Текст книги "Иль Догхр. Проклятие Эмира"

Глава 5

Я не ходил к ней. Хотел. До дрожи во всем теле, до адской трясучки, до боли. Меня буквально всего выламывало от бешеного желания пойти, но… что-то держало. Как будто эти ее слова о любви… о том, что я буду делать потом, когда пойму… как будто они вывернули мне душу.

Можно подумать, она у меня была эта душа. Темная дыра, сковырнутая рваными ранами, где остались шрамы от издевательств. Нет, я себя не жалел. Даже в детстве. Когда смотрел на себя в зеркало и понимал, что я гребаный урод, мне не было себя жалко. Я думал о том, что так мне и надо. Я заслужил все это дерьмо. Все в этой жизни получают по заслугам. Я не злился на Всевышнего и не проклинал его. Я считал, что наказан наперед за какие-то страшные грехи, которые еще совершу. Это аванс, мать вашу. Или вы подумали, что я набожный?

Черта с два! У меня была фора. Если я так наказан, значит пора отработать, чтоб было за что. И я искренне старался. Оооо, я бы превзошел по стараниям самого дьявола. Так что считать, что у меня есть душа, наверное, самое большое заблуждение… И никто и не считал. Кроме нее.

Вы знаете, я смотрел в ее глаза и видел, что она понимает и принимает меня совсем иначе. Как будто видит то, о чем я сам не знаю. Ее умение слушать. Перечить, трогать. Проклятие! Больше всего меня ломало, когда она дотрагивалась до меня. Когда ее маленькие пальчики касались моего лица или волос. Это были точечные удары ножом, испытание раскаленными иглами. И ведь я извращенец. Я люблю боль. И эта боль от ее прикосновений пронизывала каким-то несбыточным кайфом.

Никто и никогда не посмел бы говорить со мной о любви. Вообще не посмел бы говорить, а она пришла… Наглость? Дерзость? Не знаю. Но меня сводит с ума даже звук ее голоса, и я внутренне понимаю, я осознаю, что безумно, до адской ломоты в костях хочу действительно быть любимым. Ею. Чтобы эти слова не были сказаны в порыве сохранить себе жизнь… Нет, я не идиот. Конечно, я не поверил. Но… я захотел, чтоб так было. Впервые в жизни захотел.

А потом все же пошел.

Не выдержал. Тогда за ней… хотел перехватить, втащить в комнату и бросить на постель и… увидел их там.

Моих малышек. В ее кровати. Спят в обнимку, как котята. И она ложится рядом, укрывает их по очереди одеялом, гладит по волосам, что-то шепчет.

Первый порыв ворваться, устроить скандал. Но я держу себя в руках. Я наблюдаю, как она ласково гладит их, как ложится рядом и обнимает девочек.

И вдруг понимаю, что никто до нее так не поступал, и ни к кому до нее они никогда не подходили.

Всегда сами по себе, не привязаны даже к нянькам и слугам. Отчужденные, заклиненные только на себе в своем узком кругу. У них свой язык, свои игры, свои развлечения, и они никого не пускают в свой мир.

Я понимаю, за что Аллах наказал меня… но за что наказал их? Они же невинны. При одном взгляде на них у меня плавилось сердце и все болело внутри. Я чувствовал, что это я виноват. Возможно, я должен был лучше следить за состоянием их матери, а может, и вовсе не жениться на ней.

Я вернулся утром. Мне нужно было это видеть. Слышать. Как будто я узнавал ее с другой стороны. Я хотел знать, что такого она им говорит? Почему она, а не любая другая женщина в нашем доме? Почему Аллаена? Они выбрали ее обе!

Спрятавшись за окном, выглядывая из-за раскидистых цветов высоко посаженого жасмина, я наблюдал.

Мне были слышны их голоса и видны отражения в стекле.

– Странно! Папа не наказал нас!

– Он, наверное, не знает. – Аят уселась на постели и задрала мордашку вверх. В такие моменты они почти не отличались друг от друга.

– Папа не знает? Три хахаха, папа знает все. Он может только делать вид, что не знает.

– Тогда почему нас не забрали?

Аллаена привстала и провела рукой по волосам Аят.

– Потому что ваш папа решил не запрещать вам приходить ко мне?

– Он всегда запрещает! – возразила Асия.

