Читать книгу "1916. Волчий кош"

– Какой Асанов? – поднял брови вверх Халил. – Андрей Иванович, вы мне расчет по деньгам дайте, мне домой надо.

– Ты брось дурака валять, – пригрозил пальцем Тропицкий, – брось! Я тебя, Халил, по-дружески прошу, лучше расскажи. Расчет сразу дадим, верблюдов и тебя трогать не будем. Вот тебе крест, – уездный начальник размашисто перекрестился, – хоть ты и магометанин, но все равно! Скажешь?

Халил пожал плечами.

– Не хочешь, значит, по-хорошему? – Тропицкий засопел, о чем-то задумавшись. – Не хочешь… Так и я по-плохому не хочу, вот в чем дело. Могу тебя сейчас казакам пришлым отдать. Они живо все прознают, все данные снимут с тебя… Правда, с кожей снимут. Сечешь? Асанов какой, спрашиваешь? А тот японец, который тебя в Бухаре ждал. Это ротмистр Асанов. Скажешь, не знал? В Спасске вас вместе видели, а в город ты один зашел! Это как понимать?

Не только у Карабека уши в степи, и у уездного начальника узын-кулак налажен. Видели вместе в Спасске… Что с того? А то, что от Спасска до Акмолинска, действительно, этому Асанову деваться некуда. Разве что рыбачить на Нуре остаться или кумыса на Ниязовских горах мертвецки упиться и от каравана отстать. Тропицкий пристально в глаза смотрит, с прищуром нехорошим, понимает, что недоговаривает Халил, скрывает…

– А… – Халил хотел хлопнуть в ладоши, но лишь дернулся, руки, связанные за спиной, онемели без крови, – Асана-сан. Так он в Спасске и остался. С этими… англичанами, играть в бридж.

– С англичанами? – недоверчиво спросил Тропицкий. – Играть в бридж?

– Ну да. Товар когда продали… зандону татарам на Ирбит, то на выручку он и остался играть. А я ему, Андрей Иванович, говорил, с этими англичанами не играть. Они и в Бухаре мухлюют, и в Туркестане, и до нас уже добрались. Там мухлеж такой, значит… С карты, когда передергивают, то третью снизу рубахой вверх кладут…

– Хватит! – громко хлопнул ладонью по столу Тропицкий. – Какая игра? Асанов в город должен был приехать с тобой. Ни с какими англичанами играть он не мог. Это царский офицер, а не шулер! Груз он должен был мне передать. Понимаешь?

Халил решил пока ничего не говорить и лишь кивать в ответ, пока сам Андрей Иванович не расскажет, в чем тут дело. Надо дать ему выговориться…

– Ты хоть понимаешь, какие это документы? Кто с такими документами за стол сядет играть? Тебя наняли не только их доставить, а и ротмистра. Ты есть. Асанова нет. Если ты думаешь, что я тебе поверю, что русский офицер на задании садится играть в карты с англичанами, то ты дурак, Халил. Живо рассказывай, или я тебя, ей-богу, казакам отдам, а они…

Тропицкому не дал договорить стук в дверь. Хозяин кабинета не успел ответить, как дверь приоткрылась и в образовавшийся проем сначала просунулась нога в отлакированном до блеска штиблете, затем показался клетчатый твидовый пиджак, и в самом конце появилось бледное, с кудрявыми бакенбардами лицо, с носом, похожим на перезревшую трухлявую редиску.

– Господин Тропицкий! Добрый день! – произнес с акцентом человек. – Я сорри, прошу просчения… Вэксел купетц Эгоров… Вы заняты? Сорри… Тудэй… Сегодня вечером плэй…

Человек заметил стоящего у стены Халила.

– Сорри… – повторил он и закрыл за собой дверь.

Тропицкий взглянул на Халила и неожиданно рассмеялся, закрывая лицо ладонями. Смех Андрея Ивановича с каждой секундой становился все громче и громче, пока наконец не превратился в сплошной тихий хрип, а затем, перейдя в кашель, затих. Уездный начальник убрал ладони и расстегнул ворот, водя шеей по сторонам, как гусак, завидевший чужую стайку. Лицо его стало пунцовым, глаза превратились в мелкие щелочки, а набухшие веки, как лошадиные шоры, свисали над ними по бокам. На месте, где еще минуту назад перед Халилом сидел грозный и статный уездный начальник, оказался ярыжка, проснувшийся только что от глубокой пьянки.

