Читать книгу "Проклятие дома Грезецких. Расследования механического сыщика"

0110

Следующие несколько часов мы потратили на опрос слуг. Жили они все в одном флигеле, и было их одиннадцать человек. В ходе бесед стало понятно, что никто из них не питал абсолютно никакой неприязни ни к Жоржику, ни к Галатее Харитоновне, кроме того, у всех нашлось твердое алиби. У всех, кроме Варвары Стимофеевны, которая упорно не желала признаваться, где она была в ночь убийства.

В целом мы не поговорили лишь с двумя людьми, бывшими в тот вечер в усадьбе. Первым был главный механик Родион Окалин, который вчера под вечер внезапно отпросился у хозяев на пару дней и спешно уехал в Петрополис, а вторым – присутствовавший в усадьбе князь Белоруков. Конечно, я не думал, что начальник имперских жандармов и бывший фаворит императрицы отпилил голову несчастному Жоржику. Однако поговорить с ним требовалось, ведь он был последним, кто видел убитого. Осложняло дело то, что пост у Белорукова был слишком серьезный, чтобы я мог к нему сунуться просто так.

Впрочем, оставалась у нас на сегодня и еще пара дел. Жоржик пропал где-то в терновом саду, а значит, нужно было осмотреть аллеи и поискать следы убийства.

Вновь пройдя мимо неподвижного сфинкса, мы вошли под темную сень цветущего сада.

– Если царапины на лице покойного – следы ветвей, то нам надо поискать водоем. Под ногтями Жоржика была тина. Берег же залива ее лишен, – отметила Ариадна.

Вскоре возле одной из боковых дорожек нам и правда открылся большой темный пруд. Глубокий, он был обложен булыжниками по берегам. Камни покрывала тина.

Ни следа крови мы здесь не нашли, однако безупречные сенсоры Ариадны смогли заметить небольшой обгоревший войлочный кружок, приставший к растущему по берегам бурьяну.

– Ариадна, воспроизведи опись вещей, бывших при Жоржике, согласно полицейскому протоколу, – попросил я.

– Конечно, Виктор. При нем были: сделанные в Испании по индивидуальному заказу жилетные часы из зеленого золота, отделанные изумрудами и тигровым глазом. Одна штука. Перстни золотые, с сапфирами – две штуки. Перстень золотой с рубином – одна штука. Двуствольный пистолет гражданской модели с золотой гравировкой – одна штука. Трость серебряная, с рукояткой в виде обнаженной девы и скрытым клинком – одна штука. Золотая булавка для шейного платка с бриллиантом – одна штука. Нож перламутровый, складной, с открывашкой и штопором – одна штука. Портмоне из кожи стеллеровой коровы с наличностью на сумму не менее полутора тысяч рублей ассигнациями – одна штука.

– Да, не человек, а богатый приз, – подвел я итог и взял из рук Ариадны войлочный кружок, принявшись внимательно его осматривать.

Без сомнения, это был пыж от дульнозарядного пистолета гражданского образца. Значит, где-то здесь и произошло убийство.

– Более следов нет, – подвела итог Ариадна.

– Отправим сюда полицию. Пусть обыщут здесь все. – Я помедлил, прикидывая, как лучше действовать дальше.

По всему выходило, что нам и правда пора было отправляться к уездному исправнику. Тем более что нам предстояло не только заниматься делом Жоржика, но и помочь местным властям с делом о пропаже людей.

Исправник и подчиненная ему уездная стража разместились неподалеку от искрорецкого военного завода. Чудовищно огромный, обнесенный равелинами и краснокирпичными стенами, он встретил нас стуком паровых молотов и грохотом шестерней. Трубы изрыгали дым.

На стенах возле ворот виднелись свежие следы пуль. Неподалеку стояли пулеметные локомобили жандармов. Война назревала. Из-за нее времени на выполнение военных заказов выделялось все меньше. Недавно график на заводе увеличили с привычных четырнадцати часов до шестнадцати, после чего здесь чуть не вспыхнула забастовка, которая, впрочем, была весьма быстро подавлена прибывшими пулеметными командами жандармов.

