Текст книги "Тоннель"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tonnel-217040.jpg)
Автор книги: Туве Альстердаль
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Английский у него был неважный, временами он вставлял в свою речь немецкие фразы. Может, он просто имел в виду, что на данный момент в этой долине нет качественного вина. Если не считать редких поездов и шоссе, городок был почти отрезан от остального мира. Мы много времени посвятили поискам в интернете и видели снимки виноделен, которые после падения коммунистического строя открывались заново, как, например, в замке в городе Мельник, что возле Праги, или в возведенных с нуля постройках в поле в окрестностях Литомержице, ближайшего к нам крупного города, где миллиарды, полученные от добычи каменного угля, помогли возродить тысячелетнюю традицию виноделия. Мы разглядывали симпатичные рекламные проспекты со снимками бутылок, сверкавших в лучах солнца в окружении колышущейся зелени, и верили, что так оно и есть, пусть даже виноградные лозы на нашей собственной земле уже давно являли собой удручающее зрелище.
– Communist wine, – с гримасой отвращения произнес Либор и сполоснул в воде руки.
– Тогда, пожалуй, французское.
Он улыбнулся и откупорил бутылку «Бордо».
– В Моравии все наоборот, там умеют делать вино, там крестьяне, – примирительно сказал он, наполняя бокал. – Однако у меня в запасе не найдется сейчас бутылок даже оттуда.
Он взял кружку и, налив в нее пиво, дал пене осесть, прежде чем перейти к следующей, потом водрузил полные кружки на поднос и направился к столикам.
Я же вышла в интернет и с головой погрузилась в новости из жизни моих друзей, которые остались дома. В Лулео все еще шел снег, а в Стокгольме готовились зацвести вишни. На своей страничке в «Фейсбуке» я уже выложила фотографии усадьбы и городка. Представляя, как теплыми вечерами мы будем бродить по округе, потягивать вино на террасе ресторана и знать всех местных обывателей по именам. Но пока до этого было далеко. Мужчины в зале неспешно вытирали с губ пену. Дождь по-прежнему колотил по окнам. Изредка водяную завесу прорезал свет фар от проносящихся мимо машин и почти тут же пропадал. Было бы здорово иметь возможность дегустировать местные вина и обсуждать их достоинства.
Это было бы больше, чем просто работа.
Я взяла бокал французского вина.
Когда Либор, совершив круг по залу, вернулся обратно за барную стойку, я рассказала ему о винном погребе, который мы обнаружили у себя на усадьбе.
– Должно быть, он очень старинный, – решил он, разглядывая снимки, которые я ему показала. – Если погреб находится в туннелях, то он на несколько сотен лет старше, чем сам дом.
– Какие такие туннели?
– Туннели, которые проходят под городом. – Либор полистал снимки и остановился на том, где были видны бутылки с вином. – Существует целая запутанная система ходов и переходов, местами уходящая на три этажа под землю. Их прорыли еще в Средние века, чтобы доставлять провиант во время войн, которые то и дело вспыхивали в эпоху стародавних королей, помимо прочего эти туннели служили путями отхода и для оборонительных целей. В начале двадцатого века их за ненадобностью замуровали.
Либор увеличил снимок одной из бутылок, датируемых 1937 годом.
– Так там внизу оказалось вино? Неплохо. Интересно, какое оно на вкус?
– Просто ужасное.
Он громко расхохотался:
– Продайте его немецким туристам. Подумать только, 1937 год! Можно будет даже наладить торговлю богемскими винами, уверен, они отвалят любую сумму за подобный антиквариат.
Я спросила его о тексте на этикетке и узнала, что «мюллер-тургау» – это сорт винограда или, правильнее сказать, гибрид, изначально немецкий, полученный путем скрещивания нескольких лоз, напоминает сорт «рислинг».
– Один из двух сортов, которые коммунисты позволили оставить, из-за чего за ним закрепилась не очень хорошая слава. Уж лучше бы они занимались угольными шахтами, если на то пошло.
– А какой был второй?
– Э, как же это… «мускат»?