– Видишь, брат, какое дело, – неожиданно произнес Тропицкий, – а вдруг и вправду этот Асанов сел с англичанами играть? А? И ты не врешь!

Халил вновь промолчал, не понимая, куда ведет разговор уездный начальник. То, что вошедший был англичанином, понятно по акценту и пиджаку. Кто в степной пыли твид наденет на улицу? Его же чистить потом полдня. Англичанин наденет, наш – нет.

– И в Спасске в загул ушел?

Тропицкий поднялся и, открыв окно, вылил из графина остатки воды на улицу. Затем достал из шкафа бутыль, перелил из нее в графин жидкость. По комнате сразу разнесся запах спиртного.

– Долго ли в загул уйти? Недолго. В карты заиграть тоже недолго. Но Асанов-то не Егоров и не Силин. Сколько труда стоило эти бумаги получить… и надо же, в карты сел играть. Или все-таки ты врешь?

Налив водку в стакан, Андрей Иванович молча выпил ее и снова налил из графина.

– Вот ты молчишь… а я думаешь не знаю, о чем думаешь? – задумчиво спросил он и сразу же ответил на свой вопрос: – Знаю! Думаешь, как расчет получить! Угадал? Ну… Халил… Угадал же? Как тебя по батюшке? Хабибулаевич ты вроде. Так вот, Халил Хабибулаевич. Я, как русский офицер, обещаю тебе, деньги ты все получишь. Но только после того, как я в Спасске найду Асанова. Поверю сейчас тебе на слово, что он в Спасске остался, и запрос туда дам на розыск! А за документами Кривца к тебе домой отправлю. Раз верблюды… Как там у вас с горой? Магомет идет сам! Я вот сегодня, значит, Магомет, а ты гора!

– Со мной что? – поинтересовался Халил.

– С тобой? – постучал костяшками пальцев по столу Тропицкий. – А что с тобой? Посидишь до новостей в остроге. Отпустить я тебя не могу. Поверить – поверил, а вот отпустить – по службе не дозволено. Верблюдов твоих не трогаю. Бумаги сами на повозке заберем. Ты, кстати, напиши расписку, чтоб твои отдали без ругани их. Жена вроде дома ждет. Как она? Хотя да… у вас же таких вопросов не задают. Какое, мол, тебе дело до моей жены? Так ведь!

– Так, – побагровел Халил.

– Ну, значит, и я не буду. Давай так! Сидишь тихо, не буянишь. Если твои слова подтвердятся, то я сразу тебя отпускаю, перед народом лично выйду и расскажу, что и почему. Хорошо?

– А если не подтвердятся?

Тропицкий махом выпил стакан и громко крикнул:

– Кривец! Живо ко мне!

Фельдфебель будто подслушивал около двери – в ту же секунду открыл ее и вошел в комнату.

– В острог. До распоряжения! И расписку с него возьми, чтоб тюки отдали. И потом сразу к нему домой за грузом.

Халил молча развернулся и, не давая себя вести под руки, вывернулся от Кривца в сторону.

– Сам пойду! – буркнул он и вышел из кабинета.

– Ну, сам так сам, – поправил Кривец на плече сползающее ружье, – уговаривать не буду, значитца.

Оставшись один в кабинете, Тропицкий долго сидел, молча уставившись на стеклянный графин, закрытый бумажным кляпом. Затем вытащил кляп, развернул газету и расправил ее по углам.

«Газета “Казах” от 23 марта сего года сообщает, – прочитал он отрывок вслух, – что Алихан Букеханов в своей программе “Письма из Петрограда” отвечает на многие вопросы, поставленные мусульманской фракцией в Государственной думе, и считает, что ни один из них не отражает настоящей повестки дня, а именно: земельный вопрос в казахских степях рассматривается властями как не имеющий важности во время вой ны; продолжается обсуждение призыва инородцев в армию, а ответ на него уже дан автором в предыдущих статьях – казахи не способны служить в пехоте и не выдержат казарменных условий. Казахи годятся только для службы в казачьих вой сках…»

Тропицкий, снова скомкав газету, воткнул ее в графин и тихо сказал, запрокинув голову:

– А если не подтвердятся, то уже к казакам…

Глава 7. Казацкая степь

Феодосий, как и обещал, вернулся в город до наступления темноты. Пастухи только коров в город повели, как он через Северный выгон проскользнул на кривые улочки Рабочей слободы. Успел, пока заставы казачьи на ночные смены еще не зашли – не сковали Акмолинск ночными пропусками.