Мы прошли дальше, миновав новенькую, построенную по последнему слову инженерного дела бетонную цитадель, где разместилось управление следящих за порядком на искрорецких заводах жандармов. Окруженная рвом, снабженная эллингом для патрульного дирижабля и длинным, обнесенным колючей проволокой тюремным корпусом, крепость хищно смотрела на город через прищур десятков черных бойниц.

Затем, пройдя еще одну улицу, мы вышли к зданию, принадлежащему полиции Искрорецка. Исправник и подчиненные ему стражники разместились в двухэтажном деревянном доме, украшенном высокой, несколько накренившейся каланчой, на которой были установлены зенитный прожектор и помнящая, кажется, еще войну с Коалицией митральеза. Неподалеку от здания стояло несколько сараев, служивших камерами. Перед ними прохаживался стражник, вооруженный саблей, хотя я бы часового здесь выставлять не стал. Выглядели сараи так, что любой здравомыслящий преступник не смог бы решиться оттуда сбежать – прогнившие, скособоченные, они грозили обрушиться в случае любой попытки вынуть из их стен хотя бы одну доску.

Миновав похрюкивающую в луже свинью, лежащую посередине двора, мы поднялись на крыльцо здания. Я толкнул обитую железом дверь, и из открывшегося темного коридора пахнуло сыростью, щами и дешевой ружейной смазкой. Когда глаза чуть привыкли к темноте, я шагнул внутрь и заглянул в первый попавшийся кабинет. Вызнав у сидящего там письмоводителя, где искать начальство, мы с Ариадной направились на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице.

Кабинет заведующего уездной полицией исправника был совсем небольшим. Оклеенный дешевыми желтыми обоями, с зелеными разводами плесени под потолком, он вмещал только стол да несколько стульев. На одном, к моему удивлению, сидел не кто-нибудь, а отец Герментий. Священник держал в руках маленькую рюмочку и, жмурясь от наслаждения, потягивал какую-то рубиново-красную наливку. Компанию отцу Герментию составлял крепкий краснолицый человек в затертом мундире, едва сходящемся на могучей груди. Сжав в руке полицейский тесак, он сосредоточенно рубил разложенную на старой газете кровяную колбасу, жадно поглядывая на здоровенный граненый стакан, до краев полный все той же кроваво-красной жидкостью.

Батюшка при виде нас тут же толкнул исправника:

– Евстигней Михайлович, гляди! Я ж говорил, Остроумов к тебе в город приехал, а ты не верил. – Отец Герментий победно посмотрел на полицейского.

– Да быть не может! – Исправник удивленно уставился на меня. – Да не он это.

– Да он, я тебе говорю! Ты в газету глянь!

Исправник недоверчиво смел шкурки с грязной газеты, на которой нарезал колбасу, и всмотрелся в мое покрытое пятнами жира изображение. Листок был за начало апреля со статьей о световерах, секту которых мы с Ариадной разгромили в Оболоцке.

– Ба, и правда Остроумов! – Исправник радостно развел руками, чуть не заехав при этом батюшке по носу полицейским тесаком, после чего мигом оправил мундир и, поднявшись из-за стола, отрапортовал:

– Рюмасов, Евстигней Михайлович. Капитан-исправник Искрорецкого уезда. Не изволите ли присоединиться к нашему столу? У нас вот «Родионовки» бутылочка имеется.

– Кого? – только и переспросил я.

– Наливки терновой. Из сада Грезецких. Видели же, у них там винокурня стоит? Вот оттуда наливочка. Родион, механик при усадьбе служащий, по осени терновник со слугами собирает и на спирт перегоняет, им Грезецкие своих роботов заправляют, а из лучших ягод Родион наливку готовит. «Родионовка» по всему Искрорецку известна. Славная вещица – лучше водки даже. И полезнее в разы. Ну что, выпьете с нами?

Я холодно посмотрел на исправника:

– Три часа дня. Я на службе. Да и вы тоже.