– Папа просто беспокоится о вас.

– Кто нам навредит в этом доме? До нас пальцем не дотронуться!

– Навредить можно не дотрагиваясь. Например, сказать что-то нехорошее… Расскажи мне лучше о папе, Аят. Какой он в твоих глазах. Каким ты представляешь своего папу?

Она спросила, и я замер. Наверное… это был страшный вопрос. Для меня. Я старался не думать о том, каким меня видят мои дети. И вдруг я кажусь им кем-то ужасным… и снова этот страх. Как в детстве. Понять, что тебя ненавидят те, кого ты любишь.

Мелочный, детский страх. Когда липкость растекается по спине, и услышать ответ… это паника.

– Я представляю себе папу львом! Таким огромным! Черным львом!

– Да! – вторит ей Асия – Папа – лев. Он большой и сильный. Он убивает врагов, и он справедливый.

– Папа смелый и красивый.

– Папа самый лучший, у него красивый голос, и он поет нам песни.

– Папа знает много историй!

Никогда не думал, что они видят меня именно таким. Я вообще не представлял, что они думают обо мне. Какой я для своих слепых дочерей.

– Папа строгий и жесткий, но ведь по-другому нельзя. Лев – царь зверей. Если он не будет строгим, то никто не станет его слушаться.

– Папа любит лошадей и животных.

Они говорят, а Аллаена кивает. Восторженно кивает. Не останавливает их, не возражает. Не говорит, что на самом деле я подонок, который держит ее здесь насильно и мечтает об адской мести. И именно этого я, наверное, боялся. Что моим детям скажут обо мне. Каким представят меня в их глазах. Они всегда общались только с раболепно преданными мне. Но Аллаена никогда такой не была.

– А ты? Каким ты видишь нашего папу?

Улыбка пропала, и я замер. Что она ответит? Каким она меня видит? Женщина, которая на самом деле меня ненавидит. Каким она опишет меня моим дочерям?

– Вы знаете, какой ветер? Его трудно увидеть. Никто не может видеть воздух. Но он шатает деревья, он выкорчевывает их с корнями. Кажется, что ветер злой, кажется, что он приносит только разруху?

– Ураган!

– Цунами!

– Да! Но… не только. Ветряные мельницы вырабатывают энергию, которая согревает, ветер переносит семена цветов и деревьев, ветер приносит нам долгожданный дождь и грозу, которая освежает и обновляет воздух. Мы не видим этого… но ветер, он свободный, сильный, могучий и бывает таким разным. Теплым и холодным, сильным и нежным. Ваш папа… он напоминает мне ветер. И я знаю, что он может подарить не только ураган и цунами. Ведь вам он дарит тепло.

Ветер!

– Да! Папа – это ветер!

– Как красиво!

– Аллаена, ты скажешь папе, что он похож на ветер?

– Скажу…

– И он не женится на этой мерзкой Лами!

– Дааа! Скажи папе. Он услышит, как красиво ты говоришь о нем, а она не умеет так. Она вообще не такая. Не люблю ее. Она хитрая. И злая.

Знаете, что я ощутил в этот момент – как будто всего меня разорвало на части, как будто мне стало нечем дышать, и я не мог набрать побольше воздуха, чтобы не захлебнуться от восторга. Восторга, которого так мало испытывал в своей проклятой жизни. Меня ничто не радовало и не заставляло улыбаться, меня ничто не вдохновляло. До этих дней. До тех пор, пока Аллаена не появилась в моей жизни, а точнее, до тех пор, пока я сам не выдрал ее для себя вместе с мясом. Не присвоил ее. Жажда мести, похоть – гремучая смесь, и она взорвала во мне ядовитую волну самого адского и отравленного вожделения, но сейчас… я испытывал нечто другое. И это нечто заставляло меня нервничать только от одного звука ее имени и от одной мысли, что я прикоснусь к ее телу.

Я мог только уйти…довольно улыбаясь и не желая мешать им общаться. Я впервые был спокоен, что никто не окажет влияния на моих дочерей, не надавит на них, не заставит их изменить свое мнение обо мне. Это был первый человек, которому я позволил общаться с моими детьми…И внутри не возникало жгучего чувства беспокойства, ощущения дискомфорта.