С начала волнений в степи, с весны, по уезду обязали казачьи караулы по ночам дежурствами стоять. После приказа о мобилизации новые силы нагнали, опасались бунты пропустить. Из Омска что ни день, то новости одна за другой прилетают. Сухомлинов не зря хлеб ест, не зря должность губернаторскую занимает: по всему уезду, как слепней у хвоста коровьего, казачьих отрядов развелось. Раньше они по станицам сидели, в степи не лезли. Да и зачем? Одни у других баранов увели? Барымтой промышляют отдельные аулы? На это у них свои бии есть. Бий как скажет, так и будет. Решит, чтоб конями возместили ущерб, – отдадут, решит, чтоб пастбищами, – перекочуют в другое место, свое отдадут. Казаков туда гнать незачем, своих дел хватает.

Сегодня с Кашгаром мир, Бухара с Хивой носы высоко не задирают – боятся, чтоб как с Кокандом не получилось. Кокандского ханства уже нет – разрушил тридцать лет назад крепость Махрам генерал-адъютант Кауфман, и все ханство в область Ферганскую уместили. С ханствами сейчас тишина. А если ихэтуани в Китае проснутся? Завтра полк на помощь семиреченским или в Маньчжурию отправят… Кто за хозяйством смотреть останется, кто на линии стоять будет?

Степь на то и степь, что баранов друг у друга воруют, пока станицы крепко стоят, а как роты уведут с выселок и линию обескровят – все! Начнут заново белую кошму искать да ханов на ней поднимать. И вновь запылают города да аулы, как при Касымове горели. Сколько лет прошло, а до сих пор гарь стоит от того пожара. До сих пор тлеют угольки, сколько по ним казачьими подковами ни топчись – не тухнут. Из Сибирского войска восемь полков на фронт ушли. Турков громить да австрияков рубить, если надо будет, еще казаков дадут, но из степи совсем уходить нельзя! Нельзя…

Феодосий обернулся и взмахом руки указал следовавшему за ним всаднику в борике с желтым мехом, где привязать коня. Всадник кивнул и, ловко спрыгнув с седла, бросил поводья рядом со столбом.

– А уйдет? – поинтересовался Феодосий. – По городу бегать за ним будешь?

– Не уйдет!

– Смотри-ка, – закачал головой Феодосий и, перешагнув лужу, постучался условным знаком в дверь.

Литвин с интересом разглядывал Иманова. Черное обветренное лицо степняка с волевым твердым подбородком, на котором клином вытянулась небольшая бородка. Движения резкие, быстрые, словно коня то пришпоривает, то дергает за удила. Большие, без монгольской раскосости глаза внимательно изучают Литвина. Что ж… Ты его, а он тебя. Всё по-честному! В центре сказали: Иманов – местный конокрад, барымташ по-степному, и значит, ухо с ним нужно держать востро. Чтоб не вышло, как в Бессарабии, когда такому же, как Иманов, налетчику помогли с оружием. Через неделю это же оружие на партийную кассу нацелено было. Хорошо, хоть образумили через одесских товарищей, припугнули! Отдал, извинился!

Иманов глазами бурит, сверлит, щупает. Поймет, что у нас, кроме него, никого здесь нет, поднимет своих да уйдет по степи гулять, грабить. В кого стрелять будет? Разбираться в степных обычаях и нравах Литвину некогда. Нет времени на родовые деления, кто какого племени, кто за кого. Сказали, Иманов среди кипчаков известен, кипчаки – это род такой, их много, и большинство – бедные. Значит, подходит!

– Здравствуй! – по-дружески произнес Литвин, протягивая руку степняку. – Будем знакомы!

– Будем, – сухо ответил Иманов и снял с головы лисий борик. – Зачем вызвал?