Исправник даже не смутился:

– Ну что вы? Да разве ж я пью? Я, считайте, витамин принимаю для пущего здоровья. Родион хоть и подлец порядочный, да в наливках лечебных толк знает.

– Подлец? Почему вы его так назвали? – тут же уточнил я и сел напротив Рюмасова. – Рассказывайте. Это важно.

– А как еще его называть? Он же шулер, притом бесталанный абсолютно. Постоянно играет. Постоянно в долгах. А раньше еще и грабежами промышлял.

– Ничего себе. И он с такой биографией в усадьбе служит?

Рюмасов пожал плечами.

– Ну, сложилось так. Сейчас-то он остепенился. Грабил он по молодости, когда студентом политехнического был. Все как обычно – связался не той с компанией, то, се, пара краж, затем уже грабежи, а закончилось все и вовсе двумя трупами. За это его плетьми посекли да в острог Юргутский и отправили. Его одно спасло – он механиком был от Бога, и когда Альберт Грезецкий в Юргуте гостил, он парня приметил, пожалел и пару слов губернатору замолвил. Как они там историю эту обделали, не знаю, но с тех пор Родион уже лет двадцать при усадьбе и служит. Прижился.

– Сейчас что-то подозрительное за ним есть?

– Конечно, есть! Он в церкви у меня уже три года как не был, – вперед исправника вставил отец Герментий. – И в карты он проигрывается постоянно, а деньги всегда имеет.

– Да господи, к нему рабочие на винокурню только так курсируют. Оттуда и деньги, – отмахнулся Рюмасов.

Еще чуть вызнав о Родионе и остальных жителях усадьбы, я перешел к расспросам о пропадающих людях.

Выяснилось немногое.

– Ну тут какое дело. – Рюмасов развел руками. – Пропадать люди начали десять лет назад. За год исчезает с дюжину человек. Мужчины, женщины, дети. Следов никаких. Пропадают те, кто выходит на улицу по ночам или в особо дымные вечера. Почти всегда люди исчезают в основном по одному, по двое – очень редко.

– Версии есть?

– Ну какие тут версии? Охотится на людей кто-то – либо душегуб больной, либо тварь какая-то, из Северного ядовитого океана заплывшая. Одно из двух.

– Вы так это спокойно говорите, я поражаюсь.

– Так сколько лет это тянется. Привыкли. – Рюмасов махнул рукой.

– В смысле привыкли? Вы засады устраивали?

Рюмасов скривился.

– За кого вы нас принимаете? Конечно, устраивали. Не раз. Нескольких стражников после них так и не нашли.

– Были какие-то выделяющиеся случаи за эти годы?

– Да вроде не особо. Но один раз в ночь исчезло сразу трое взрослых мужчин. Года два назад это было. Там какая ситуация. – Рюмасов чуть помедлил и покосился на отца Герментия. – Вы, Виктор Порфирьевич, про золото сектантское, конечно, знаете?

– Откуда? Я у вас в городе только пару раз бывал, и то проездом.

– А, ну да. У нас какая история, тут же до Петра сектанты жили, сибирским богам поклоны били да на капищах людей резали.

– А главным у них был сам слепой старец Антрацит, – добавил всезнающий отец Герментий. – И вот по указанию этого старца столько крови пролилось, что даже до Петра вести об этом дошли. И когда он шведов в этих местах громил, послал он туда сподвижника своего, Василия Грезецкого, да дал ему в помощь батальон семеновцев.

А в ту пору у сектантов как раз праздник большой был. Грезецкий о том прознал, спрятал своих солдат в лесочке да и подождал, пока еретики перепьются. Ну а потом развернул семеновцев цепью да и скомандовал атаку. Жалеть никого не стали – знали прекрасно, что сектанты творят, а потому на бережке всех их и порешили. Старца же Антрацита да жрецов его близких солдаты пытать принялись, ибо слухи ходили, что у сектантов этих столько монет золотых и серебряных прирыто, что даже Дьябол бы сосчитать их не смог.