Больше про этикетку он ничего не смог сообщить. Ни виноградник, ни само вино были ему незнакомы. Он даже не мог припомнить, чтобы в этом городке когда-нибудь производили вино или кто-либо вообще жил на этой усадьбе. Ребенком он много носился по округе и рыл окопы в заброшенных садах, как делали все мальчишки его возраста, которые родились слишком поздно, чтобы стать партизанами, крался по следу волков-оборотней и представлял, как еще прячутся по углам недобитые фашисты.
– Помните? – крикнул он в сторону столиков и добавил что-то по-чешски. Один из мужчин взметнул сжатый кулак в воздух – бум-бум, – и следом громогласный смех потряс стены заведения.
– Мой дедушка перебрался в эти края в сороковые годы и тогда же приобрел эту гостиницу, – поведал мне Либор, – но, пожалуй, он не слишком хорошо разбирался в винах.
Я потонула в шуме голосов и не заметила, как в самый разгар веселья появилась она, та самая англичанка. Не знаю, сколько времени она простояла за спиной, всего в паре шагов от меня, прежде чем я обернулась к мужчинам, чтобы присоединиться к их смеху.
Ее зонт оказался куда более высокого качества, чем мой; когда она его сложила, вода быстро стекла с него, оставив после себя лишь маленькую лужицу, которая быстро впиталась в темные, почти черные доски пола. Сама же женщина выглядела абсолютно сухой.
– Я должна попросить прощения, – обратилась она ко мне. – На днях я была не слишком-то любезна.
– Ничего страшного, – откликнулась я. – Я об этом даже не думала.
– Должно быть, это от жары, я с трудом ее переношу. Вы не будете против, если я присяду? – Женщина сдержанно оглядела помещение. – Кажется, мы здесь единственные дамы.
– Нет, а впрочем, вы правы. В самом деле единственные. – Я вытянула для нее из-под стойки барный стул. – Я только хотела переждать дождь, а он все никак не заканчивается.
Сдержанность. Все ее движения, ее внешность как нельзя лучше подходили под это слово. То, как она беззвучно подвинула к себе барный стул и поставила на пол портфель из черной кожи, едва уловимым жестом приняла бокал вина той же марки, что и я.
Сдержанная улыбка на губах, когда она пригубила вино.
– Гм, а ничего так, да?
Внезапно между нами возникло нечто вроде взаимопонимания. Я взяла себе еще бокал.
Ее звали Анна Джонс.
Я тоже представилась.
– Соня, – повторила она мое имя, – а как произносится ваша фамилия, с этими вашими точечками над гласными – Аастром?
– Острём, это исконно шведское, такого больше нет нигде в мире.
Она три раза повторила мою фамилию, и на третий раз у нее вышло почти безупречно. Мне понравилось, что она придает значение таким вещам. Мы поговорили немного о дожде и жаре, после чего она сообщила, что номера в гостинице оказались куда лучше, чем можно было ожидать. На самом деле она забронировала номер в «Гранд Отеле» на площади. Но как выяснилось, там сейчас ремонт.
– Правда, я не видела, чтобы там шли какие-то работы. – Ее акцент напомнил мне «Аббатство Даунтон»[4]4
«Аббатство Даунтон» – британский историко-драматический сериал, выходивший с 2010 по 2015 г. (Здесь и далее прим. перев.)
[Закрыть], английские замки и фамильные поместья.
– А вы здесь по делам? – спросила я. – Бизнес?
Теперь, когда она находилась от меня так близко, я сумела разглядеть седые волоски и крохотные морщинки у глаз – она была старше меня на несколько лет.
– Езжу по стране и посещаю те места, в которых раньше мне бывать не доводилось, потому что не было времени.
Анна Джонс задумчиво покрутила бокал в пальцах и принялась пить вино. Глотками крохотными, едва заметными. Чувствовалось, что дальнейшие расспросы могут показаться ей назойливыми.
– Мой супруг, – проговорила она наконец, – точнее, мой бывший супруг, носится со своими художественными амбициями и верит, что однажды станет великим фотографом. Обожает дорогие фотоаппараты и души не чает в больших объективах.
