Текст книги "Тоннель"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tonnel-217040.jpg)
Автор книги: Туве Альстердаль
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Как бы мне хотелось перепрыгнуть через то, что происходит сейчас в номере, опустить детали, но не выйдет. Тогда будет ничего не понятно.
Музыка с Карлова моста доносится сюда, но очень слабо, и мы способны расслышать ее только потому, что все наши чувства в этот момент обострены до предела и вибрируют.
– Слышишь, – говорит он. – Это Дебюсси.
Он встает, и снова этот его аромат. Слишком сильный, парфюмерный. Меня смущает, что он сменил лосьон для бритья. Его кончики пальцев наигрывают звучащую вдалеке мелодию на моей руке, движутся вверх по внутренней стороне предплечья, где самая чувствительная кожа. Такое чувство, словно никто прежде не касался меня там. Или делал это совсем не так. Не знаю, почему мы стесняемся друг друга. Почему до сих пор не в постели. Разве уже не минуло четверть часа с тех пор, как я поднялась в номер или даже больше? Несколько месяцев с момента нашей последней встречи. Каждый раз может оказаться последним и вместе с тем – первым.
– Тебе не следовало звонить, – сказала я. – Мы же договорились.
– Это ты так решила. Сердишься на меня?
– Я просто вне себя.
– Ударь меня, если хочешь.
Я делаю, как он говорит. Это часть нашего ритуала. Сражаясь, мы падаем на постель. Возможно, именно за этим я и возвращаюсь к нему снова и снова. Колочу его, пока он не защелкивает наручники на моих запястьях.
– Зачем же ты тогда сюда приехала?
– Потому что ты просил.
– Потому что ты не можешь сказать «нет».
– Могу.
– Тогда скажи.
– Нет. Нет. Нет.
Окно открыто, ни одна занавеска не колышется. Музыка все неистовее, мужские руки под моим платьем, все эти тряпки, которые лишь препятствие у нас на пути. Кто-нибудь может увидеть нас, услышать, из кофеен внизу, в переулке, и спросить себя, чем это они там занимаются. А потом рассмеяться или, наоборот, покраснеть, тайно мечтая оказаться на месте этих иностранцев, которые занимаются любовью, пока не победят или не сдадутся.
– Выходит, тебя по чистой случайности пригласили концертировать в Праге?
– Хочешь верить, что это случайность?
– Да… Нет.
Он замотал мне простыней рот, чтобы я больше ничего не смогла сказать.
Я не заметила, когда его партитуры успели разлететься по полу – теперь придется повозиться, чтобы сложить все обратно. Ползая передо мной по полу с нотами в руках, он с выражением глубокой сосредоточенности на лице раскладывал их по порядку. Я наблюдала с кровати за тем, как он, по-прежнему голый, ползает на четвереньках. Даже не знаю, что бы я сказала о его теле. Нужно ли его вообще описывать? Оно становится тогда таким жалким, словно все сводится к одной лишь физической оболочке. Напрягшиеся на бедрах мускулы, когда он поменял позу, потянувшись за очередным листком. Тонкая шея, которая напомнила мне породистого кота, когда я впервые увидела его. Бледная кожа – он не любил бывать на солнце. Причина крылась в каком-то кожном недуге, с которым он справлялся с помощью мазей и лекарственных препаратов. Болезнь не заразная, но оставляющая светлые пятна на спине и ниже. Я вытянула ногу и пальцем погладила одно пятнышко. У меня возникло желание сделать нечто такое, что физически невозможно.
– Не сейчас, – сказал он и, рассмеявшись, попытался отпихнуть мою ногу и следом мои руки, отмахнуться от моего лица. – Мне нужно привести все в порядок перед концертом, сходить в душ. Нам пора одеваться, я заказал столик. Слышишь, перестань.
* * *
Мы прогуливались рука об руку. Такое бывало не часто, куда реже, чем мы занимались любовью. Если уж на то пошло, то всего один-единственный вечер, после концерта в Эребру, когда ему удалось отделаться от своих коллег-оркестрантов и он шел, держа меня за руку, на глазах у всех прохожих. Тогда это меня смущало. Я никого не знала в Эребру, было темно, и задувал ледяной ветер. Дело было в феврале, и навстречу нам попадалось не так много прохожих, но я все равно видела в их глазах наше отражение. Голограмму. Проекцию. Иллюзию того, что мы пара.