Старец Антрацит крепким оказался – не выдал ничего. А другие жрецы клялись, что места клада не знают, лишь говорили, что на капище у них где-то золото зарыто. Три дня люди Грезецкого пытались что-то вызнать, да бестолку. Тогда старца Антрацита и остальных жрецов да жриц повязали веревками, кинули в яму, смолой залитую, соломой набитую, да и подожгли. Огонь, говорят, до самых небес был. Вот такое дело. – Отец Герментий широко, по-доброму улыбнулся. – В общем, тогда все сектанты в этих местах и сгинули. Только одну лишь жрицу пощадили. Красивая она была страшно, молодая, черноглазая, черноволосая, кожа у нее была как молоко с кровью человечьей, что она на ритуалах пила. Где клад, и она не знала, но Василий ее пожалел, понравилась она Грезецкому. А потому он забрал ее с собой. Тогда времена простые были, прачка императрицей стать могла, что уж говорить. Так что стала та жрица Василю Грезецкому женой. Вот с тех пор господь на Грезецких и прогневался, да на дом их и наложил проклятие. Все Грезецкие с тех пор безумны – правду говорю.

А землю на берегу Петр Первый Грезецким как подарок свадебный пожаловал, там они усадьбу и поставили. А на месте капища сад разбили терновый. Терн, он же, всем известно – от темных сил защищает. Поэтому им землю по настоянию той жрицы и засадили. Да и полезное же дерево – наливка с него наилучшая.

Батюшка с наслаждением налил себе еще одну рюмочку.

Исправник же подвел итог:

– В общем, все верно отец Герментий сказал – с тех пор поверье и есть, что в глубине сада тернового все еще скрыты сокровища старца Антрацита. Все, кто в Искрорецке живут, верят в это. Пару лет назад трем работягам мошенник какой-то карту продал, мол, нашел случайно рундучок железный, а в нем бумага эта была. А работяги простые были, поверили этой истории, ну и начали по ночам в сад Грезецких лезть. Я их пару раз ловил, выставлял – они ж ям накопали немерено. А потом жены их приходят ко мне и говорят, мол, не вернулись под утро мужья их. Мы в сад – а там ни следочка. Только одну лопату нашли погнутую, да и все. Трое за одну ночь пропало. Упокой господь их души.

Рюмасов широко перекрестился на мрачные, закопченные лики висящих в углу кабинета икон. Пламя заполненной нефтью лампадки задрожало в ответ.

Следующие часы мы потратили на чтение дел и опрос родственников пропавших. Пройдя по грязным рабочим баракам и покосившимся избам, еще остававшимся у стен разрастающихся фабрик, мы опросили более дюжины человек, но не получили абсолютно никаких ответов.

Когда алый шар солнца стал клониться к горизонту, мы вдоль берега направились обратно к усадьбе Грезецких.

Снова дорожка из битого кирпича. Снова запах мазута, дыма и цветущего вдоль берега терна, пахнущего словно горький миндаль.

Берег был пустынен – люди трудились на фабриках или рыбачили в заливе, но возле тропки, что уводила на ведущую к усадьбе аллею, виднелись знакомые фигуры.

Ника стояла под высоким терновым деревом. На глазах девушки уже не было слез, лицо ее было серьезным и сосредоточенным. Легкое платье сменилось строгим, свинцового цвета рабочим мундиром, какие носили чиновники Сибирской коллегии. В руках девушка держала компас и карту звездного неба. Рядом с ней на здоровенной, сваренной из рельс стремянке стоял Шестерний. Повинуясь указаниям хозяйки, он вешал на макушку цветущего дерева собранный из костей амулет.

– Выше, еще выше! А то отец Герментий опять сорвет. Ты же его знаешь. Ага – вот на эту ветку, хорошо. Так, теперь левее поворачивай. Шестик – левее, а не правее. Ага. Так, теперь кровью кропи.

Робот покопался в стоящем на стремянке железном ящике и вытащил банку с чем-то темно-коричневым внутри.

Ника покачала головой и чуть улыбнулась:

– Шестик, ну какой ты у меня глупенький. Это человеческая желчь. Ты кровью, кровью кропи.