Она сдержанным жестом показала, насколько больших, и мы рассмеялись.
– Он трудится в филиале одного из крупнейших лондонских банков, так что путь к мечте предстоит ему неблизкий, я бы сказала, но как-то раз после большого количества выпитого вина ему стукнуло в голову написать книгу в соавторстве со своим приятелем, который тоже мечтает вырваться из круговерти делового Лондона и стать писателем. «В заднице Европы» – так они решили озаглавить свою книгу.
Я рассмеялась, пожалуй, чересчур громко – выпитое вино уже давало о себе знать. Анна Джонс, напротив, по-прежнему сидела с первым бокалом.
– Они вознамерились отыскать в Европе самые мрачные места, – продолжала она, – самые унылые города, самые некрасивые и невыразительные ландшафты, чтобы составить свой туристический путеводитель, непохожий ни на какие другие. Книга обещает стать бестселлером, потому что люди уже устали от величественных зданий и идиллических пейзажей, всего того, что уже наскучило фотографировать – кому захочется в сотый раз смотреть на мосты Венеции или собор Саграда Фамилия.
Она замолчала и поглядела в окно, где дождь уже слегка угомонился и можно было различить дома на противоположной стороне улицы.
Мужчины закончили играть в карты, на столах остались стоять пустые пивные кружки, и лишь один из посетителей все еще сидел, склонившись над газетой.
– Что скажете, это место подошло бы?
– Нет, – ответила я.
Она улыбнулась. Уголки ее губ едва дрогнули, но все-таки это была улыбка.
– По-моему, здесь красиво, – сказала я, старательно пытаясь подобрать слова для того, что я чувствовала. Дело было не только в цветущем поле, горах и реке, было что-то еще в этих заброшенных домах. Красота, видевшаяся мне в их упадке и будившая мое воображение. Наверное, это было связано с тем, где я выросла, я могла бы много чего порассказать ее бывшему супругу о шведском помешательстве сносить все и вся в шестидесятые годы, о квадратных площадях и под стать им универмагах «Домус».
Анна Джонс тихонько засмеялась:
– Это место ничуть не хуже того, где я родилась.
Оказалось, что родом она вовсе не из Лондона, а из Германии, выросла на востоке страны, неподалеку от польской границы, в краю, где добывали бурый уголь. Ни о чем не подозревающие долины, так назывались в то время такие вот края, хотя сама она не знала об этом, пока росла там. Тамошние жители не знали ничего о том, что происходило в мире, потому что так далеко на востоке западногерманское телевидение не ловило, и она не осознавала, насколько несведущими они были, пока не перебралась в Берлин. В тот вечер, когда пала Берлинская стена, она сидела в комнате студенческого общежития и учила право. Лишь ближе к ночи она вышла перекусить. Одинокий бармен в зале спросил ее, что она здесь делает, ведь все остальные уже смылись на запад.
– По вам не скажешь, что вы немка, – заметила я. – Один ваш акцент чего стоит. Я думала, вы родом из Англии.
– Порой я сама начинаю верить в это.
Между нами явно наблюдалось определенное сходство. Мы обе оставили что-то позади, оказались на перепутье. Мои мысли были довольно бессвязными.
– Пожалуй, мне не мешало бы чего-нибудь перекусить, – сказала я.
– Ох, простите, я не должна была вас задерживать.
– Нет-нет, что вы! Мне было очень приятно.
Я отправила Даниелю сообщение, в котором, сославшись на дождь, сообщила, что буду поздно. После чего заказала салат «Цезарь». Анна Джонс взяла себе чашку чая.
– Как видите, я стала конченой британкой.
– А винодельня – это интересно, – добавила она. – Простите, просто я слышала, как вы говорили о сортах винограда, когда вошла… Почему именно здесь?
Я рассказала об объявлении о продаже, о желании прожить остаток жизни как-то иначе, уехать, чтобы остаться.
О тяге к земле, к природе, к которой, однако, примешивалась некоторая доля страха и непонимания того, по каким законам вертится этот мир. Она внимательно слушала, но вопросов не задавала. Я даже рассказала немного о своем муже. Что ему это нужно, перемены и все такое, сама возможность бросить вызов судьбе.
