Электронная библиотека » Томас Метцингер » » онлайн чтение - страница 19


  • Текст добавлен: 3 марта 2017, 14:30


Автор книги: Томас Метцингер


Жанр: Прочая образовательная литература, Наука и Образование


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Последние исследования обнаружили, что многие животные способны страдать, потому что обладают осознаваемой я-моделью, так что наш нынешний способ обращения с животными не может быть оправдан с этической точки зрения. Но как нам узнать, воспринимает ли самосознающее, но лишенное речи животное некие условия содержания или некое обращение с ним как болезненное переживание? Ответ прост: достаточно проверить, станет ли животное, обладая свободой выбора, добровольно входить в то же состояние. Но если обратить тот же вопрос к длинной цепи мгновений нашей жизни и ответить с максимальным вниманием к себе и честностью, то мы получим два удивительных феноменологических наблюдения. Они интересны также с философской точки зрения. Во-первых, оказывается, что, хотя осознаваемые мгновения тяжкого страдания в нашей жизни редки, мы на уровне деталей считаем, что нашу жизнь в среднем проживать не стоит. Это верно в самом простом смысле – мы на самом деле не хотели бы заново пережить большинство мгновений, составляющих нашу осознанную жизнь. При ближайшем рассмотрении и на основании чисто субъективных критериев мы бы выбрали лишь малую долю «хорошего зерна» из золы злой мачехи, даже если бы нам, как в сказке, «помогали все птицы небесные». Второе любопытное феноменологическое наблюдение состоит в том, что это открытие задевает нас лишь на очень короткий срок. Почти сразу внушительная активность я-модели на когнитивном и автобиографическом уровне восстанавливает устойчивость самооценки. «Главное вовсе не в отдельных гедонистических ощущениях: ценность сознательного опыта определяется всем контекстом моей жизни, моими личными целями и желаниями в широких временных рамках», – тут же говорим мы себе. Мы принимаемся философствовать: «Дело не в средней оценке и не в наборе очков – на самом деле важны только пиковые переживания», – или нам вдруг приходит в голову, что «большая часть осознаваемых мгновений на самом деле нейтральна, а вовсе не неприятна и не несет никаких страданий!». Может быть, мы сочтем, что, «хотя большинство мгновений моей жизни либо окрашены негативно, либо довольно скучны, зато я пишу диссертацию, которая внесет вклад в сокровищницу человеческого познания, а эпистемический прогресс гораздо важнее, чем насыщенная программа вечной жизни». Все это немного похоже на выступление спикера федерального правительства Германии, подводящего итог дебатам. Если отнестись к этому феноменологическому наблюдению серьезно, то напрашивается неловкий вывод: возможно, основная функция я-модели высшего уровня состоит в том, чтобы постоянно подгонять организм, создавать функционально адекватную форму самообмана, придавая уродливым подробностям жизни приятный блеск путем создания грандиозного внутреннего рассказа – «нарративной я-модели». Заметим, что мы встречались с понятием «нарративная я-модель» в четвертой главе, когда рассматривали блуждание мысли. Мне кажется, что существует глубокая внутренняя связь между самообманом, сознательным опытом тождества во времени и нашим постоянно блуждающим сознанием.

Конечно, на данном этапе поднимается вихрь философских проблем: коль скоро переживание приятного мгновения непременно требует новизны и неожиданности, не будет ли этот «аспект новизны» отсутствовать в программе вечной жизни? Как его можно восстановить, не повредив остального? Будет ли позволено выбрать одно, самое лучшее мгновение жизни и поставить его на бесконечный автоповтор? Имеет ли смысл изучение индивидуальных «мгновенных снимков» сознания без нарративной я-модели, или любая попытка выделить и проанализировать отдельный момент вне широкого контекста темпоральной динамики изначально ведет к заблуждению? И вообще, существует ли такая штука, как интроспективное знание? Не может ли быть, что любое внутреннее решение за или против повтора подвержено хотя бы косвенному, но очень сильному влиянию теорий и, в конечном счете, формируется нашими убеждениями? С какой стати нам доверять своим нормативным суждениям, если они настолько субъективны? И, если сам я оцениваю сознательный опыт как «позитивный» или «ценный», с какой стати мне следовать этой интуиции? Может быть, по-настоящему в жизни важно вовсе не то, что случилось счесть ценным или стоящим мне?