Наверное, мне не стоило называть это любовью. Сколько встреч у нас было? Больше десяти, но меньше двадцати.
И меньше года с тех пор, как это началось.
Должно быть, я обратила на него внимание уже во время того первого концерта. Мужчина, который солировал на кларнете. У него была долгая партия, я в этом уверена, только не спрашивайте меня, кто ему аккомпанировал. Билет мне дала подруга, чей муж заболел, она была знакома с кем-то из оркестра, это был юбилейный концерт, и по этому случаю после выступления состоялась небольшая вечеринка. Потом я осталась на ночь. Он жил в отеле на Королевском Повороте, все это казалось безопасным и одновременно смертельно опасным. Я всегда питала слабость к высоким мужчинам, а тут еще кларнет, который поднимался, обнаженный в своем звучании, и его пальцы, которые летали и нажимали на кнопки, словно он прямо в это самое мгновение изобретал тона и аккорды, или мне только кажется, что во всем этом уже тогда таилось что-то неизбежное. Нечто такое, чем понемногу запасаешься, чтобы в тот день, когда тебя призовут к ответу, было на чем строить себе защиту. После этого я больше уже не могла слушать классическую музыку ни с кем другим и никогда не включала ее дома.
Я покончила с этим прежде, чем мы начали продавать дом. После этого я встретилась с Полем лишь раз. Многие посчитали бы, что я предала Даниеля, но правда заключалось в том, что я не смогла бы предать никого из них.
* * *
А теперь вот Прага. Концерт был коротким, он проходил в роскошном вычурном зале в огромном концертном комплексе. На мне было платье из темно-синего бархата, еще ни разу не надеванное, а Поль в своем черном костюме; мы шли по улицам старого города, направляясь в ресторан, где Поль заказал столик. Никто не узнал бы нас здесь. Мы продолжали держаться за руки, ощущение его теплой, но совсем не сильной хватки. Возле крохотной и ужасно старой церквушки он остановился. Серый массив камня со сводчатыми окнами и чрезвычайно заостренной крышей словно приседал между более высокими домами, выкрашенными в нарядные светло-голубые, розовые и белые тона и похожие на пирожные, покрытые сахарной глазурью. Церквушка находилась на перекрестье туристических маршрутов, и мы оказались на пути оживленного людского потока.
– Давай зайдем, – предложил он и притянул меня к себе поближе. Я рассмеялась.
– Собираешься исповедаться?
– Это синагога.
– Какая я глупая.
– Пошли, здесь есть кое-что, что я хочу тебе показать. Это, конечно, всего лишь легенда, но никто не может знать наверняка. Легенды тоже когда-то с чего-то начинаются, они порождения искусства и вместе с тем нашего подсознания.
Да, Поль был таким, стремился приобщить меня к прекрасному. Плей-листы, которые он присылал мне под секретными именами, музыка, наследие культуры, чудесные концерты – все то, из чего, как он считал, и состоит жизнь.
– Здесь такой свет. Можно я сфотографирую тебя при этом освещении?
Вечерний свет. Косые лучи, пылающие на стеклах окон и на всем, что встречалось у них на пути. Жестяная крыша, которая на мгновение вспыхнула золотом.
Дверь была заперта, но он хотел показать мне что-то другое, и мы отправились на задворки. Это была старейшая синагога в Праге, да что там, во всей Европе, и сами мы находились в центре еврейского гетто.
– Говорят, там, внутри, лежит спрятанный Голем, обреченный на вечный покой, но мертвый ли он? Вот в чем вопрос. Может ли умереть то, что вылеплено из глины? Разве можно назвать это настоящей жизнью, равно как и чудовище Франкенштейна – человеком?