– А вам, вам это тоже нужно?
Нужно ли это мне?
– Это словно очутиться в начале сна, – проговорила я. – Словно все вокруг не совсем настоящее.
Когда я принялась дальше расспрашивать ее о прошлом, Анна Джонс отвечала вежливо и отстраненно, словно речь шла о другом человеке. Со своим мужем-англичанином она познакомилась в Берлине, когда рухнула Берлинская стена и Германия объединилась. Со временем у них родилось двое ребятишек. Дом в северной части Лондона, работа в компании, специализирующейся на европейском коммерческом праве.
– Так кто я? Немка, британка, европейка? Страны, в которой я выросла, больше нет. Скоро между нами вообще не останется никаких границ. Головной офис моей компании собирается переехать из Лондона во Франкфурт, мои сыновья уже совсем взрослые. Однажды – это случилось как раз накануне референдума по поводу выхода Великобритании из ЕС – я столкнулась в мастерской сапожника с моей соседкой, и она сказала мне, что им очень не хотелось бы расставаться с такой, как я, my dear mrs Jones, которая усердно трудится, привыкла к жизни в Англии и которую они так хорошо знают, но теперь, когда я больше не mrs Jones, когда моя работа на грани потери и сама я переезжаю жить в квартал, где меня никто не знает, кто же я теперь?
И Анна Джонс тихо повторила, словно про себя: Was bin ich? Это была единственная фраза на немецком, которую я от нее услышала.
* * *
– И что ты тогда сказала?
– О чем?
Вернувшись домой как раз перед наступлением сумерек, я застала Даниеля облаченным в спортивный костюм. Мы столкнулись в прихожей у входа на кухню. Я рассказала ему о своей новой знакомой и о том, почему меня не было так долго, что даже продуктовый магазин успел закрыться.
– Ты действительно собрался на пробежку? – спросила я. – В лесу должно быть очень сыро.
– Земля уже впитала в себя большую часть влаги.
– Я просто сказала ей, что мы решили изменить нашу жизнь, что для этого пришло время.
– Хорошо. – Он присел и принялся завязывать шнурки на кроссовках. – Кстати, я отполировал пол в зале.
– Что, весь?
– Ага.
Я почувствовала в его голосе скрытую обиду – еще бы, он ползал на коленях в пыли и опилках, пока я попивала вино. Я погладила его по руке.
– Про тебя я ей ничего не говорила.
– Врешь. – Он надел налобный фонарик – на лесных тропинках скоро станет совсем темно. До ближайшего фонарного столба, торчавшего в том месте, где у моста грунтовая дорога переходила в шоссе, было не меньше полукилометра.
– Раз уж ты начала заводить себе подруг в городе, то я хотел бы знать, что обо мне думают люди.
– Да никакая она мне не подруга. Человек просто оказался здесь проездом. Ну, посидели немного в баре, чтобы переждать дождь.
С дождем-то я действительно не могла ничего поделать.
– Да нет, это здорово, что ты общаешься с людьми. – Даниель застегнул на запястье футляр с мобильным телефоном. Налобный фонарь, словно третий глаз, вспыхнул и загорелся зловещим белым светом. – Только для меня важно, чтобы я сам создавал о себе первое впечатление.
– Тебе не о чем беспокоиться.
После дождя все запахи усилились, явственно ощущался аромат роз, к которому, как я с удовольствием обнаружила, примешивался аромат тимьяна. Даниель прибавил шаг, бегом преодолел заросший дикими травами луг и исчез в лесу.
* * *
В зале меня встретило красивое озеро из стружек и опилок. После полировки рисунок древесины проступил более отчетливо, блеск в последних лучах заходящего солнца. Я даже ощутила легкое благоговение. Эта комната будила во мне желание купить хрустальную люстру, чего мы, конечно, не могли себе позволить. Часть оконных стекол все еще была покрыта мазонитом. Сами окна тянулись почти от пола и до потолка – двойные двери веранды, выходящие на круглую каменную террасу с видом на реку. Ведущая на верхний этаж лестница, немыслимо широкая, из тех, что можно увидеть в кино, поражала своим великолепием. Мне нравилось сидеть здесь и представлять гостей, которые снуют вокруг с бокалами шампанского, фортепьянную музыку, а за окнами садится солнце, и все погружается во тьму.