Ветер. Надо же. С кем меня только не сравнивали, и чаще всего это был зверь и адский монстр, урод, чудовище, но ветер? Она еще так заразительно говорила, настолько вдохновенно, что меня пробирало до дрожи то, что эта маленькая женщина, несмотря на все унижения, не пала настолько низко, чтобы говорить обо мне дочерям гадости…А я привык к человеческой низости, я привык глотать широко раскрытым ртом самые низменные порывы и самую адскую тьму, которую чаще всего видел в тварях, которых называли людьми.

Наверное, именно в этот момент я принял решение. Вот так, глядя на нее рядом с моими девочками, на то, как она гладит их по волосам, склоняет голову к плечу, улыбается им. Они ведь ее не видят. Какая разница, КАК на них смотреть, но она смотрит так, как я….как я хотел бы, чтобы она смотрела на меня. С любовью.

Я шел к Лами. Наш разговор должен состояться немедленно, и все точки должны быть расставлены над «и».

Она лежала на кушетке, окруженная двумя служанками, одна растирала ей ноги, а вторая делала массаж рук. Вся в белом, с запрокинутой головой и закрытыми в блаженстве глазами. В который раз подумал о том, что она невероятно красива и в то же время настолько же отталкивающая. При взгляде на нее я никогда не испытывал плотского желания. Никогда не вожделел ее. Самое последнее, о чем я думал рядом с Лами – это о сексе.

– Пошли вон! – громко сказал я, и служанки встрепенулись и, как испуганные птицы, выпорхнули из комнаты. Только жасминовый запах от масла остался витать в воздухе вперемешку с терпкими духами Ламилы.

Лами приподнялась на кушетке, глядя на меня своими красивыми бархатными глазами. Она кокетливо улыбнулась.

– Я думала, этого никогда не случится, и ты не придешь ко мне. Когда наша свадьба, Ахмад? Я жду, что ты объявишь о ней как можно скорее, ведь время идет, и ребенок растет во мне.

– Никогда. Я пришел, чтобы сказать тебе – ты уезжаешь. До самых родов ты будешь находиться в одном из моих домов. За тобой будет надлежащий уход, полностью на моем содержании. Когда родится ребенок, будет сделан анализ ДНК, и после этого он либо будет признан моим, либо…

– Это твой! – взвизгнула она, – И…если ты не забыл, то я тоже поставила свои условия и…

Она не успела договорить, как я резко наклонился и поднял ее за горло с кушетки. Ненавижу истерики и еще больше ненавижу, когда истерики закатывает именно эта женщина.

– Что ты подмешала мне в выпивку, а, сука? Отвечай! Сейчас же! Я хочу знать!

– Ннннет…ты сам, я пришла к тебе, и ты захотел, ты…

– НЕ лги, или я сверну тебе шею, и мне будет плевать на твою беременность! Говори! Что ты подмешала мне или кому приказала подмешать! Сейчас говори! Считаю да трех! Один! Два! Т..

– Наркотик…возбуждающее средство.

– Сука! Твой мелочный шантаж никому не интересен. Ты можешь болтать сколько угодно и лишь навредить себе, потому что таких, как ты, забивают камнями за измену мужу.

– Измену с тобой!

– Плевать с кем. Я переживу скандал, мне насрать, и не в таких скандалах полоскался, а вот ты сдохнешь и сдохнешь страшной смертью!

– Вместе со мной умрет и твой ребенок.

– Значит такова его страшная участь, и не я ее для него выбирал.

От бессилия у нее задрожал подбородок и глаза наполнились слезами.

– Но…ты же согласился, ты сказал, мы поженимся, ты…

– Я передумал. На хрена мне нужна в женах шлюха, которая, будучи замужем за моим сыном, раздвигала передо мной ноги.

– А кто тебе нужен? Твоя славянка? Эта шармута, которая сбежала с ним и легла под него? Почему ты не забьешь камнями ее?

Сдавил горло гадины так, что у нее посерело лицо и глаза вылезли из орбит.

– Никогда не смей называть Аллаену шармутой! Никогда вообще не смей говорить о ней в таком тоне. И не забывай, что я знаю, кто послал ту смску и с чьего телефона. У тебя есть два выхода: либо ты уезжаешь, ждешь рождения ребенка и довольствуешься тем, что я могу дать тебе и ему, либо…либо ты умрешь страшной смертью.