Он указал на несколько высоких узких окошек под самой крышей – чердак синагоги. Существо, прозванное Големом, было сотворено в шестнадцатом веке большим мистиком рабби Лёвом, чтобы оградить евреев от преследований и погромов. Слепленный из глины страж, призванный защитить гетто.
С помощью воды, огня и воздуха раввин вдохнул жизнь в кусок глины. Но решающей стала записка с истинным именем Бога, которую он вложил Голему в рот. По другой версии, он написал на лбу существа по-еврейски слово «истина». Голем обрел жизнь, и можно было видеть, как по ночам он обходит дозором границы гетто. По утрам раввин стирал одну букву, так что слово «истина» превращалось в слово, которое по-еврейски обозначает «смерть», и существо вновь становилось глиной. Однажды утром рабби Лёв забыл это сделать. Голем впал в ярость и принялся все крушить на своем пути, после чего его пришлось отправить на чердак.
– Одна-единственная буква, – задумчиво произнес Поль, – отличает истину от смерти.
Он захотел сделать небольшой крюк и пройти также мимо старого еврейского кладбища, и всю дорогу, пока мы шли, он продолжал разглагольствовать. Я больше обращала внимание на его красивые слова, если они, конечно, принадлежали ему, а не на то, о чем он рассказывал; что-то о домах, которые и были настоящей тайной жизнью переулка. Днем они давали жизнь взаймы людям, чтобы потом ночью потребовать ее обратно с процентами. «…и тогда слабая необъяснимая дрожь сотрясает стены, и странные звуки реют над крышами и грохочут в водосточных трубах…»
Еврейское кладбище было огорожено стеной, но не настолько высокой, чтобы нельзя было разглядеть заросшие травой могилы и покосившиеся надгробия, опирающиеся друг на друга. На этом крохотном пятачке земли нашли свой покой двадцать тысяч усопших. Могилы одна над другой, теснота от слишком большого числа похороненных здесь людей. Поль говорил что-то о том, что если положить камешек на могилу рабби Лёва, то исполнится сокровенное желание, вот почему перед одной из самых больших крипт часто можно увидеть очередь, но я уже перестала его слушать.
У витрины на другой стороне улицы я заметила мужчину. Там размещались палатка, торговавшая яблочным штруделем, магазин богемского хрусталя, нагромождение сувениров. Между всем этим и толпой людей, которые то и дело останавливались и фотографировали, выделялся летний мужской плащ, который мог принадлежать Даниелю. Светло-бежевый, почти белый, длиной до колена. Когда я покупала его в подарок на день рождения два года тому назад, продавец назвал его плащом в стиле Августа Стриндберга. Я попробовала отпустить руку Поля, но он продолжал меня держать, а мужчина, кажется, уже исчез. Должно быть, он зашел в один из бутиков или остался стоять где-нибудь, скрытый от глаз толпой.
Я проверила мобильник. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Кажется, у незнакомца были пепельно-русые волосы, как у Даниеля, или все же они были темнее? Плащ – это еще не все. Таких плащей может быть много.
«…и эта легенда также легла в основу истории о Франкенштейне и еще целого ряда голливудских фильмов, где роботов создавали для служения человечеству, а они потом выходили из-под контроля и принимались уничтожать людей… когда человек играет со своими творениями, беря на себя роль Господа Бога…»
Когда мы пересекали площадь в Старом городе, в царящей вокруг сутолоке мне повсюду чудился Даниель. Я видела его в каждом плаще, повернутом ко мне спиной, в бегущих следом за нами отражениях в оконных стеклах. Ощущение, что он всю дорогу следовал за мной, но как такое возможно? Он что, сел на поезд? Это, конечно, было вполне допустимо, но в таком случае как он смог разыскать меня здесь? Внезапно я вспомнила о многочисленных функциях мобильного телефона, и у меня перехватило дыхание. Те самые функции, которыми пользовался Даниель, когда кто-нибудь в семье терял телефон: «найти айфон».
Это просто нервы, больная фантазия. Даниель не такой. Он ничего не знает. Он слишком занят всем тем, что свалилось на него в последнее время. И больше не замечает крошечных перемен, запахов и стыдливого румянца.
Это моя совесть меня преследует, и больше никто.