Выпитое вино оставило после себя привкус чего-то прогорклого и тяжесть в голове. Ну и что с того, если я сболтнула немного лишнего приезжей иностранке, которую я встретила в баре?
Даниелю нужно время, вот и все. Тишина. Спокойствие. Ведь для него все было иначе – вот в чем дело. Большая часть его внутреннего «я» была связана с работой, и это неудивительно. Ведь он занимался невероятно важным делом. Издавать школьные учебники, источники знаний для будущих поколений, – что может быть лучше? И все же я спрашивала себя, что было хуже для Даниеля – потеря самой работы или то, что он был выпускающим редактором.
Просто оставайся собой, пыталась утешить его я, тебе не повезло, такое со всяким может случиться, но Даниель предпочитал не говорить об этом или, как он однажды выразился, когда я попробовала заикнуться на эту тему, – «нечего тащить с собой сюда это дерьмо».
В старом дереве что-то поскрипывало, постукивало. Я подумала, что это сам дом издает такие звуки, дерево то разбухает, то ссыхается, или, может, что-нибудь отошло и теперь болтается на ветру. Но больше похоже на стук в дверь. Звук исходил от большой входной двери рядом с залом, где располагался помпезный холл с желтыми и красными витражными стеклами, сквозь которые нельзя было ничего разглядеть. Я решила, что это Даниель забыл дома ключи и, напрасно прождав возле двери черного хода и сообразив, что я не слышу стука, направился к парадным дверям. Я открыла заевший замок и толчком распахнула дверь.
На пороге стоял старик, который при виде меня снял с головы кепку. Выше меня ростом и прямой, как палка, застегнутая под самое горло рубашка и коричневая кофта. Стоптанные башмаки.
– Guten Abend, – произнес он, – прошу прощения. Надеюсь, я не помешал.
Старик говорил по-немецки. Произношение у него было необычным, но я его прекрасно понимала, возможно, потому, что говорил он медленно. Казалось, он раздумывает над каждым словом. Я объяснила ему, что обычно мы не пользуемся парадным входом, вот почему я так долго не открывала. Haupteingang[5]5
Главный вход, парадное (нем.).
[Закрыть], так это кажется называется? Звучит довольно помпезно.
Он снова извинился, и у меня возникло ощущение, что он стесняется.
– Меня зовут Ян. Ян Кахуда.
Я представилась, и он с чувством пожал мне руку, словно бы раздумывая. И тут я поняла, что я его знаю. Видела раньше, скорее всего в баре гостиницы. Он мог быть одним из тех посетителей, что играли там в карты.
– Чем могу вам помочь? – вежливо осведомилась я.
Он уставился вниз на потрескавшиеся каменные ступени лестницы. Там и сям из трещин лезла трава.
– Я уже немолод, но если вам нужна помощь в саду, подрезать розы… Работы там будь здоров.
– Вы очень добры, – ответила я, толком не зная, как мне стоит отнестись к подобному предложению. Старику было явно за семьдесят, а то и все восемьдесят. – Вот только не знаю, есть ли у нас возможность кого-то нанять.
– Я был лучшим садовником в округе. Всему, что я знаю, я научился от отца. Он работал в этой усадьбе. Давным-давно.
– Здесь? В самом деле? С виноградником?
– Со всем, – с нажимом произнес старик, – вино, сад, розы… – Он огляделся, но в сумерках возле величественного входа можно было различить только густые заросли и сорную траву.
– Тогда вам должно быть известно, что за сорта винограда здесь выращивали? – тут же спросила я.
Старик медленно кивнул, словно силясь что-то разглядеть у меня за спиной.