Робот достал банку с темно-красным содержимым. Дождавшись одобрительного кивка Ники, он обмакнул в нее кисть и широко размахнулся. На белые цветы легли багровые капли.

Лишь после этого девушка повернулась в нашу сторону.

– Простите. Надо защищать эту землю от зла. Оно явно стало сильнее. Жоржик погиб не в дымную ночь, значит, оно уже не боится света звезд. Это очень плохо.

Я покачал головой. Откуда у Ники человеческая кровь и желчь, спрашивать я, конечно, не стал, на ящике были прекрасно видны затейливые печати Сибирской коллегии. Чего-чего, а подобных материалов у ученых, которые изучали то, что творится за рекой Обь, было в избытке.

Тем не менее с заявлением Ники я не согласился:

– Я не думаю, что Жоржика убила какая-то нелюдь. Подобные твари обычно не отправляют ни посылок, ни уж тем более записок, отбитых на печатной машинке.

Ника лишь отмахнулась.

Ариадна же, к моему удивлению, кивнула, соглашаясь с девушкой.

– Не стоит недооценивать нелюдей, Виктор. Запомните это.

Она подняла взгляд, смотря на еще не сошедшего со стремянки Шестерния, стоящего среди цветущих терновых ветвей.

Раздался скрежет. Робот наклонился вниз, нависая над Ариадной.

– То есть вы намекаете, что Жоржика я убил?

– Почему вы так решили? – с полуулыбкой спросила Ариадна. – Я ведь ничего про вас не говорила.

Шестерний издал что-то похожее на вздох, а затем вдруг передразнил мою напарницу:

– Это же очевидно. Вы, роботы, удивительно просты и предсказуемы.

Ариадна скрежетнула.

Чугунный гигант продолжил:

– То есть вы на меня посмотрели и подумали: если он запрограммирован быть человечным, то ему должно быть жалко цветущий сад. И чтобы сад не вырубили, он убил Жоржика. Ариадна, ну что с вами не так? Я самообучающаяся машина. Я пятьдесят восемь тысяч художественных людских книг прочел. Вы правда считаете, что у меня приоритет сохранения безмозглой органики может быть выше приоритета сохранения человеческой жизни? Да?

Шестерний открыл технический лючок и вытащил кусок мела. Ловко им орудуя, он нарисовал себе над окулярами нахмуренные брови.

– Итак, как вы видите, я очень рассержен вашим заявлением.

Шестерний чуть подумал, а затем с помощью мела добавил себе длинные усы и витую бородку. Потом пририсовал бакенбарды.

– Это для солидности. Чтоб вы, Ариадна, видели, насколько серьезного человека вы разозлили, – важно пояснил робот.

Ариадна холодно посмотрела на чугунного великана:

– Какой еще человек? Прекратите! Вы обычный устаревший, кустарно сделанный, плохо запрограммированный механизм. Не более.

Шестерний ошарашенно замер. Внутри у него что-то грохотнуло. Он внимательно посмотрел на свои чугунные руки, точно увидел их впервые, а затем вдруг пожал плечами.

– Как же я не человек? Быть того не может. Нет, я очень много работал над тем, чтобы человеком стать. И стал им. Хотите я вам докажу?

Ариадна прищурилась:

– Что ж, попробуйте.

Шестерний со всей дури постучал себя по голове. Над берегом раздался тяжелый гул.

– Ну, услышали? Убедились?

– В чем?

– Человек – это звучит гордо. И я звучу гордо. Значит, я человек. – Шестерний вновь сжал кулак. – А вот если я вам по голове сейчас постучу, какой звук будет?

Аридна выпустила лезвия:

– Будет звук моих клинков, входящих в ваши сочленения. Вот какой будет звук.

– А вы злюка, – осуждающе покачал головой чугунный робот. – Я же от таких ваших действий испорчусь. Возможно, навсегда. Вы об этом не подумали? Конечно, не подумали. Куда вам – бесчувственному роботу.

Ариадна, не убирая лезвий, шагнула к Шестернию.