– Прости, что ты сказал?
– Я сказал, что мы пришли. Как тебе, нравится?
* * *
Ресторан располагался на палубе стоящего на причале судна. Низенькие диванчики и разноцветные фонарики, аромат жарящегося на гриле мяса.
Я сказала себе, что это в последний раз, и уселась рядом с Полем на диванчик. Принесли вино. Это было совсем другое ощущение, нежели когда сидишь по разные стороны стола. Сегодня вечером и больше никогда. Под черным небом Праги и больше никогда. Отблески цветных огней в речной воде, слабое покачивание лодки. И больше никогда.
– Откуда бы ты взяла свой камень? – спросил он, пока мы сидели и ждали, когда принесут еду, кидая в рот оливки из небольшой чаши.
– Какой камень?
– Который бы ты положила на могилу старого раввина. Он должен быть взят из места, которое что-нибудь для тебя значит.
– Ясно, – кивнула я и постаралась припомнить, что он об этом говорил, когда мы стояли возле кладбища.
– И тогда можно будет что-нибудь загадать… – Пальцы Поля запутались в моих волосах, пробежались по затылку.
– Наверное, из той деревушки под Крамфорсом, где мы всегда проводили лето у дедушки с бабушкой, – сказала я. – Я помню, каким там все было голубым – небо, горы, река – почти таким же голубым, как тамошнее море. Мне не разрешалось спускаться одной к реке и купаться, потому что по ней проходил сплав леса и какое-нибудь случайное бревно могло ударить меня под водой. Так что я взяла бы камень с того самого берега.
Перед нами появилось дымящееся на дощечках мясо. Легкая джазовая музыка, доносящаяся с соседнего судна. Аромат марихуаны, плывущий со стороны причала, где молодые люди прохаживались небольшими группками, зависали возле баров, у самой воды и на мостках. Подростки, туристы с рюкзаками, блондинки с силиконовыми губами – здесь не было никого, кто бы меня знал.
Никого.
– То есть со своего виноградника ты бы камень не взяла? – уточнил Поль. – Выходит, это место недостаточно много для тебя значит?
– Конечно же, значит. Просто я не думала о нем в таком ключе.
– Где я играл ребенком… Почему наши детские воспоминания окружены ностальгическим ореолом? Разве в детстве не было скучно? Лично я совсем не стремлюсь обратно.
– Не знаю. Очевидно, потому что детство закончилось. Ребенком легче быть счастливым.
– Выходит, сейчас ты несчастлива.
– Я этого не говорила.
– Я просто спросил. – Поль принялся отделять мясо от костей, – потому что ты совсем ничего не рассказываешь о винограднике. Ни словом не обмолвилось о том, как продвигается проект твоей мечты.
– Я не могу об этом говорить, ты же знаешь.
– Даниель, Даниель… – Он застучал ножом по столу и замурлыкал на мотив старой песни Элтона Джона, только чтобы меня подразнить. Your eyes have died, but you see more than I, Daniel, you’re a star…[15]15
Твои глаза умерли, но ты видишь больше, чем я, Даниель, ты – звезда (англ.).
[Закрыть]
– Перестань. Ты же знаешь, как обстоят дела. И всегда знал.
Потом мы медленно брели вдоль причала. Я видела, как какие-то мужчина и женщина, обнявшись, нырнули под опору моста. Они были старше нас, ему наверняка за шестьдесят, она – лишь немногим моложе. Кажется, они были пьяны, жаждали безумств и искали укромное местечко. Я подумала, что этому никогда не будет конца и тот мужчина верит, что юность с годами становится сильнее, потому что знает, что всему есть конец.
Сумасбродство напоследок.
В переулке располагался небольшой бар. Поль собирался сразу подняться наверх в наш номер, но мне захотелось выпить еще вина, напоить нас допьяна. Хотелось, чтобы он изведал вкус чудесного вина из Богемии, и рассказать ему что-нибудь о нем. Хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался.
– Из Богемии? – переспросила молодая женщина, работавшая в баре. У нее в носу было колечко, которое раскачивалось при разговоре, и стая птиц, вытатуированных на руке. – Такого не держим. Нет, у нас нет никаких вин из Богемии.