Как же ей не нравилось проигрывать. Она буквально извивалась в моих руках, цепляясь за запястье и пытаясь освободиться.

– Я же люблю тебя…Ахмад. Столько лет люблю тебя. Я хочу быть рядом с тобой… мне обещали, что я выйду за тебя замуж. Мне поклялись, что мы будем с тобой счастливы, меня забрали из родительского дома для тебя…Но ты, ты обманул меня. Ты привез эту…эту…женщину. Чужую. Не понимающую наших законов и нашей религии, нашего менталитета. Ты привез ее и…променял меня на нее.

– Я никогда и ничего не обещал тебе, Ламила. То, что мама Самида пообещала, это не означает, что я согласился. И твои иллюзии были лишь твоими иллюзиями.

Ни одно ее слово о любви не трогало меня. Как будто они оттолкнулись от меня и отлетели, совершенно не задевая. Как капли дождя стекают по стеклу. Ты их видишь, но они совершенно не касаются тебя.

– Ты отсылаешь меня? Это твое окончательное решение, Ахмад?

– Это мое единственное решение.

– Хорошо…хорошо, я не стану претендовать на брак. Не стану докучать тебе, но позволь мне остаться. Позволь мне быть в этом доме. Я привыкла к нему, умоляю тебя, Ахмад… Не гони меня. Сжалься. Я здесь с юности, я привыкла к маме Самиде. Не выгоняй с позором. Что скажет моя семья?

Она выскользнула из моих рук и рухнула на колени, цепляясь за мои ноги, впиваясь в мои запястья своими холодными руками, и я вдруг подумал о том, что у Вики руки всегда теплые, и когда она меня касается, то по моему телу проходит едва контролируемая дрожь восхищения и восторга.

– Твоя беременность вызовет ненужные разговоры.

– Почему? Я была замужем. Никто не знает о проблемах Рамиля. Все решат, что я жду от него ребенка. Сжалься, Ахмад. Мы же так давно вместе. Так давно я рядом. Я же никогда не предавала тебя, позволь мне остаться. Я не помешаю.

– Если ты останешься, то только с одним условием. Ты не станешь болтать о ребенке. Не станешь рассказывать, кто его отец.

– Ты хочешь от него отказаться?

– Я хочу убедиться в том, что он мой, и только потом я признаю его.

– Ты мне не веришь….

– Я никогда и никому не верю, Лами. В этой жизни доверять – это самое последнее, на что я способен.

– Я буду молчать. Только позволь мне остаться!

Стиснул челюсти, глядя на ее умоляющее лицо, на то, как сложила руки и как стоит на коленях передо мной. Я ничего ей не ответил, развернулся и вышел из ее комнаты.

Пока что я не готов принять решение. А еще я, наверное, в слишком хорошем расположении духа, чтобы вышвырнуть ее как шавку из моего дома. Кажется, я становлюсь жалостливым, и на меня это совершенно не похоже.

Хочу увидеть ЕЕ… И отдать подарок. Он слишком давно лежит в моей комнате.

Глава 6

Я смотрела на подарок в его руках. На золотое ожерелье с лепестками цветов, расписанными моим именем. Цветы напоминали лилии, которые я так любила. Как будто он узнал об этом и подарил их нарочно. Я, кажется, ему никогда не говорила об этом.

Иногда мне становилось страшно, что этот человек читает мои мысли.

– Тебе нравится, Аллаена? Это ожерелье делали для тебя на заказ.

– Нравится.

Покорно ответила я и посмотрела в зеркало на то, как ожерелье блестит на моей шее, как стягивает ее словно удавка. Скорее ошейник из золота, как у собаки.

– Ты хорошо себя вела и получила подарок.

Я кивнула и выдавила улыбку. На самом деле мне бы хотелось получить подарок в иных обстоятельствах и без принуждения его надеть.

– Ты не представляешь, сколько стоят бриллианты в этих цветах.

Моя свобода намного дороже. Если бы он подарил мне именно ее, если бы действительно любил меня, а не использовал, как вещь. Тогда этот подарок был бы ценным, а так он скорее подарил его себе, чем мне. Взял меня за руку и крепко сжал мои пальцы.

– Мы идем вместе на ужин.