– Какой же вы невыносимый.

Шестерний, не разжимая кулака, наклонился еще ниже к Ариадне.

– Я невыносимый? Да во мне весу всего тридцать пудов, и габариты у меня нормальные, отлично я отовсюду выносимый!

– Самоходное механическое посмешище, – припечатала моя напарница.

– Злюка. И даже, простите за такое площадное слово, не просто злюка, но еще и порядочная закорюка. Надеюсь, я вас не обидел.

Ариадна со щелчком улыбнулась и вдруг пожала плечами:

– Обидеться можно только на равного. А мы с вами находимся на совершенно разных уровнях.

– Я могу слезть со стремянки. Тогда на одном будем.

Ариадна скрежетнула так, что мне показалось, сейчас полетят искры.

– Вы еще подеритесь тут! – Ника всплеснула руками и кинулась к роботам. – Шестик, ну что за поведение? Это же наши гости! А ну извинись!

– Но она первая начала! Она меня роботом обзывает!

– Извинись, я сказала!

– Простите. – Чугунный исполин чуть наклонил голову и шаркнул гигантской ногой. – Будучи человеком, я опять сильно собой загордился. Ведь гордость – это человеческое чувство. А я человек.

Не дать перепалке между машинами выйти на второй круг я сумел лишь благодаря своей отменной реакции, отточенной духовно-механическим училищем и работой в сыске. Ариадна уже открыла было рот, но я вовремя напомнил ей про расследование и настойчиво потащил прочь.

0111

Мы с напарницей шли к усадьбе, намереваясь напоследок посетить Платона Альбертовича. Ариадна все еще кипела.

– Какой ужасный робот, Виктор. Я испытываю негодование. Он самовлюбленный и совершенно несносный.

– Да, верно, кого-то он мне напоминает. Никак не могу понять кого.

– Господин Остроумов, будьте так любезны, уберите, пожалуйста, с лица эту ухмылочку. Во-первых, я абсолютно не понимаю, о ком вы, а во‑вторых, в отличие от Шестерния, вас не защищает внушительная броня из сталистого чугуна.

Я придал лицу чуть-чуть серьезности и, заложив руки за спину, принялся обдумывать наши расследования. Ни с пропажей людей, ни с убийством Жоржика явных зацепок не было. Лишь печатная машинка «Империаль», на которой убийца Жоржика отбил письмо, могла в случае удачи помочь делу, и я надеялся, что хозяин усадьбы сможет нас соориентировать, где в доме она может быть.

Встреченный во дворе слуга посоветовал поискать Платона Альбертовича в его кабинете. Поднявшись на второй этаж дома, мы толкнули нужную дверь, но та оказалась заперта.

– Замок несложный, – не слишком тонко намекнула Ариадна.

Я кивнул – поведение хозяина усадьбы казалось мне подозрительным, и я был совсем не прочь осмотреть его кабинет.

Нащупав лежащие в кармане отмычки, я огляделся и прислушался. В коридоре пусто. В доме тихо.

– По сторонам гляди, – скомандовал я и принялся за работу.

Прошла минута, и замок щелкнул. Мы быстро зашли, прикрыв за собой дверь.

Кабинет был обставлен предельно холодно и функционально. Хром, хрусталь, железо. Украшений не было, только золотом поблескивали корешки книг на бесчисленных полках. На стенах висело множество дипломов, чертежей и украшенных печатями патентов. Кроме того, здесь было и несколько портретов. На одной из стен висела картина с изображением нашей императрицы. Портрет был очень красив, впрочем, Екатерине Третьей было всего двадцать три, вживую она была потрясающе хороша собой, а полотно было явно написано талантливым художником. Стоит ли удивляться, что картина вышла просто великолепной? Я искренне залюбовался тонким лицом правительницы, ее синими глазами и волосами цвета светлого золота.

Затем я повернулся к портретам на другой стене. Они были нарисованы углем, на толстых досках. Нарисованы любительски, но весьма похоже.