– Прежде всего «мюллер-тургау». А в давние времена еще и «блауэр португизер» и «рислинг». Это было до меня. Думаю, еще до чумы. Вам, разумеется, известно о винной чуме?
– Просто фантастика! Заходите, вы должны обязательно мне все рассказать.
Оказавшись в холле, Ян Кахуда поискал взглядом половик, чтобы вытереть ноги. Но мы там еще не убирались, скорее наоборот, повсюду виднелись рулоны обоев и банки с краской. Меня переполнял, мягко говоря, чистый восторг. В бумагах на недвижимость владельцем усадьбы значился город, ничьих имен указано не было. Мы спрашивали риелтора, сколько времени пустовал дом и когда прекратилось производство вина, но тот ответил только, что еще заглянет к нам. Однако так до сих пор и не заглянул.
– Так, выходит, ваш отец знал тех, кто здесь жил, – обрадовалась я.
– Он был всего лишь наемным работником.
– А вы сами здесь когда-нибудь бывали?
– Я тогда был еще ребенком. – Ян Кахуда оглянулся на витражные стекла, чей цвет в сгущающих сумерках был уже неразличим. Здесь не было ни одной работающей лампы, поэтому в холле свет мы не зажигали. – Мы бегали, играли…
Я рассмеялась:
– Да, я слышала разговоры об этом в гостинице. Охотились за волками-оборотнями и играли в войнушку… Кстати, вас там не было сегодня? Мне кажется, я вас знаю.
Старик кивнул. Его взгляд скользил по обшарпанным панелям на стенах и резным дверям, блуждал по залу. Интересно, он видел зал таким, каким тот был сейчас, или таким, каким он его запомнил?
– Мне жаль, – проговорил наконец он, – мой немецкий… я уже давно на нем не разговаривал. – Он снова надел кепку, заломив ее набок, как маленький мальчик. – Уже поздно. Мне пора идти.
Я сказала ему, что с превеликим удовольствием воспользуюсь его услугами, и попросила приходить его в светлое время суток.
– Хорошо бы прямо завтра. Так хочется поскорее все узнать.
На всякий случай я задержалась на пороге и подождала, пока он спустится по лестнице. Ночной ветер пригнал облако, и оно почти полностью скрыло луну. Старик не испытывал никаких проблем при движении. Настоящий подарок, подумала я, слушая затихающий звук его шагов по дороге. Старый садовник, мастер своего дела, чьи знания передавались из поколения в поколение, – это именно то, что нам сейчас нужно. Ведь я столько всего не знаю. О винной чуме, например.
Я вернулась в дом и заперла дверь.
Ян Кахуда, пожалуй, посмеялся бы над нашим заблуждением, что «мюллер-тургау» восьмидесятилетней давности мог бы вызвать вкусовую сенсацию. Должно быть, его отец преподал ему основы традиционного виноделия, существовавшего еще до появления механизированных технологий. И, наверное, он мог бы разъяснить назначение всех инструментов и приспособлений, обнаруженных нами в усадьбе, которые мы могли охарактеризовать только как очень старинные. Дом, вероятно, был построен еще на рубеже прошлых веков, но стена у ворот и некоторые другие детали свидетельствовали о том, что еще раньше на этом самом месте стояло другое здание.
Я вспомнила слова хозяина гостиницы о туннелях, прорытых под городом еще в эпоху богемских королей. Они правили страной на протяжении тысячи лет и были самыми могущественными в Европе. А первые виноградники появились здесь, на севере, при одной из королев, в южных частях речных долин.
От подобных сведений просто голова кругом шла. Если по туннелям под городом доставляли провиант, то почему бы и не вино тоже? Мы были заняты винным погребом, но вдруг это еще не конец и проход идет дальше? Ведь стояла же там внизу тележка, на вид очень старинная. Зачем надо было тащить вниз такую громоздкую вещь, если ее не собирались использовать? Я почуяла неизведанные глубины, сеть запутанных переходов и подземелий.
Даниель мог отсутствовать еще час – он любил бегать, пока не заноют все мышцы. Да и чего мне, собственно говоря, бояться? Волков-оборотней?
Я взяла карманный фонарик.