Не спрашивая, хочу ли я есть. Все и всегда решает только он. Мне остается только смириться. Когда мы вошли в столовую и он сел на стул, то не позволил мне сесть рядом, а усадил к себе на колени.

Рядом находились слуги, его люди, вот-вот кто-то еще придет ужинать. Стало не по себе. Как будто он всем показывает – кто я и кому принадлежу. Показывает, что может делать со мной что угодно на глазах у всех, не стесняясь.

– Попробуй восточные сладости, Аллаена. Их приготовили специально для тебя. Бери их прямо руками…Или нет, подожди. Давай я сам тебя покормлю.

Он взял с подноса рахат-лукум и приблизил к моим губам.

– Открой рот и откуси.

Мне хотелось сказать, что я сейчас не голодна, но я вспомнила то, что обещала сама себе. Я буду покорной. Открыла рот и откусила кусочек сладости. Было вкусно и очень сладко. Ахмад наклонился к моему лицу и провел языком вдоль моих губ.

– Теперь ты такая же сладкая.

– Зачем…при всех?

– При ком при всех?

– На нас смотрят.

– Кто? Слуги? Они ничего не видят, а если и видят, то теперь прекрасно знают, кто ты для меня.

Посмотрела в его черные, горящие, как угли, глаза.

– Кто я для тебя, Ахмад?

– Я уже много раз говорил тебе – ты моя вещь, моя собственность. С тех пор ничего не изменилось. Оближи свои губы. Аллаена. Я хочу, чтоб ты это сделала медленно, глядя мне в глаза.

Не понимаю, зачем он сейчас унижал меня, показывал свое превосходство, но он явно хотел, чтобы все действительно видели, кто я такая. Его шлюха. То, что я ему не жена, я уже и так знала.

Послушно облизала губы, и черные глаза загорелись еще сильнее. Он проследил за моим языком и приоткрыл рот.

– Слуги для тебя не люди?

– Нет.

Ответил и усмехнулся.

– Тебя волнует, что они подумают? Разве не наплевать на это? Ты моя и принадлежишь мне. Каждый в этом доме должен об этом знать. Начни относиться к жизни так, как я тебя учу. Смотри на нее моими глазами. Ты здесь надолго. Научись жить по нашим законам. По моим законам. Единственный закон для тебя – это я, мое мнение, мое слово и мое желание. Больше ничего не имеет значение. А теперь я хочу, чтобы ты меня поцеловала, чтобы засунула свой язык мне в рот и поиграла им с моим языком. Я хочу твой вкус. Сейчас.

Стало не по себе, и я бросила быстрый взгляд на одного из слуг, который приносил новые блюда на стол. Но Ахмад явно не торопился есть. Я выдохнула и потянулась губами к его губам, прижалась к нижней, толкнулась языком ему в рот и ощутила, как он впустил меня. Как мой язык дотронулся до его языка. Дыхание Ахмада было свежим, от него пахло фруктовым кальяном, мятой. Когда я полностью слилась с его ртом, он тихо застонал, сдавил меня сильнее и впился в мой рот так жадно, что я задохнулась. Его губы были властными, дикими, сжирающими. Он обхватил мой затылок и буквально вдавил мой рот в свой, глотая мое дыхание, толкаясь языком о мой язык. Потом отстранился и посмотрел с дикой похотью мне в глаза.

– Я хочу кончить в твой рот.

Это было неожиданно, и я ощутила, как вся кровь прилила к моему лицу.

– Пошли все вон! – рявкнул на слуг, и они как горох бросились врассыпную. Исчезли за дверями, наглухо закрывая их за собой.

– Ляг на стол, свесь голову и открой пошире рот.

Тяжело дыша, чуть ли не со слезами смотрела на него и не понимала, почему все так. Почему нет ласки, почему нет поцелуев, нет обычного красивого секса. Почему с ним все так пошло, похабно, унижающе. Почему он заставляет меня бояться его и ненавидеть наш секс.

– Ложись на спину, я сказал. Ты же говорила, что любишь меня. Так что давай люби. Сегодня я хочу трахать тебя в рот.