На первом была Ульяна Смолецкая – обер-комиссар Тайного совета рабочих и крестьян Декабрии. На следующем товарищ Енисеев, генеральный канцлер коммунаров.

На третьем – Евклид Варфоломеевич Голодов – глава Промышленного совета Петрополиса. Тот, кого официально называли вторым человеком в империи. А неофициально зачастую и первым.

Портреты были истыканы железными болтами арбалета. Само оружие лежало на столе у профессора.

В сердце Голодова был целый еж стрел. В глазах Смолецкой и Енисеева еще по паре. Стрелком профессор был отменным. Однако главным было другое. Еще одним человеком рядом с этими могущественнейшими людьми была Кротовихина. Это было настолько неожиданно и нелепо, что я даже хмыкнул.

И призадумался. Я кинул взгляд в окно, туда, где высились краснокирпичные цеха рыбзавода. Туда, где шумел принадлежащий Грезецким терновый сад. Что ж, мотив у Платона Альбертовича, без сомнения, был.

– Виктор, взгляните! – произнесла Ариадна и шагнула к камину.

Пепел. Камин буквально полнился пеплом множества бумаг. Я опустился на колено и поднес к ним руку. Пальцы почувствовали тепло. Бумаги сожгли совсем недавно. Внимательно все осмотрев, я нашел смятый листок бумаги, упавший в угол камина и потому частично уцелевший.

Я аккуратно развернул его. Набросок головы человека в трех проекциях. Отметки на висках, затылке и макушке и ряды цифр рядом с ними. Очень странно. У головы Жоржика, конечно, отсутствовала лобная кость, но как раз там-то никаких пометок на рисунке не стояло.

Встав, я подошел к ящикам стола профессора и выдвинул их. В двух были бумаги и вещи. Еще два были абсолютно пусты. Похоже, их содержимое и угодило в камин.

Больше мы ничего не нашли. Убрав листок бумаги в карман, я кивнул на дверь. Мы вышли прочь, и я, так же используя отмычки, запер кабинет.

На первом этаже нам встретилась Варвара Стимофеевна. Узнав, что мы ищем хозяина усадьбы, она направила нас в лабораторию, что стояла во дворе.

Платон Альбертович встретил нас там. Гигантский зал был сплошь заставлен станками. Стены полнились инструментами. В стеклянных шкафах виднелись сложнейшие механические протезы: руки из алюминия и керамики, кисти, глазные импланты, похожие на бронзовых сороконожек механизмы, устанавливаемые на поврежденный позвоночник.

Платон Альбертович сидел за столом возле огромного панорамного окна. В безукоризненно чистом халате цвета свежевыпавшего пепла он, оперируя тончайшей невесомой отверткой, подтягивал что-то внутри сложнейшего механического протеза руки, вряд ли уступающего по качеству конечностям моей напарницы.

У входа в лабораторию во дворе работал Феникс. Измазанный в масле, в перепачканной кожаной куртке, он, кряхтя и ругаясь, орудовал кувалдой и здоровенным гаечным ключом, подправляя что-то в механизме возлежащего подле него охранного сфинкса.

Мы поговорили с хозяином усадьбы. Его глаза бегали, как и в прошлый раз, однако я заметил, что чем дольше длился разговор, тем больше он успокаивался. Машинка модели «Империаль» действительно была в доме, но стояла в библиотеке, а потому любой человек, бывший в усадьбе, мог ею воспользоваться. Ящики для инструментов, по типу того, в котором прислали голову Жоржика, тоже лежали в сарае без охраны.

– Просто у нас тут сфинксы на входе. От кого запираться? – Профессор Грезецкий пожал плечами. – Я однажды на грабителей сфинксов спустил, теперь все воры нас до ужаса боятся. Сфинксы у меня ответственные. Исполнительные. Они полдома снесли, гоняясь за бандитами. А другую половину кровью и кусками воров уделали. Вам когда-нибудь доводилось человеческую печенку с лепнины на потолке убирать? Нет? А Варваре Стимофеевне пришлось. Она тогда чуть не уволилась. Но больше к нам никто не лезет.