Говорил он практически без акцента, что редко бывало у степняков. Путал только род иногда, как всякий тюрок, неблизко знакомый с русским языком. Литвина это волновало меньше всего. Он вообще не различал особенностей того или иного народа. Главной для него была цель, которая могла объединить внутри себя хоть черта с ангелом, если этого требовала партия.

– Зачем позвал? – повторил свой вопрос Иманов. – Мои жигиты у Каражалы стоят. Третий день когда настанет, ждут. Тогда ночью выступим! Такой уговор был. Ты через Феодосия оружие мало нам передал. Партия больше обещал. Мне из партии говорили – тысяча! А ты тридцать привез! Как я с тридцать винтовок города возьму? Как казаков убью?

Литвину понравилась прямота Иманова, и он решил не лукавить с ним.

– А как я провезу тысячу винтовок? Как?

Иманов закрутил борик в руках, резко взбивая на нем мех.

– А как я город твой брать буду? Зачем он мне, если оружия нет! Как удержу? Как русских собак с купцами резать буду?

Вот тебе и на… Литвин чуть не открыл рот на такие слова Иманова. Резать? Русских? Купцов? Собак?

– О чем ты? – с тревогой спросил он. – Каких еще собак?

Иманов взбил наконец-то свой борик и отложил его в сторону.

– Как дед мой Иман!

– Какой дед? – в предчувствии беды изумился Литвин. – Ты что, собрался штурмом город брать? Твоя задача – навести шороху у города, пальбу устроить и сделать задание. Никаких штурмов!

– Это твой задача, – повысил голос Иманов, – мой задача – взять город, как Кенесары! Вырезать всех шакалов и вернуть свою землю!

На крик в комнату забежали Нестор с Феодосием. Литвин жестом остановил их в дверях. Он наконец-то догадался, что происходит. Центр, думая, что Иманов понимает задачу, даже не проверил и не узнал, что на уме у этого человека. Передали через посыльного информацию, получили согласие – и все! А уж как там – что понял и как понял… это уже не их дело. Да и что центру? Как может Дед, сидя в Цюрихе, понимать этого барымташа из рода кипчак?! Литвин и тот, находясь здесь, с трудом понимает его. А там?.. Вырежет он город и не моргнет. Сидит, мускул на лице не дрогнул… Как дед Иман. Иманов поэтому, что ли?

– Иманов в честь деда? – спросил Литвин, махнув рукой, чтоб Феодосий и Нестор вышли из комнаты. – Дед воевал здесь?

Прищурив глаза, барымташ ответил:

– Прям здесь, – он топнул ногой в сапожке по полу, – толенгутом[21]21
  Толенгут, толенгит (каз.) – род в казахском обществе, состоял на службе у ханов и султанов. Толенгуты не входят ни в один из трех жузов.


[Закрыть] у Кенесары был. Многих тогда казаков вырезали, Ишим красным стал! Шубина из крепости выбить не смогли, ушли в степь! Воевал не то… слово, Литвин! Свое забирали они, – чуть тише сказал Иманов, – ты не думай, что я дурак или слепой. Тебе земля эта нужна! Моя сила нужна, мои люди. Думаешь, только вам нужен?

– Нет! – согласился Литвин. – Кадетам тоже. Монархистам еще.

Иманов неожиданно рассмеялся звонким, прерывистым смехом.

– Может, у англичан и есть такие партии, а у китайцев с немцами точно нет, – подняв брови вверх, сказал он. – Вы, русские, думаете, что, кроме вас, никого нет?

Вон оно что, задумался Литвин, удивленно поглядывая на этого с виду простого кочевника. Раскрывает карты. Мол, не вами одними сыт могу быть, есть и другие силы. Интересно, а что обещали ему англичане с китайцами? Землю отдать, которую царь к империи пристегнул? Вместо казаков и солдат – гарнизоны британских стрелков? Наместники по уездам?

– И почему не взял у них?

– У китайцев? – вновь расхохотался Иманов. – Жукоеды хуже вас! Вам земля для империи нужна, людей у вас мало, точками ставитесь, всё не трогаете…

– А им? – поинтересовался Литвин.

– А им, – сжав зубы, произнес Иманов, – а им всё нужно! Всё заберут.

– И британцы?

Иманов на это ничего не ответил, лишь дернулся, как будто его кто-то уколол шилом.