Все это приводит к вопросу, можно ли вести осмысленный разговор об «объективной ценности» тех или иных состояний сознания. Лично я не думаю, что мы сумеем узнать такие объективные ценности или закрепить их, установив окончательные критерии их обоснования. Именно это, среди прочего, составляет часть проблемы, которую мы хотим решить.

Этика сознания

Нейроэтика важна, но ее одной недостаточно. Я предлагаю новую ветвь прикладной этики – «этику сознания». В традиционной этике мы спрашиваем: «Какой поступок хорош?» Теперь следует спросить еще и: «Какое состояние сознания – хорошее?» Я вполне сознаю множество возникающих осложнений24. Тем не менее идея «этики сознания» сохраняет важность как цель, которой следует достичь в будущем. Однако ее приходится строить на довольно слабом основании. Все, что нам под силу, – это с открытым умом вместе изучать, каким образом систематическая культивация определенных состояний сознания могла бы улучшить нашу жизнь и общество, и насколько она в реальности достигает конечной цели первоначальной этической идеи. Чтобы завязать беседу – и дать старт будущей дискуссии, – я хотел бы представить три такие цели. Их преимущество в том, что с ними согласится почти все человечество. Эти три цели представляют собой уменьшение страдания, самопознание и увеличение психической автономии. Я интуитивно полагаю, что желаемое состояние сознания должно удовлетворять, по меньшей мере, трем условиям: оно должно сводить к минимуму страдание (не только человеческое, а всех существ, способных страдать); оно должно в идеале обладать эпистемическим потенциалом (то есть должно включать компонент озарения и расширять знание); и его поведенческие следствия должны увеличивать вероятность в будущем ценных переживаний. Третье условие – увеличение психической автономии. В этике сознания речь идет не только о феноменальных переживаниях. У нее более широкий контекст.

Этика сознания дополнит традиционную этику, сосредоточившись на тех действиях, основная цель которых – это изменение состояния сознания той или иной личности. Учитывая новые возможности таких действий и связанный с ними риск и учитывая то, что у нас в этой области отсутствует интуитивная мораль, ее (то есть этики сознания) задача заключается в том, чтобы оценить этическую ценность разных видов субъективных переживаний как таковых. Можно назвать это рациональным поиском нормативной психологии или «нормативной нейрофеноменологией». Если натуралистический взгляд на Homo sapiens порождает технологии сознания, нам придется иметь дело с вопросами нормы. Развитие этики сознания позволит нам объединить этические дискуссии касательно широкого круга проблем, созданных новым историческим переходом, под одной общей темой. Как только мы займемся вопросами о том, что есть человек, и чем он должен стать, то суть дела сведется к одному-единственному вопросу: какое состояние сознания – благо?

Уменьшение страдания

Несколько раз в этой книге, особенно в седьмой главе и начале этого раздела, показывалось, что осознаваемое страдание, вероятно, более распространено, чем многим из нас хотелось бы признать25. Поэтому важным критерием хорошего состояния сознания является его способность снижать осознанно переживаемое страдание – особенно в будущем, а также и у других созданий, способных страдать26.