– Да, интересные машины. – Я покачал головой, смотря на лапы сфинкса, в которых были скрыты полуметровые когти. – Но ненадежные. Пока вставишь перфокарту, грабители многое сделать успеют.

– Что? Какие перфокарты? Я вас умоляю. Машины созданы гением моего прадеда. Они безумно умны. Не только перфокарт слушаются, но и голоса старшего человека в роду Грезецких. Да и ум у них выдающийся.

– Разве? – Я с сомнением посмотрел на охранную машину.

– Когда отца убили, стоило пронести мимо них его тело в гробу, как они сразу стали слушаться меня. Представьте себе. Так что они все понимают. Абсолютно все. Однако они безумно своенравны. И запредельно жестоки. Прадед лично убедился в этом, лишившись с десяток крепостных. Поэтому пришлось сфинксов сильно ограничить, чтобы никто не страдал. Без нашего ведома. Теперь они выполняют лишь три команды: лежать, не пускать и убивать. Ну ладно, четыре, еще сопровождать могут. Хорошие машины, не то что ваша Ариадна.

Профессор с презрением посмотрел на мою напарницу. Я наклонил голову:

– Воздержитесь от комментариев. Вы видите ее первый раз.

Платон Альбертович лишь покачал головой:

– Отнюдь. Я часто бываю в Инженерной коллегии, видел немало машин доктора Стима. Они все плохи. Очень плохи. Посмотрите на сфинксов – они умны, но абсолютно ограниченны. Они функциональны и не похожи на людей. Пожалуй, последнее – это их главный плюс.

Знаете, меня дрожь берет иногда, когда я в Инженерной коллегии слышу, как роботы между собой общаются. Это… Мерзостью какой-то отдает. Они мне… Иногда живыми прямо кажутся. Словно они по-настоящему думать способны. В этом что-то жуткое есть. Не должно нам с Богом тягаться. Отец потягался уже и проиграл. Я такой ошибки не повторю. Машины должны быть абсолютно безвольны, бездумны и функциональны. У них должна быть одна цель – выполнять задачу. И все. Это человек должен радоваться, любить, расстраиваться, а зачем Инженерная коллегия дает роботам все эти возможности имитации чувств? Это же украшения. Бесполезные украшения. Где вы видели станок, увешанный побрякушками?

Подошедший к нам Феникс перебил брата:

– Опять ты свою пластинку завел? Сколько можно? Почему им чувства не иметь? Где ты дорогую шпагу видел, не украшенную золотом и гравировкой? Эти роботы по сотне тысяч рублей за штуку стоят. Конечно, в них по максимуму всего вложено. Включая имитацию чувств людей. И внешности.

К моему изумлению, Ариадна даже не попыталась вмешаться в разговор. Поэтому ответил я:

– Я слишком долго ее знаю. И как хотите, но имитацией ее поведение я назвать не могу.

– Конечно, не можете. – Платон Альбертович пожал плечами. – Испытатели к этим машинам часто привязываются. Если выживают. Ведь испытатель проводит с роботом много времени. Он слышит мелодичный голос, видит милое лицо, напоминающее людское. Он поневоле заглядывает в него. Пытается разглядеть то, что находится за ним. Инстинктивно ищет в поведении машины человеческие черты. И находит их. Только он не понимает, что перед ним начищенный до блеска металл, и в этом металле он видит лишь свое собственное отражение – и ничего больше.

Так устроена психика людей. Мы меряем все своей мерой. Мы невольно очеловечиваем поведение животных. И мы невольно наделяем людскими чертами предметы вокруг нас. Нет, машины нельзя делать похожими на людей, это сбивает нас. Заставляет их жалеть, проникаться ими. Забывать, что это лишь обслуживающие нас предметы. Знаете, какое у меня есть убеждение? В будущем все машины будут полностью лишены всякого намека на сходство с человеком. Более того, они должны будут стать отвратительными – тогда люди точно станут видеть в них только свои инструменты, и ничего более.

Профессор улыбнулся. Я оглянулся на напарницу. Она молчала.