра. Председатель ВЧК чувствовал, что нужно быть рядом с подчиненными, все видеть своими глазами, не дать ускользнуть из поля зрения ни одной детали, которая помогла бы разоблачить врага. Щепкин, похоже, был главной фигурой в этой организации, и в его руках находились все нити заговора. А что означало для всех чекистов, привлеченных к операции, в том числе и для Артузова, присутствие председателя ВЧК? Это спокойствие и уверенность в действиях. Но одновременно и огромная ответственность…
Стояла глухая августовская ночь. Безлюдна Трубная площадь, или, как говорили москвичи, Труба. Где–то на пригорке тихо цокает подковами извозчичья лошадь. Группа людей в штатском, выйдя из автомобиля, быстро пересекает площадь, входит в переулок. Здесь бодрствует лишь дворник, охранявший, должно быть, еще с дореволюционных времен покой здешних домовладельцев и зажиточных обывателей.
На какой–то миг Артузов задержался у афишной тумбы на углу Трубной. Тумба была сплошь оклеена плакатами. Ветер уже успел сделать свое черное дело – наполовину сорвал свеженаклеенную листовку и теперь лениво играл ее шуршащим краем. Артузов разгладил бумагу и в желтом отсвете луны разглядел обращение Московского совета к жителям города. Разобрал тревожные слова: «Попытка генерала Мамонтова – агента Деникина – внести расстройство в тылу Красной армии еще не ликвидирована… Тыл, и в первую очередь пролетариат Москвы, должен показать образец пролетарской дисциплины и революционного порядка…»
Тем временем дворник, попыхивая цигаркой, набитой, судя по дерущему горло дыму, смесью махорки с тертым мхом, осторожно подошел к незнакомым людям, в которых, по своему долголетнему опыту, сразу распознал власть.
– Не бойтесь, папаша, мы не разбойники. ЧК, вот мандат.
Павлуновский расстегнул пальто, собираясь показать документ, чтобы успокоить дворника, но тот замахал руками, когда увидел форменную гимнастерку и портупею, дескать, и так все ясно.
– Щепкин Николай Николаевич дома?
– А где ж ему быть в такую пору?
– До него есть дело. Пойдете с нами, будете понятым. Где он спит?
– В верхних покоях.
– У него кто–нибудь ночует?
– Не приметил, чтобы кто с вечера заходил к нему, – уклончиво ответил дворник.
Артузов знал, что Щепкин уже в летах и вряд ли способен оказать вооруженное сопротивление, однако некоторые меры предосторожности предпринять не мешает, мало ли кто может оказаться в доме кроме хозяина.
Но он помнил инструкцию Дзержинского: оружие применять только в случае, если угрожает опасность. Помнил также и ставшее законом для чекистов, проводящих обыск и дознание, строжайшее указание: обращение с арестованными и их семьями должно быть вежливым, никакие окрики и нравоучения недопустимы, равно как недопустимы угрозы каким–либо оружием.
Чекисты решили войти в дом через парадное, предварительно проинструктировав дворника. После долгого, настойчивого стука за дверью послышались тихие шаги. Испуганный женский голос спросил:
– Кто будит в неурочный час?
– Это я, сторож Пафнутий, вот привел к барину господ. У них к нему дело важное…
– Сейчас открою, вот только за свечой сбегаю.
Через несколько минут вновь послышались осторожные шаркающие шаги. Видимо, в доме Пафнутию доверяли, потому что без лишних слов служанка откинула цепочку, сняла крюк и отомкнула ключом замок. Чекисты шагнули через высокий порожек в темный коридор и – прямо наверх. Кто–то рывком открыл зеркальную дверь спальни – никого. Неужто скрылся? Быстро к кабинету. Через дверную скважину мерцал свет от свечи. Артузов потянул за ручку, дверь оказалась запертой.
– Откройте. Именем закона…
За дверью раздался какой–то звук, потом свет исчез, видимо, хозяин взял свечу в руку. Послышался глухой голос:
– Обождите, господа, только халат надену.
Щепкин явно тянул время. А один ли он в кабинете? – засомневался Артузов. Об этом уже подумал и опытный Павлуновский. И выругал себя: не догадался выставить пост у окон со двора, понадеялся, что с высокого второго этажа вряд ли человек рискнет выпрыгнуть. Тем более в темноте. Исправляя ошибку, Иван Петрович торопливо бросил:
– К окнам снаружи!