Теперь, когда я спускалась вниз одна, я была напряжена куда сильнее. Внутри меня все ходило ходуном, каждый нерв ощущался под кожей, я испытала почти эротическое ощущение, когда нащупала ногой последнюю узкую ступеньку лестницы и подземные своды пещеры сомкнулись надо мной, словно беря в свой плен.
Винный погреб еще хранил на себе печальное воспоминание о разочаровании Даниеля. Я посветила на дальнюю стену пещеры. Тележка стояла посередине прохода, большая и громоздкая, союз дерева и железа. Я осторожно протиснулась мимо нее, но вскоре луч света уперся в тупик. Стена оказалась замурована, но кирпичи были неплотно пригнаны друг к другу, между ними оставались зазоры, которые со временем расширились и стали еще больше. Из щелей тянуло сухим прохладным воздухом, а вовсе не сыростью и крысами, как можно было подумать.
Горы – на севере, город – на юге. Если в самом деле существует туннель связывающий виноградник с подземными ходами, то он должен располагаться еще глубже, под рекой. Я посчитала шаги и попыталась представить, как выглядит это место на поверхности. Посветила правее, направляя луч фонарика в разные стороны. Обнаружились еще замурованные камнем стены, но один проход оставался свободным. Тьма позади тьмы.
Высота коридора позволяла передвигаться в полный рост, но я все же пригибалась, чтобы не задеть чего-нибудь головой, и светила перед собой на пол фонариком, чтобы знать, куда ставить ноги. Потолок был сводчатым и постепенно понижался. Интересно, как поведет себя Даниель, если по возвращении с пробежки не застанет меня дома. Где он станет меня искать?
Коридор был нешироким, с легким уклоном вниз, я шла, касаясь его стен. Если он начнет поворачивать или появится развилка, то я поверну назад, иначе – потеряюсь.
И тут каменная стена закончилась, рука провалилась в пустоту. Справа виднелась большая дыра, отверстие, сводчатая арка.
Вот теперь я точно должна повернуть, подумала я, не поддаться искушению. Я наклонилась и вытянула руку вперед, чтобы посмотреть насколько далеко убежит луч фонарика. Что это – боковое ответвление или подземная зала? У меня возникло ощущение, что этот открывшийся проход тянется не слишком далеко – по сравнению с основным коридором воздух в нем казался куда более тяжелым и спертым.
Но ведь пару шагов я все же могу сделать.
На полу валялось несколько винных бутылок. Я отметила про себя, что все они были пустыми. Потолок здесь явно был выше. У стены лежало несколько потемневших от времени досок. Я подумала, что когда-то они могли быть лавкой или чем-то в этом роде. Это, в свою очередь, натолкнуло меня на мысль о тюремных казематах. Рядом – что-то серое, матерчатое, может, рогожка? Дальше, там, где луч света тонул во мраке, угадывалось что-то еще. Думаю, пара лишних метров не грозят мне заблудиться. Луч света медленно пополз от пола к потолку, забираясь все дальше. Стены были неровными, закругленными, и несколько камней торчало наружу, образуя нечто вроде ниши, защитный свод над тем, что я едва могла различить. Фонарик дрожал в моей руке, и луч света плясал как бешеный.
До меня вдруг дошло, что электрический свет, должно быть, впервые проник сюда, в этот коридор. Я представила пылающие факелы, мечущиеся по стенам тени. И следом конус света уперся в нечто непонятное, покоившееся в самом дальнем углу.
Выдох застрял у меня в глотке. Я сделала шаг вперед, крепко ухватившись за фонарик, чтобы он не дрожал.
Человеческое тело было едва различимо. Кожа сливалась по цвету с камнями в стене, с песком на полу. Словно она приобрела тот же бледный серо-коричневый оттенок, что и подземная пещера. Возможно, тело было еще более серым, чем земля под ним. Маленькое и щупленькое, скрюченное в позе зародыша.
Ребенок. Кажется, это был ребенок.
Ничего похожего на вонь разлагающегося трупа, только прохладный запах земли и подвала. Словно жизнь покинула это тело, оставив после себя лишь высушенную оболочку.