Позвольте мне очертить основную мысль, введя в наше рассуждение новую рабочую концепцию – НФ-отпечаток («NP-footprint»). Считать ли некое состояние сознания хорошим, в значительной степени определяется тем, насколько велик его НФ-отпечаток. «НФ» расшифровывается как «негативная феноменология», то есть весь класс неприятных или мучительных состояний сознания. Их можно определить просто как те состояния сознания, которые ощущающее существо не хотело бы повторять, если бы у него был выбор. С другой стороны, идея отпечатка давно в ходу, когда речь заходит об этике окружающей среды. «Экологический отпечаток» – это простая метафора и в то же время концептуальный инструмент, который в принципе поддается дальнейшей дифференциации. Это индикатор долговременности, связывающий потребление ресурсов с производящей способностью планеты, мера человеческого спроса в экосистеме Земли. В то же время экологический отпечаток можно вычислить не только для отдельного человека или домашнего хозяйства, но и для целой нации – оценить как экологический отпечаток можно даже продукты производства и услуги. В частности, экологический отпечаток – это индикатор справедливости, поскольку строится на предположении, что все люди должны иметь в своем распоряжении равные ресурсы. Если бы, например, все люди жили как немцы, нам бы потребовалась не одна планета, а 2,8 Земли, потому что немецкий экологический отпечаток занимает 5,09 гектара. Между тем справедливый экологический отпечаток – 1,9 гектара. Таким образом, экологический отпечаток может служить и подобием валюты, с помощью которой измеряется спрос на биосферу, а именно на все ресурсы и потенциал их использования. Мне кажется, что нечто подобное требуется и в этике сознания. Тоннель эго – наша внутренняя среда, следовательно, то, о чем говорит этика сознания, можно назвать «внутренней экологией».

Этический принцип уменьшения страдания утверждает, что мы должны стремиться к уменьшению страдания для всех сознающих, способных страдать существ. Для этого в первую очередь нужно уменьшить свой собственный НФ-отпечаток. Создавая или культивируя некое состояние сознания, мы должны спрашивать себя: уменьшает оно мой НФ-отпечаток или увеличивает общее количество страдания в мире? Какой НФ-отпечаток оставляет псилоцибиновое состояние сознания? Насколько велик НФ-отпечаток алкогольного состояния? Как насчет приятного состояния, создаваемого путем поедания мяса? Хорошие действия и хорошие состояния сознания – это те, которые минимизируют страдание не только для конкретного субъекта, но и для всех способных страдать существ. Итак, важнейшим вопросом всегда будет: сколько осознанного страдания создаст данное состояние сознания не только для меня, но и для всех людей, способных страдать животных – и даже потенциальных искусственных субъектов. Чрезвычайно важно включать в этот список и потенциальных переживающих субъектов, то есть будущие человеческие личности, будущих животных, способных страдать, и, как мы уже видели, возможные постбиотические системы – такие как сознающие роботы и аватары. Их число – и следовательно, риск причинить вред – может оказаться куда больше, чем мы привыкли думать. Поэтому этика сознания касается не только тех НФ-отпечатков, которые мы оставляем в своей жизни, но и тех, которые оставлены нами в я-моделях других существ – как в настоящем, так и в будущем.

Самопознание

В предыдущей главе мы видели, что одна из положительных сторон нового образа человечества заключается в огромной глубине нашего феноменального пространства состояний. Множество его измерений невероятно увеличивает пространство состояний сознания для каждого человека. Мы редко замечаем этот факт, между тем свобода наших действий сейчас расширяется новыми технологиями сознания. Обратите внимание, что мы еще и не начинали по-настоящему систематически испытывать измененные состояния сознания ради их эпистемического потенциала.

В первой главе мы видели, что научный способ приобретения знаний, возможно, не единственный. Но если действительно существуют виды знания, не выразимые в предложениях, то они могут состоять в особенных способностях – например, в знании, как делать что-то правильно. Британский философ Гилберт Райл в этом контексте делал различие между «знать, как» и «знать, что». Это простое концептуальное различие может оказаться существенным, когда речь идет о медитации, увеличении психической автономии и эпистемическом потенциале измененных состояний сознания в общем. В отношении нелингвистических и неинтеллектуальных форм самопознания мы, возможно, сталкиваемся просто с определенными способностями – способностями к внутреннему действию. Чем больше у человека таких способностей, тем больше у него пространство самостоятельных умственных действий. Чем больше таких умений освоил человек, тем больше новых форм субъективных переживаний ему доступно. Это верно не только в отношении успешной психотерапии. Тот, кто научился, например, на курсах медитации справляться с внутренней тревогой, неотступным сомнением в себе или особо сложными эмоциями, тот освоил новое умение. Это умение основывается на нелингвистической форме самопознания и потенциально увеличивает внутреннюю автономию. «Знание, как» – это практическое знание, и, конечно, для внутренних действий такое знание тоже существует. Тот, кто на курсах медитации или под влиянием классических галлюциногенов, подобно Олдосу Хаксли, научился видеть в тонких, бесконечно мягких движениях листьев на ветру или в нежном мерцании проточной воды «непрекращающееся преходящее, которое в то же время есть чистое Бытие», – тот попросту приобрел новую способность. Эта способность состоит в том, чтобы, возможно, вспомнить предыдущее состояние и вновь направить внимание на определенный аспект собственного восприятия. Это может привести, например, к тому, что, хотя бы в некоторой степени, данному человеку впредь всегда, уже без курсов медитации и без психоактивных веществ, будут доступны совершенно новые способы переживания природы. Во всяком случае, он теперь обладает знанием, что у него есть такая способность и такие внутренние возможности действовать. Это означает, что его я-модель весьма существенно изменилась. «Культура сознания» означает в данном контексте также расширение я-модели посредством повышения своей психической автономии и посредством культивации новых способностей к внутреннему действию.