– Ну как же, должны быть, – возразила я и принялась рассказывать о замке в Мельнике и ей, и Полю – я была уже довольно сильно пьяна. – У меня там целый ящик в багажнике, но машина сейчас на автостоянке на другом берегу реки, иначе бы я вас обязательно угостила.
Девушка недоверчиво поглядела на меня, потом на Поля, адресовав ему крошечную улыбку, словно пытаясь склонить его на свою сторону.
– Ясно, но если оно и существует, то наверняка не очень хорошее, – пробормотала она и в итоге предложила «рислинг» из Моравии.
Я откинулась назад, чтобы меня не было видно с улицы, и укрылась за колонной. На мосту меня вновь охватило все то же леденящее чувство. Ощущение, что я кого-то вижу, что меня видят, что за мной наблюдают. Я чуть быстрее, чем хотела, опорожнила свой бокал.
– Я, кажется, никогда не рассказывала тебе о моей сестре, – заплетающимся языком проговорила я.
– Я и не знал, что у тебя есть сестра.
– Ты просто никогда не интересуешься подобными вещами.
– И что же с ней?
Он ровным счетом ничего не знал о моих родителях, как и я о его. Мы с ним говорили только об искусстве, музыке и камнях, которые надо куда-то там положить. Он даже не спросил меня, какое желание загадала бы я на могиле этого раввина. «А чтобы ты хотел, чтобы я загадала? – спросила бы я его тогда. А ты скажи, потребовал бы он, признайся немедленно. – Тебя, голого и связанного». И прочие глупости, которые мы могли бы друг другу сказать, но которые не делали нас ближе.
– В последнее время она снова начала мне сниться, – призналась я. – Она умерла, просто перестала дышать.
– Ох.
– Это случилось еще до моего рождения. Ее не успели окрестить. Она даже не удостоилась настоящего надгробия. В те времена не понимали, как это важно. Лишь нечто вроде массового захоронения. Мама и папа не стали горевать о ней, они договорились все забыть и зачать нового ребенка. Когда родилась я, они дали мне ее имя. Это она должна была зваться Соней.
– Я этого не знал.
– Они, верно, думали, что чувство утраты станет меньше, если от нее хоть что-нибудь останется.
– Людей называют в честь умерших родственников, так все делают, но в честь сестры? Это все равно как если бы у тебя украли твою собственную личность.
– Но ведь ее так и не окрестили. А это имя было важно для родителей, оно присутствовало в родне у каждого из них. Они верили, что я смогу залечить рану. Так сказали доктора, и так говорили все.
– Разве не время лечит раны?
– Родители развелись, когда мне было пять. Спустя семь лет после ее смерти. Горе по ней сплотило их, а вот радости оказалось недостаточно. Меня оказалось недостаточно. Я не сумела удержать их вместе.
– Ты была ребенком, что ты могла сделать?
Мне пришлось наклониться вперед, чтобы мир вокруг перестал кружиться у меня перед глазами. Его рука крепче обхватила меня за спину, я извернулась и беззастенчиво поцеловала его.
Поль оплатил счет.
– Пошли, нам пора в номер.
Мы были ужасно пьяны, поэтому вышло не слишком хорошо. Необузданно, но чересчур стремительно. Потом он осторожно повалил меня на кровать, чтобы расцепить объятия, а сам встал с постели и повернулся ко мне спиной – его голый силуэт в окне.
– Что такое?
– Ты ведь не собираешься вернуться домой и развестись?
Я резко села. Задыхаясь. Обернула простыню вокруг себя.
– Нет…
– Просто прямо сейчас я не готов к чему-то подобному. В моей жизни нет места для близких отношений, и я хочу, чтобы ты знала об этом.
– Зачем ты поднял эту тему? Я не говорила, что собираюсь разводиться. При чем здесь близкие отношения? В конце концов, это же ты хотел со мной увидеться.
– А ты не хотела?