Не в силах ничего с собой поделать, я осторожно приблизилась к трупу и опустилась перед ним на колени, стараясь ни к чему не притрагиваться. Посветила на то, что когда-то было лицом.
Такое неестественно худое, словно все, что было под кожей, исчезло, пропало. Кожа туго обтягивала череп, словно натянутый парус. Как сумела сохраниться кожа, когда не было никаких глаз? Серые пустые глазницы таращились в бесконечную пустоту.
Не в силах отвести взгляд, я продолжала смотреть. Торчащие волосики на лбу, остатки того, что когда-то было шапочкой. Или кепкой? Сколько времени миновало, прежде чем она окончательно истлела и превратилась в пыль? Ребра и тазобедренные кости, твердые и острые, выпирали наружу, словно пытаясь прорвать кожу. Кажется, это был мальчик. От штанов остались одни обрывки, коленные чашечки торчали наружу, на ногах – пара башмаков. Шнурки практически истлели, но кожаный верх и подошвы были почти целыми, худенькие ножки походили на птичьи.
Что-то острое впилось мне в руку, когда я оперлась о пол, чтобы подняться. Вскрикнуть я не вскрикнула, но фонарик от неожиданности выронила. От удара он погас. В ушах зашумело. Руками я лихорадочно ощупывала песок, камни и мусор на полу, обнаружила осколок бутылки, о который поранилась, наконец нашла фонарик. Я так и сяк покрутила его, понажимала на кнопку, постучала о землю, но он так и не зажегся.
Пятясь, я отползла от ребенка и попыталась перевязать кофтой руку, чтобы остановить кровь, которой натекло уже порядочно. Кое-как поднялась на ноги. Все так же пятясь, преодолела последние шаги, пока не почувствовала за спиной твердый камень, и, придерживаясь рукой за стену, двинулась по туннелю обратно. У тьмы не было цвета, она просто была, и все. Я натолкнулась на тележку, которая внезапно возникла у меня на пути, надежное ощущение дерева и железа. Слабый проблеск во мраке, и спустя несколько секунд я увидела тени – луч от лампы в подвале наверху. Просачиваясь вниз, он добирался до меня, словно предчувствие света. Я сумела различить расползающееся на ладони пятно крови, ощутила пульсирующую боль. Издалека донесся крик Даниеля:
– Соня? Где ты, черт возьми?
ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА НАБЛЮДЕНИЙ В НОЧЬ НА ПОНЕДЕЛЬНИК, 5:50
Все вещи разбросаны. Ящик бюро вытащен и перевернут.
Он сидит на постели.
И что-то бормочет.
Под липой, в вереске,
укромный уголок…
Что это за песенка?
Просто старый куплет.
А как дальше? Под липой, в вереске…
…укромный уголок,
тандарарей
Возле леса в долине,
где поет соловей.
Вам кто-то напевал его?
Почему вы спрашиваете?
Кто там?
Это Юлия пришла?
Второй автомобиль въехал во двор сразу после обеда. Двое мужчин с металлическими чемоданчиками и носилками спустились по лестнице вниз, прихватив прожектор, который мы помогли подключить в работающую розетку. По полу змеился удлинительный шнур. Что они делали там, внизу, я не знаю, подвал на время стал для нас запретной зоной.
Наверное, все то же самое, что обычно делают криминалисты на месте преступления и что легко можно увидеть в кино. Фотографировали и брали пробы.
Но можно ли считать это местом преступления?
Даниель безостановочно вышагивал по кухне, на секунду притормозил, чтобы выпить стакан воды, и снова принялся накручивать круги.
– Когда же нам сообщат подробности?
Я принялась выкладывать на стол муку, масло и сахар. Я чувствовала, что должна чем-то заняться, пока местная полиция оккупировала дом. От входной двери и через всю кухню протянулась дорожка землистых следов.
Выпечка, вот что первое пришло мне на ум. Аромат бисквита. В противовес сложившейся обстановке.
– Вот интересно, когда они начнут нас допрашивать? – не унимался Даниель.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?