Однако следует уяснить то, что старинный философский проект самопознания должен реализовываться в совершенно иных рамках и граничных условиях. Это особенно верно в отношении ненаучных форм познания – то есть тех, которые передаются не речью и не теориями, а посредством упомянутых более тонких психических умений.

Тоннель эго возник как биологическая система репрезентации и обработки информации, включенная в социальную сеть коммуницирующих тоннелей эго. Теперь же мы видим себя запутавшимися в плотной паутине технических систем представления и обработки информации. С пришествием радио, телевидения и Интернета тоннель эго включился в пульсирующее глобальное облако информации, для которого характерен быстрый рост, постоянное ускорение и собственная автономная динамика. Оно диктует нам ритм и темп жизни. Оно беспрецедентно расширяет наше социальное окружение. Оно уже начало перестраивать наш мозг, отчаянно пытающийся адаптироваться к этим новым джунглям – к информационным джунглям, к экологической нише, которая отличается от всех, в которых когда-либо обитал наш вид. Возможно, и наше телесное восприятие изменится, по мере того как мы будем учиться управлять множеством аватаров во множестве виртуальных реальностей одновременно, погружая свои осознаваемые «я» в совершено новые сенсомоторные циклы. Можно предположить, что все больше социальных взаимодействий будет происходить между аватарами, и мы уже знаем, что социальные взаимодействия в киберпространстве усиливают ощущение присутствия больше, чем самая совершенная графика или другие техничекие детали. Возможно, мы наконец придем к пониманию того, чем с самого начала была большая часть нашей сознательной социальной жизни, а именно взаимодействием образов, высоко опосредованным процессом, в котором психические модели личностей каузально воздействуют друг на друга. Возможно, мы научимся видеть в коммуникации процесс, во время которого мы пытаемся оценить динамические внутренние модели, созданные другими мозгами, а также контролировать их содержание и развитие во времени.

Для тех, кто много с ним работает, Интернет уже стал частью я-модели. Мы используем его как внешний носитель памяти, как когнитивный протез и средство эмоциональной саморегуляции. Мы думаем с помощью Интернета, он помогает нам определить наши желания и цели. Мы учимся работать в «многозадачном» режиме, объем нашего внимания сокращается, а многие наши социальные взаимодействия приобретают на удивление «бестелесный» характер. «Онлайн-аддикция» в психиатрии стала техническим термином. Согласно исследованию, проведенному министерством здравоохранения, на 25 сентября 2011 года в Берлине около 560 000 жителей Германии страдали интернет-зависимостью – больше, чем игровой зависимостью. По данным южнокорейского правительства, 18 % подростков и 9,1 % всех взрослых страдают этой зависимостью, и число их постоянно растет. Многим молодым людям (в том числе многим студентам) требуется содержание в виде картинок и краткосрочное чувство вознаграждения, они страдают дефицитом внимания и уже не способны сосредоточиться на старомодной информации, переданной сериями символов: им стало трудно читать обычные книги. В то же время нельзя не признать богатства новой информации, возросшей гибкости и психической независимости, подаренных нам Интернетом. Ясно, что объединение сотен миллионов человеческих мозгов (и созданных этими мозгами тоннелей эго) в новой медийной среде уже начало менять саму структуру сознательного опыта. Куда заведет этот процесс, предсказать невозможно.