Бычий пузырь на окне стал темным, и Литвин зажег лампадку. Отсвет пламени заиграл острыми язычками на стене, перебрался к двери и высветил лица людей.

– Болеешь? – Иманов обратил внимание на нездоровый, бледный, как у разваренной рыбы, цвет лица Литвина. – Поэтому завтра?

– Не только! – Литвин пододвинул к лампадке карту города, начерченную Нестором. – Вот здесь мы динамит заложим, – он пальцем указал на прямоугольный квадратик, – как рванет, я и Феодосий будем вот здесь. Это уже банк. Там сделаем акцию и уходим обратно в слободу. В городе будет шум, а ты в это время… – Литвин поднял голову и увидел, что Иманов достал от куда-то очки и, надев их на нос, внимательно рассматривает карту, – ты со своими начнешь отсюда…

– Лучше отсюда, – передвинув палец Литвина, Иманов указал на место без обозначения, – здесь казачий стан, они отсюда ждать удара не будут! Какая задача акции?

– Деньги из банка! – сказал Литвин. – Касса нужна!

Иманов хмыкнул, и Литвин напрягся. Или да, или нет!

Если нет, то нужно дать Феодосию знак, чтоб решал сразу с Имановым… Желательно без шума!

– Вот поэтому англичанам я отказал, – вскользь сказал Иманов и развернул карту вверх ногами, – до банка я через управу пройду!

– Зачем? – Литвин посмотрел на дверь и решил, что Иманова уберет сам, Феодосий не нужен. – Зачем тебе управа?

– Там списки на вой ну, – спокойно сказал Иманов, – если землю мы свою уже обратно не заберем, то хоть людей от фронта укроем.

Убирать нужно было сейчас. Литвин, сидя за столом, незаметно опустил левую руку вниз, вытащил из голенища сапога револьвер, навел дуло в сторону Иманова и вдруг стукнулся им обо что-то железное. Он осторожно сдвинул ствол револьвера влево, и препятствие, чуть отодвинувшись, оказало сопротивление – повело в обратную сторону. Литвин понял: степняк тоже держал его на мушке.

– Я думал, мы договорились, – глаза Иманова насмешливо блеснули и вновь потухли, словно болотца сковались льдом. – Мне твои деньги не нужны! Соглашайся, русский!

– Начало в девять вечера…

Литвин почувствовал спазм в груди и опустил револьвер.

– Я сам уйду!

Иманов встал из-за стола и направился к выходу. Надевая перед дверью борик, он обернулся к еле сидящему Литвину:

– К баксы тебе надо. Они такую болезнь лечат!

Во дворе уже полностью стемнело. Со всех сторон квакали жабы, создавая по округе такой шум, что Феодосию казалось, будто он не в темном закоулке Рабочей слободы, а на ипподроме, где болельщики и жокеи, перекрикивая друг друга, подбадривают лошадей. Феодосий пару раз запустил даже камушком в особо крикливые уголки двора, чтоб спугнуть обнаглевших жаб, но те, на секунду затихнув, продолжили квакать еще сильнее – уже с возмущением.

Попрощавшись с Нестором до завтра, он остался дежурить у больного Литвина, чтоб в случае приступа быть рядом и успеть сбегать до Акулины. Нестор объяснил, где живет знахарка, и Феодосий, выходя курить, смотрел на виднеющуюся сквозь лунный свет макушку Шубинской сопки, у подножья которой стояла хата Акулины. Однако приступа у Литвина не случилось. После ухода Иманова революционер уснул и мирно сопел, укрывшись легкой простыней. Феодосий подходил к нему каждые десять минут, прислушиваясь к дыханию, проводил по лбу ладонью и снова шел курить, поглядывая на сопку.

После очередной проверки больного Феодосий закурил уже на выходе из двора и быстрым шагом направился в сторону Шубинской сопки, перебираясь из одного безымянного переулка в другой. Пару раз попав ногами в лужу, он старался идти вдоль низких деревянных заборов, цепляясь за них руками.

– Оторвешь – башку снесу, – раздался сиплый голос с другой стороны забора.

В темноте не разглядев говорившего человека, Феодосий буркнул в ответ, что за такие разговоры сам башку снесет.

– Никак Феодос! – признал его человек. – Чего забыл у нас? Чего в темноте бродишь?