Он обернулся и посмотрел на меня. Позади него – настежь распахнутое окно, время далеко за полночь. Сочащийся влагой воздух, выхлопы машин, предчувствие дождя. Мне надо спать, завтра рано уезжать. В девять открывается «Икеа».
– Конечно же, хотела, – ответила я. – Я скучала по тебе, но это не значит, что между нами что-то изменилось. – Мне пришлось встать и подойти к нему, обхватить руками. Он высвободился из моих объятий.
– Ты не права. Все изменилось. Нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Ты и я, мы уже не те, что были, когда впервые встретились. Мне нравилось, когда ты притворялась.
– Что ты имеешь в виду?
– Приятно было знать, что ты фантазируешь обо мне, когда возвращаешься домой к своему мужу.
– С чего ты взял?
– Ты сама сказала.
– Ну, может, было пару раз.
– Я чувствую себя впутанным в нечто, что не является моим, вот и все. У меня нет никакого желания участвовать в твоем бегстве от неудачного замужества. Зачем ты приехала в Прагу? Разве ты не собиралась заново начать жизнь с твоим мужем? Что ты вообще здесь делаешь?
– Ты ничего не знаешь о моем браке. – Это было все, что я смогла выдавить.
Многочисленные крыши домов раскинулись перед нами, нагромождаясь друг на друга в лесу из печных труб. Из недр моего желудка поднялся запах перегара и наверняка испортил мое дыхание. За моей спиной Поль снова лег в кровать и натянул на себя одеяло – я наблюдала за ним, глядя на его отражение в оконном стекле.
– Мне пора спать, – сказал он. – Завтра у меня опять концерт.
* * *
Телефон всю ночь простоял на беззвучном режиме. Я сняла его только рано утром, когда проходила по Карлову мосту. Одно сообщение на автоответчике и три короткие эсэмэски.
Позвони мне.
Позвони!
Алло?!
И следом голосовое сообщение. Судя по голосу, Даниель был возмущен, зол и расстроен, или же он так пытался скрыть свой страх. Для верности я прослушала еще раз. Но он только просил перезвонить ему, как только я получу это сообщение. Полузадушенный конец фразы, словно, пока он говорил, ему не хватало воздуха, и следом порывистый вдох, ощущение чего-то большего, чем он хотел мне сказать.
Я посмотрела на часы. Несколько туристов с рюкзаками лежали, растянувшись под статуей мадонны, уличные подметальщики сгребали груды мусора с мостовых. Первые художники выкатывали свои тележки, доставали на продажу картины с видами Праги, написанные в голубовато-синих тонах.
Я позвонила. Но телефон Даниеля, кажется, был выключен. Неужели он настолько сильно разозлился? Меня встревожило, что он не отвечает, и в то же время я испытала облегчение. Чтобы ложь не сильно резала ухо, ее следует сперва хорошенько отшлифовать. Может, он только что проснулся и забыл, что я в отъезде, но тогда почему так рано? Все пропущенные звонки были сделаны около восьми утра, чуть больше часа назад. Хотя обычно он дрыхнет все утро. Разволновался из-за того, что не нашел меня в постели? А потом вспомнил, что я в Праге, и снова уснул, отключив телефон, чтобы не мешал.
Ничего страшного.
Я пробормотала ему на автоответчик что-то жизнерадостное о том, что аккумулятор разрядился и что через несколько часов я буду дома.
* * *
«Икеа» открыла свой новый большой магазин в самом центре Праги на Вацлавской площади, где уже скоро будет лет тридцать назад как проходили демонстрации против коммунистического строя, но я направилась прямиком к подземной парковке и, сев в машину, помчалась вон из города к одному из универмагов на окраине. По крайней мере, я была уже на обратном пути. Домой.
Сомнительный поцелуй на прощание, прежде чем покинуть номер. Пока. Всего хорошего.
В последний раз.
На парковке «Икеа» я снова попыталась дозвониться до Даниеля, следом отправила мужу эсэмэску: «Привет, пыталась дозвониться, что-то случилось? Целую».