Что нам делать при таком обороте дел? Ответ, с точки зрения этики сознания, прост: нам следует понять, что новые средства коммуникации – тоже технологии сознания, и снова спросить себя, какое из состояний сознания есть благо.

Родственной проблемой является проблема управления вниманием. Способность направлять внимание на среду, собственные чувства и чувства других – эволюционно развившаяся особенность человеческого мозга. Внимание – это ограниченный, но абсолютно необходимый ресурс для хорошей жизни. Внимание необходимо нам, чтобы по-настоящему слышать других – и даже самих себя. Внимание нужно, чтобы по-настоящему наслаждаться приятными ощущениями и чтобы эффективно учиться. Оно нужно, чтобы по-настоящему присутствовать при сексе, чтобы любить и просто любоваться природой. Наш мозг за день способен выдавать лишь ограниченное количество этого ценного ресурса.

На сегодняшний день реклама и индустрия развлечений атакует самую основу нашей способности к переживанию, втягивая нас в непроглядные и сбивающие с толку медийные джунгли. Они покушаются на наш скудный ресурс внимания, причем делают это все более настойчиво и обдуманно. Конечно, они все больше используют в своих целях новые знания о человеческой психике, собранные нейро– и когнитивными науками (одним из новых уродливых жаргонных словечек является «нейромаркетинг»). Психолог Рой Баумайстер говорит об истощении эго («Ego Depletion»), подразумевая, что эго устает или иссякает. Он имеет в виду, что самоконтроль – то, что раньше часто называлось просто «силой воли», – это единый и ограниченный ресурс. Этот ресурс со временем истощается в зависимости от того, насколько часто человеку приходится вкладываться в контроль над своим поведением, и сколько энергии он на это тратит. Сила воли подобна мускулу, который утомляется от перенапряжения. Коммерческая и рыночная индустрия в наши дни избирательно бомбардирует именно эту часть я-модели, поскольку ее цель – истощенное эго, психически ослабевший потребитель, покупающий все, в чем не нуждается. Вполне возможно, что такая постоянная перегрузка, созданная новой медийной средой, в недолгом времени уничтожит также и некоторые аспекты естественно развившейся у нас и еще не слишком отточенной способности к психическому самоопределению – например, способность управлять вниманием и контролировать внутреннюю деятельность, рассмотренные нами в главе 4. Истощенное эго в конце концов станет и думать то, чего думать не собиралось.

Самые первые результаты влияния мы уже можем распознать. Они состоят в эпидемии дефицита внимания у детей и молодежи, в «синдроме выгорания» у людей среднего возраста, в нарастающем уровне тревожности у большей части населения. Если теория я-модели не ошибается, и сознание являет собой пространство деятельности внимания, и если (как обсуждалось в главе 4) верно также то, что субъективное переживание контроля и удержания фокуса внимания являет собой один из самых глубоких уровней феноменального чувства самости, то мы становимся свидетелями не только организованной атаки на пространство сознания как таковое, но и социального распространения мягкой формы деперсонализации: предпринимаются попытки забрать у нас контроль над нашим вниманием. Новые средства массовой информации могут создать новую форму бодрствующего сознания, напоминающую лишь ослабленные состояния субъективности – смесь сновидения, деменции, опьянения и инфантилизма.

Медитация и психическая автономия

Я – для противостояния этой атаке на резерв нашего внимания – предлагаю ввести в старших классах курс медитации. Молодежь должна осознать, что ресурс нашего внимания ограничен, и изучить технику совершенствования сосредоточения и способности ее сохранять – технику, которая поможет в битве против ворующей наше внимание коммерческой деятельности (а заодно и создаст собственную систему отсчета, которая станет полезной, когда детей впервые станет одолевать искушение попробовать изменяющие сознание наркотики). Такой курс медитации должен происходить в совершенно нейтральной форме относительно системы мировоззрения – никаких свечей, благовоний и колоколов. Он, возможно, должен войти в курс физкультуры – мозг тоже часть тела, его нужно тренировать, и о нем следует заботиться.