Забралась на стол, легла на спину, он подтянул меня под руки к краю стола, рванул на моей груди ткань, обнажая ее. Потом расстегнул штаны и вытащил свой искореженный, покрытый шрамами член. Провел по нему рукой, выдыхая со стоном. Привстал на носки и одним толчком заполнил мой рот до самого горла. Я схватилась ладонями за столешницу по бокам и сжала ее до хруста в пальцах. А он схватил обеими руками мою грудь и принялся толкаться в мой рот быстрыми сильными толчками, буквально раздирая его, причиняя боль, дискомфорт, не давая увернуться. По щекам градом потекли слезы, а он сдавил мои соски, оттягивая их вперед, причиняя еще больше боли и толкаясь мне в гортань. Надо расслабиться, надо просто дышать носом и расслабиться. Это когда-нибудь закончится. Но горло жгло как огнем, рвотные позывы заставляли давиться и плакать, слюна стекала по щекам, а он все не останавливался. Увидела, как схватил со стола нож. Мне на щеку капнула теплая капля. Потом еще одна…

Я зажмурилась, стараясь не думать о горле, не думать о дискомфорте, пока не ощутила, как он захрипел, толкнулся особо глубоко, и мне в гортань потекла его сперма. Заструилась, заставляя глотать и задыхаться. Пока он не освободил мой рот, продолжая сжимать мою грудь. Потом отпустил, и мне показалось, что его хватка все еще ощущается на полушариях.

Отошел в сторону, застегивая штаны. Я так и осталась лежать, закрыв глаза и чувствуя себя совершенно грязной и униженной. Сползла со стола на ватные ноги, зажимая порванное платье на груди. Пошатываясь, ушла в уборную, подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Опухшие от слез глаза, окровавленная щека, красные, пунцовые губы, перепачканное слезами и спермой лицо. Начала смывать все, тереть щеки, полоскать рот, вымывать шею, грудь. Но мне казалось, что все его прикосновения проросли мне под кожу.

Что со мной и с ним не так? Что я делаю не так… я же покорная, я подчиняюсь ему, я соглашаюсь на все, что он хочет, я принимаю его в свое тело, а он все равно обращается со мной хуже, чем с вещью. Презренней, чем со шлюхами. Иногда ласков и…вроде бы нежен, а иногда он жесток, как самый дикий и бешеный зверь и словно нарочно хочет причинить мне все больше и больше боли.

Забежала к себе в комнату, содрала с шеи подаренный им ошейник и зашлась в плаче.

Пока не ощутила у себя на спине чью-то ладонь.

– Ласки хозяина жестоки, его любовь причиняет боль. Только так он умеет любить…Научись наслаждаться болью.

Голос Азизы заставил вздрогнуть.

– Чем наслаждаться? – вскрикнула я.

– Сексом…ублажай его, начни делать что-то сама.

– Как? Как, если он…он хуже зверя!

– Познай свое тело… научись испытывать удовольствие, я кое-что принесла тебе.

Положила передо мной книгу в ярко-красном переплете.

– Прочти. Ты многому научишься. Запомни, мужчина только думает, что он ведет…но ведет всегда женщина. Она будет всегда в той роли, которую выбрала для себя. Покорность – это не значит быть жертвой.

* * *

Приходить к ним всегда было мучительно больно для меня. Как будто я становился на край лезвия бритвы и шел по нему босыми ногами. Что значит смотреть на то, как твои дети мучаются, как они не похожи на других детей, осознавать, что никогда они не станут такими, как их сверстники, у них не будет обычной жизни, обычных радостей. Они иные. Принять это довольно тяжело, и кажется, я так до конца и не принял. Сколько лет прошло, а я все еще продолжал искать способы излечения, продолжал искать врачей, профессоров, которые могли дать хотя бы паутинку надежды в этом царстве мрака. А еще жгучее чувство вины, что я, по сути, тот человек, который может получить и купить все, что желает, не способен помочь собственным дочерям.

Если бы у меня спросили есть ли смысл в моей черной и мрачной жизни – я бы ответил, что есть. Мой смысл – мои девочки. Потому что они не нужны никому кроме меня, и пока я не поставлю их на ноги, не обеспечу им будущее, я не имею права сдохнуть. И как бы иногда не хотелось приставить дуло пистолета к виску и спустить курок, я не имел на это право.

А сдохнуть хотелось… и довольно часто. До тех пор, пока в моей жизни не появилась ОНА. Я вдруг понял, что впервые за эти месяцы не испытывал желания разнести себе башку.