Магазин «Икеа» невозможно обойти за одну минуту. Пока я металась между отделами, перебегая от спален к кухням и от кухонь к ванным, я все больше убеждалась, что именно Даниеля видела я накануне вечером. Весь местный ассортимент был мне знаком и в то же время чужим. Названия были написаны на шведском: полки «Билли» и табуреты «Боссе», стулья «Юпперлиг». Куда меньше моделей, которые я могла бы увезти с собой на машине, остальное было проще заказать по интернету, большая часть мебели была либо слишком заурядной, либо слишком дорогой. Хватит ли у нас средств на все это? Ванная, кухонная вытяжка, столешница.
«Блосиппа», «Соммарэнг», «Трофаст»[16]16
«Фиалка», «Летний луг», «Надежный». Стандартные названия товаров из «Икеа», как то: постельное белье, наборы контейнеров для хранения и прочее.
[Закрыть].
Я заблудилась и в третий раз очутилась в детском отделе. Огромных размеров белый медведь в корзинке, набор посуды, сулящий вкусный обед.
Даниель по-прежнему не брал трубку. Я потеряла список того, что собиралась купить. Коврик для ванной, ершики для унитаза. Я вспоминала, стараясь сосредоточиться на небольших предметах, которые я могла унести с собой в большой сумке для покупок. Карнизы и занавески для окон на втором этаже, только из белой материи – однотонные, без претензий, и стоят до смешного дешево. Правда, я и тут оказалась перед непростым выбором: что взять, «Ингвильд» или «Гертруду», обе казались мне одинаковыми. Возможно, что-нибудь в светло-голубых тонах тоже не помешает. Когда у нас дома немного уляжется, мы придумаем что-нибудь получше. Я тогда раздобуду себе новую швейную машинку и сошью свои собственные шторы и занавески. Я задержалась возле лампочек накаливания, вспомнив, что Даниель говорил что-то о нестандартном цоколе.
А вот про зеркала я не забыла. Я уже говорила, что мне надоело краситься перед карманным зеркальцем, не имея возможности увидеть себя всю целиком. Это был один из поводов, почему мне требовалось заехать сюда именно сейчас.
И вот я себя увидела. В полный рост и до талии, в позолоченной раме и в окружении светодиодных линеек. И даже со встроенными часами. Целые ряды круглых, овальных и прямоугольных зеркал. Никаких видимых признаков моей измены мужу не наблюдалось, даже румянца не было на щеках, хотя кожа казалась болезненно чувствительной. Впрочем, Поль всегда был гладко выбрит, дело не в этом, но – бог ты мой! – все то, чем мы занимались, все это прошло через меня и все же никаких следов на мне не оставило. Как говорится, на лбу ведь не написано. Из-за того, что я не выспалась, у меня под глазами залегли тени. Но, возможно, они были там и раньше. Время оставляет свои отметины крайне медленно, их не замечаешь, если смотришь на свое лицо изо дня в день. Ставшие чуть резче складки возле рта, слегка обвисшая кожа.
Еще поживем, утешила я себя и выбрала несколько зеркал – одно в позолоченной раме для ванной и пару дешевых без всяких рам и прочих излишеств для гардеробной.
Уезжала я оттуда уже без музыки. Поездка длиною в один час и семнадцать минут, судя по навигатору. Все происходило куда стремительнее, чем я рассчитывала. Вначале я планировала успокоиться и заехать на какую-нибудь винодельню. Может, даже обсудить сотрудничество с местными производителями. Экскурсии по виноградникам, возможность разливать и запечатывать наше вино в бутылки со своими собственными этикетками – у нас с Даниелем было так много идей. Но телефон всю дорогу молчал. Больше я звонить не стала. Это выглядело бы так, словно я вся на нервах, как будто у меня есть повод волноваться.
* * *
Было уже почти около полудня, когда я свернула с главной магистрали на шоссе и, снизив скорость, поехала через город. Утро выдалось пасмурным, но я знала, что так и будет, пусть даже не слежу за прогнозами погоды. Мое возвращение домой проходило без малейшего проблеска солнца. Только серый, почти черно-белый, унылый пейзаж, словно я потеряла способность различать зелень полей и цветные ковры лугов. Только чужой, неизвестно откуда взявшийся автомобиль, который стоял на другом конце моста, перекрывая собой проселочную дорогу. Постепенно, не сразу, я обнаружила, что несколько подростков стоят, прислонившись к перилам моста и наблюдают за усадьбой. Уже тогда я должна была заподозрить неладное.