Следует серьезно отнестись к новым научным открытиям относительно феномена блуждания мысли, упомянутого в главе 4. Классическая медитация, совершенствующая сосредоточение, – это полная противоположность блужданию мысли, и теперь нам яснее видно, чем, собственно, являются техники медитации. Ее основная цель – основательное обогащение своей внутренней автономии. Отсюда естественно следует основной аргумент в пользу введения систематического, но вполне светского обучения медитации в наших образовательных учреждениях. Речь идет как раз о том, что можно назвать повышением уровня цивилизованности. Но что же такое «уровень цивилизованности»?

Страна, в которой отменена смертная казнь, имеет более высокий уровень цивилизованности, чем страна со смертной казнью. Нация, в которой невозможны пытки, достигла более высокого уровня, чем страна, в которой государственная власть преднамеренно причиняет телесную или душевную боль человеческим существам, например, для устрашения, в наказание или выбивая показания. По этим двум критериям мы можем вполне конкретно указать на то, что, например, Китай, Иран или США имеют более низкий уровень цивилизованности, чем, Германия или любая из девяноста шести стран, полностью запретивших смертную казнь. Китай, Иран и США также менее цивилизованны, чем страны, где больше не применяют пытки. Однако значимая для нас здесь «степень культурности» может измеряться и по тому, как страна обходится с животными, то есть не человеческими существами, тоже способными страдать. Еще один показатель состоит в том, в какой мере страна думает о будущем, о еще не рожденных людях и животных, принимает ли его во внимание в этических, юридических и политических вопросах. Очевидно, что защита прав человека, миролюбие, способность решать конфликты и планировать расходы в социальной сфере, обеспечивающие гражданам образование, здоровье и (социальную) безопасность, – хорошие примеры того, что мы подразумеваем под «уровнем цивилизованности», и они выходят за рамки экономического положения. И точно так же, как реализация либеральных ценностей, составляющих свободное основание демократического строя, достигнутый уровень цивилизованности может в любое время упасть. И в то же время он может систематически повышаться.

То, чего остро не хватает нынешним западным обществам, так это систематических и узаконенных способов, которыми граждане могли бы повышать уровень своей психической автономии. Мы все еще не слишком понимаем, что в конечном счете именно психическая автономия каждого отдельного человека вносит основной вклад в рост уровня цивилизованности. Новые научные исследования о блуждании мысли, кратко рассмотренные в четвертой главе, с удивительной ясностью показывают, что мы две трети сознательной жизни не являемся автономными субъектами. Они также объективно свидетельствуют о том, что в конечном счете этот факт прямо или косвенно, разными способами ведет к снижению качества жизни. Поэтому всем нам следует серьезно задуматься о конкретных способах увеличения психической автономии. В этом смысле введение уроков медитации в школах и высших учебных заведениях является насущным и важным политическим требованием. Но не единственным.

Я считаю, что самым важным вкладом академической философии в программу высшего образования может стать так называемое «критическое мышление» или «неформальная логика». Неформальная логика – это направление философии, занимающееся формой и применением аргументов. Речь не просто о лучшем понимании логической структуры аргументов и построении рациональных доказательств. Неформальная логика также систематически обучает критическому мышлению, выявлению ошибок и продуктивному разрешению разногласий и интеллектуальных конфликтов, помогающих учиться друг у друга. Я считаю, что систематизированные курсы неформальной логики внесут еще один не менее важный вклад в существенное повышение уровня цивилизованности и психической автономии. Они позволят учащимся надежно определять важнейшие типы логических ошибок, избегать риторических ловушек и разрешать конфликты мнений на основе доказательств с интеллектуальной честностью. Такое обучение развивало бы правильную конфигурацию когнитивных я-моделей, а задачей нейронауки тогда стало бы определить временное окно в психологическом развитии подростка, во время которого можно оптимально поддержать развитие этой части я-модели человека.

На мой взгляд, курсы медитации и обучение неформальной логике дополнят друг друга, поскольку одно строится на другом. Нам требуется – как ясно показывают экспериментальные данные по блужданию мысли – такая форма психической автономии, которая развивается в медитациях, направленных на умственный самоконтроль, в первую очередь для того, чтобы развить способность ясно видеть и рационально мыслить. Но кроме того каждый подросток нуждается также в основательном понимании главных правил рационального, критического мышления – например, чтобы не поддаться на идеологическую чушь, которая зачастую встречает его вне школы.