Мигом кинулся на улицу молодой оперативный работник, выхватывая на ходу наган.
Дверь распахнулась. В проеме стоял пожилой человек со свечой в руке. На лице не заметно и тени беспокойства. Или чист душой, или выдержка… Пока говорить рано.
– Входите, господа. Чем обязан ночному визиту?
– Гражданин Щепкин? – спросил Павлуновский.
– Да, я. Могу паспорт показать.
– Не нужно, верим.
Поставив свечу на придан – круглый столик на одной ножке, Щепкин все же направился к массивному орехового дерева бюро. Павлуновский остановил его:
– Считаю личность установленной. А теперь, извините, мы должны осмотреть квартиру.
– На предмет?
– Не храните ли оружия, не прячете ли подозрительных людей.
– Господь с вами. Я законов не нарушаю.
При свете свечи Артузов разглядел, как затряслась возмущенно бородка–клинышек. Однако Щепкин быстро взял себя в руки. Сцепил замком крупные, видать, еще сильные пальцы. Спокойно сказал:
– Извините, немного понервничал… Но сами понимаете, время в Москве неспокойное, анархисты шастают по квартирам, а то и просто бандиты.
Чекисты приступили к делу. Павлуновский подошел к окну. Тронул задвижку – не на запоре. Значит, не исключалось, что до их прихода кто–то выпрыгнул в окно. «Вот для чего Щепкин тянул время, кому–то уйти надо было» – и еще раз выругал себя за упущение.
– Кто ушел от вас через окно? – спросил Павлуновский хозяина.
– Никто, – с достоинством ответил Николай Николаевич. – Если вы по поводу отомкнутого шпингалета, то объяснение простое, самое что ни на есть житейское: проветривал кабинет, потому как спать в духоте не могу.
Артузов подошел к окну. В светлом пятне, отброшенном на землю освещенным окном, выделялись какие–то черные силуэты.
Обыск продолжался. Пока – ничего, что можно было бы хоть в малую вину поставить домовладельцу. И тут запыхавшийся оперативник с наганом в руке ввел в кабинет незнакомого человека, перепачканного уличной грязью.
– Вот задержал, – доложил чекист.
– Кто такой? – спросил Павлуновский. Незнакомец исподлобья метнул взгляд в Щепкина, видимо, искал у него немого приказа – говорить или молчать.
– Документы!
– Могу предъявить, – и незнакомец протянул помятую бумажку.
– Клишин, – прочитал вслух Павлуновский.
А тем временем Артузов расспрашивал домработницу, знает ли она задержанного. Девушка простодушно рассказала, что это племянник господина, недавно вернулся с фронта. Разоблачить деникинского курьера, Георгия Шварца, прибывшего в Москву по подложному документу на имя Клишина, было уже делом несложным.
– Обыск продолжать, все осмотреть самым тщательным образом, – распорядился Дзержинский, до сих пор не вмешивавшийся в действия оперработников, заметно сбавивших активность в обыске. – Не для пустой забавы деники–нец перешел линию фронта. Он должен что–то унести для деникинской разведки.
Из сказанного главой ВЧК следовало: необходимо найти то, что должен был унести из дома деникинский курьер. Настойчивое продолжение обыска – не расчет на случайность, нет. Щепкин – крупная фигура в лагере контрреволюции, к нему должна стекаться информация. В то же время человек он чрезвычайно осторожный, понимающий опасность и значение конспирации.
Молча сидевший в углу кабинета Щепкин довольно быстро оценил смысл решения Дзержинского и сразу как–то встрепенулся, ехидно проронив:
– Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.
– Гражданин Щепкин, в данном случае Чехов вам не помощник, – заметил Артузов, имея в виду, что Щепкин произнес тираду из чеховского рассказа «Письмо к ученому соседу». – Все может быть. И то, что мы ищем, обязательно найдем.
– Ну–ну, ищите. – Скрестив руки на груди, Щепкин смежил глаза, показывая, что весь этот обыск – пустая затея.
Внимательно наблюдавший за поведением Щепкина, за его спокойной уверенностью Артузов понял: обыск в квартире – действительно пустое дело. «То, что интересует нас, надежно спрятано, возможно, в другом месте…» Это стало ясно и Павлуновскому.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?