– Дом Акулины ищу. Знахарки! Заплутал!

– Вон, – человек чиркнул спичкой и указал в сторону стоящей впереди хаты с низкой, почти у самой земли, крышей, – вон мазанка ее. А чего она вам всем сдалась седня? То Нестор искал, то казаки пришлые. То…

Не дав договорить человеку, Феодосий переспросил:

– Казаки?

– Ну да! Недавно тока шли к ней. Самих не знаю. Не из наших. Уральские вроде.

– А обратно?

– Што обратно? А, не… обратно не вертались еще. Я же огороды от мордвы храню. А то ворують. Не видал еще казаков.

Сердце Феодосия забилось, словно билó об вал губы колокола, расшатанное звонарем. Он отцепил руки от забора и, уже не обращая внимания на лужи и грязь, побежал в сторону дома Акулины.

Казаков рядом с домом не было. Открыв калитку, Феодосий осторожно зашел во двор и оглянулся по сторонам. Луна местами выхватывала из темноты связки дров, сложенные у стены, разбитые колеса от телеги, прислоненные к стене, корыто возле крыльца. Феодосий подошел к окну и прислонил сложенные ладони к бычьему пузырю. Сквозь мутную пленку виднелся слабый отсвет свечи. Дома! Не раздумывая более, он метнулся к двери и постучал. Если Акулина одна, хорошо – спрошу, как дела, и к Литвину обратно уйду, а если нет? Если не одна? Что делать? Спросить, все ли ладно? Да и кто он такой, чтоб проверять, по какому делу к ней пришли казаки? Муж? Друг? Товарищ по партии? Кто он? Феодосий и сам не знал, зачем и почему потащился к этой рыжей знахарке, оставив больного Литвина дома. На стук никто не ответил, и Феодосий повторил его уже более настойчиво, тарабаня костяшками пальцев по худой, сколоченной из штакета двери.

– Гриша, – отозвался чей-то мужской голос, – забыл, где вход, што ля? От чертовки голову свело? – Говоривший гулко рассмеялся от своей шутки. – Курить оставь мне!

Феодосий слегка толкнул дверь и, придержав ее от скрипа, протиснулся во мрак сеней. На ощупь, вытянув руку, он дошел до следующей двери и надавил на нее пальцем. Дверь открылась, и Феодосий увидел перед собой мужика с опущенными до ступ портками. Мужик, вглядываясь в темноту, щурился, и свеча, горевшая на небольшом круглом столике, освещала лишь его самого и лежащую на кровати женщину с разодранной по передку юбкой и задранной выше груди рубахой. Лицо женщины, превратившееся в кровавое месиво, походило на засохшие остатки борща, и не разобрать было, кто лежит на кровати. Феодосий молча достал из голенища тесак.

– Ты кто? – наконец рассмотрев лицо вошедшего, спросил мужик. – Чаго тебе надо тут? А? Гриша! Гости у нас! – заорал он, попятился назад и, не удержавшись на спутанных портками ногах, грохнулся на земляной пол хаты. – Гриша!

Крик раздался так сильно, что Феодосий на миг вздрогнул, и рука его с зажатым тесаком опустилась.

– Гриша-а-а… – вновь позвал мужик, но уже хныча и отползая все дальше и дальше от появившегося перед ним острия.

Свеча, заиграв пламенем, озарила искривленное от ужаса лицо лежащего, и Феодосий, наклонившись к нему, со всей силы вонзил тесак прямо в грудину. До ручки, по самую рукоять!

– Ты… – Акулина очнулась и, ворочаясь, прошептала: – Я знала… что придешь…

– Лежи, – подсел к кровати Феодосий.

Он осторожно убрал налипшие на глаза Акулины волосы, спустил задранную к шее рубаху, прикрыв грудь.

– Я к доктору сбегаю. Все вылечит… Меня знаешь как на пересылке жандармы уделали однажды, живого места не было, а выжил…

– В остроге еще слаще будет!

Феодосий, услышав голос за спиной, бросил взгляд на воткнутый в тело мертвеца тесак и потянулся было к нему.

– Не успеешь! – утвердительно сказал человек, и Феодосий качнулся от удара по голове, теплота разлилась по затылку, потащив его в глубь тьмы, все дальше и дальше от мерцающей свечи…