На трезвый и прямой взгляд, вдумчивость и рациональность основаны попросту на определенном наборе умственных навыков и способностей, которые можно точно определить и, следовательно, им можно научить. Широкое распространение и выраженность таких навыков в отдельных личностях косвенно, но в большой степени определяют, какого уровня цивилизованности достигнет в конечном счете данное общество. Из этого следует, что очень значимое применение нынешняя нейро– и когнитивная наука найдет в обеспечении тех, кто принимает политические решения, ясной и надежной информацией: что именно возможно в этой области и какие варианты действий разумно ввести в школах и университетах.

Почему бы нам, в новую эпоху «нейропедагогики» и «нейродидактики», когда мы много узнали о критических стадиях формирования человеческого мозга, не использовать эти знания для увеличения независимости будущих взрослых? В частности, почему бы не познакомить детей с теми состояниями сознания, которые мы считаем ценными, и не научить их с раннего детства вызывать и культивировать эти состояния? В воспитании речь идет не только об интелектуальных достижениях и осуществлении чисто академического идеала образования. Вспомните о том, что один из положительных аспектов нового образа Homo sapiens заключается в осознании огромности пространства наших феноменальных состояний. Почему бы не учить детей пользоваться этими просторами лучше, чем умели их родители, – так, чтобы обезопасить и сохранить их психическое здоровье, обогатить субъективную жизнь и обеспечить им новые озарения?

Например, те виды счастья, что связаны с острыми переживаниями природы, с телесными упражнениями и физическим напряжением, всегда считались положительными состояниями сознания, как и более тонкое внутреннее восприятие этической цельности, то есть того факта, что свои действия соответствуют собственным представлениям о ценностях. Если современные исследования мозга скажут нам, что эти типы субъективных переживаний лучше всего достигаются в определенные периоды развития ребенка, то мы сможем (и должны) систематически применять эти данные – как в школе, так и дома. Также, если тренировка сосредоточенности и управление своим вниманием желательны, стоит спросить нейроученых, чем они могут помочь системе образования в достижении этих ценностей. Каждый ребенок вправе получить в школе «набор нейрофеноменологических инструментов»: он должен включать как минимум две техники медитации – молчаливую и в движении; две стандартные техники глубокой релаксации, например аутогенную тренировку и прогрессирующую мышечную релаксацию; две техники запоминания сновидений и их осознания и еще, возможно, курс, который можно назвать «медийной гигиеной». Если новые возможности манипуляций угрожают психическому здоровью наших детей, следует снабдить их эффективными орудиями защиты от новых опасностей и увеличения их психической независимости.

Может, нам удастся разработать лучшую технику медитации, чем упоминавшиеся в главе 2 тибетские монахи. Если исследования сновидений дадут безопасные способы сохранять память о них и вызывать у себя осознанные сновидения, почему бы не передать эти открытия нашим детям? А как насчет контролируемого опыта выхода из тела? Если изучение зеркальных нейронов прояснит, каким образом у ребенка развивается эмпатия и социальное мышление, почему бы не использовать эти знания в школах?

Как вести эти обсуждения в открытом обществе постметафизической эпохи? Цель этики сознания не в создании очередной академической дисциплины. Она куда более скромна и состоит в создании первоосновы для назревшего обсуждения нормативных вопросов. По мере того как мы медленно переходим в третью фазу Революции Сознания, становится важным, чтобы в это обсуждение включились как научные эксперты, так и широкая публика. Если мы, на основе натуралистического поворота в представлениях о человеке, сумеем разработать разумную этику сознания, то уже в процессе разработки мы породим культурный контекст, способный заполнить вакуум, созданный успехами наук о познании и мозге. Общества тоже представляют собой самомоделирующие сущности.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 5 Оценок: 2
Популярные книги за неделю


Рекомендации



закрыть
Будь в курсе!


@iknigi_net

Подпишись на наш Дзен и узнавай о новинках книг раньше всех!