А смотрели они на полицейский автомобиль и мужчину в униформе. Возможно, позади веревки, которая была натянута на въезде, они видели что-то еще. Например, людей, которые перемещались по нашему участку. Незнакомое мне красное «Вольво» затормозило возле нашего дома и остановилось.
Невозможно описать чувство, которого нет. Я словно онемела, внутри не было ничего, только пустота. Не знаю, как я парковала машину, но она оказалась стоящей наискосок между двумя деревьями – то ли рябинами, то ли вязами, пожалуй, все-таки вязами, – да так, что я не могла толком открыть дверцу.
У заграждения меня остановил полицейский. Я попыталась разглядеть Даниеля среди всех этих людей, которые толпились, переговариваясь, у столбов ворот и вокруг липы, искали что-то на земле. Их было пять, нет, шесть, даже семь, если считать служителя порядка, который охранял въезд, но Даниеля нигде не было видно.
– Что случилось? Я здесь живу.
Я вытащила свое удостоверение личности и попробовала объяснить на английском и немецком.
На земле рядом с липой лежал кусок брезента и как-то странно бугрился. Одна-единственная мысль, но я отказалась додумать ее до конца. Нет. Нет!
– Где мой муж? Даниель Астрём? Где он? Что здесь случилось?
Должно быть, мой голос сорвался на крик, потому что все, кто там был, разом ко мне повернулись. Лица людей, непонимающие, холодные. Какой-то мужчина отделился от общей группы, махнул своему коллеге, и только тут я поняла, что он тоже полицейский – но почему их так много? Когда в подвале нашли тело мальчика, полицейских было не больше четырех человек. Между тем мужчина двинулся ко мне, не спеша, словно в замедленной съемке, и я увидела, что это был тот самый пожилой комиссар. Черт, как же его зовут, у него еще имя такое смешное, почти как у полицейских из «Пеппи Длинныйчулок». Кнопп? Крапп? Он шел, разговаривая с полицейским помладше, который неотступно следовал за ним.
– Что вы здесь делаете? – спросила я, когда они оказались в зоне слышимости. – Скажите, пожалуйста, этому человеку, чтобы он пропустил меня – он не знает, кто я, – и объясните мне, что здесь происходит?
– Добрый день, фрау. К сожалению, мы не сможем вас пропустить, пока не изучим все следы.
– Следы? О каких следах вы говорите? Это мой дом, и я имею право находиться на своей собственной земле.
Я говорила, перебивая молодого полицейского, который, запинаясь, переводил.
– Пожалуйста, будьте так добры и успокойтесь, – хором произнесли служители порядка.
Я замолчала. Брезент был синим и толстым, и толком нельзя было разглядеть, что под ним находится.
Липа, подумала я, почему ты сделал это под липой?
– Где вы находились этой ночью?
– Я была в Праге.
– Есть кто-нибудь, кто бы мог это подсказать?
– Что?
– Что вы были в Праге.
Немецкий язык младшего сотрудника был не слишком хорош, неверные слова, причудливая грамматика. Наверное, он имеет в виду подтвердить, подумала я и ощутила, как закачалась земля у меня под ногами. Подтверждение. Кто-то, кто может рассказать им, чем я занималась в Праге.
– Сегодня утром я была в «Икеа», – медленно проговорила я. – У меня есть чек. Вчера же я останавливалась у замка в Мельнике, пробовала вино, там должны были меня запомнить. Можете заглянуть в багажник, если не верите.
Пожилой комиссар достал мобильный телефон и, кажется, принялся в нем что-то искать. Кралл, вот как его зовут. Йозеф Кралл!
– Где Даниель? – снова влезла я. – Он… у него?.. – Договорить не получилось. Страх, словно спазм, сдавил горло. Никто не обратил на мои вопросы внимания, они даже не были переведены.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?