Но мною овладевал неконтролируемый страх. Страх и осознание своей дикой зависимости от нее. Что с каждым днем я привязываюсь, с каждым днем моя больная любовь прогрессирует и превращается в одержимость. И иногда кажется, что если унижу ее сильнее, причиню больше боли, поставлю на колени, то стану менее одержим, испытаю презрение, как к шлюхам…Но этого не происходило, а я все больше ловил себя на том, что не испытываю кайфа от причиняемой ей боли и не знаю, чего я хочу от нее. Растерзать, замучить или залюбить. Но я не умел любить. Меня этому не учили, мне никто не давал ощутить себя любимым. Да мне это было и не нужно.

Трахал ее больно, жестко, унизительно и ни хрена не мог кончить, понимал, что причиняю адскую боль, понимал и видел, как она задыхается…но оргазм не наступал, мне нужно было нечто иное…Привычным движением вспорол себе кожу на груди и лишь тогда содрогнулся от долгожданного оргазма. А с ним и разочарование, и презрение. Но, увы, не к ней. А к себе. И отчаянная пустота от вида ее слез. Какое же я жалкое ничтожество, не достойное ничего кроме ненависти. Так мне и надо. Это именно то, чего я заслуживаю. Уродов всегда ненавидят, и ни на что другое чудовища рассчитывать не могут. Подтверждение ее лжи о любви…Не любит и никогда не полюбит. Таких любить невозможно.

* * *

Они пришли ко мне вместе. Две маленькие принцессы, прекрасно ориентирующиеся в доме, запоминающие каждый шорох и каждый запах. Точные, как самый продвинутый навигатор. Они знали этот особняк как свои пять пальцев. У девочек феноменальная память. Они умны не по годам, развиты, они знают несколько языков, безупречный слух, невероятные голоса. И красота.

Единственное, что они взяли от своей матери – это прекрасную внешность. Смугло золотистую кожу, прекрасные бархатные глаза, кудрявые длинные волосы и кукольные личики с нежным румянцем на щеках.

– Мы знаем, что ты сейчас не занят! – как всегда первая заговорила Аят. Затевательница всех проказ и самая смелая и бойкая.

– Да, мы знаем.

Вторила ей Асия.

– И вам доброе утро, пчелки.

Услыхали, что я в хорошем расположении духа, и обе забрались ко мне на кресло, сели с двух сторон на широкие подлокотники. Словно два котенка.

– Доброе утро, папочка.

Если говорят «папочка», бестиям от меня что-то нужно. Истинные женщины даже в этом нежном возрасте.

– Папа…не женись на Ламиле.

Выпалила Аят, а Асия замерла, пораженная наглостью сестры.

– С каких пор мы с вами это обсуждаем?

– С тех пор как она избила Мими.

– Кто такое Мими?

– Мими – наш щенок. Ты подарил нам ее несколько месяцев назад.

Да, подарил. Только не знал, что они назвали щенка лабрадора дурацким именем Мими.

– Мими еще маленькая, и она написала на пол возле Лами, и та начала бить ее ногами, швырять. Мы плакали и просили не трогать, а она…она чуть не убила ее. Азиза отняла Мими и унесла к врачу.

– У Мими сломана лапка.

– И ребро.

Во мне медленно поднималась адская злость. Даже не от того, что Лами посмела поднять руку на невинное животное и не потому что ее покалечила, а потому что сделала это в присутствии моих дочерей и нанесла им травму.

– Лами злая и противная.

– Мы не хотим, чтоб она стала нашей мамой.

– Пожалуйста, папочка, не женись на ней.

– Мы сделаем все, что ты захочешь.

– Правда-правда.

Выдохнул, ощущая, как все клокочет от злости и хочется оторвать Лами голову…но вместо этого я запрещу ей жить в нашем доме. Она пойдет жить в дом прислуги, подальше от моих глаз и от моих детей. Родит, и я отправлю ее к чертовой матери отсюда. Ей даже Самида не поможет.

– Папа…женись на Аллаене.

– На Вике!

Одернула Асию Аят, и я вскинул резко голову.

– Мне не нравится имя Аллаена. Оно больше Лами подходит.

– Тссс, папа сейчас на нас разозлится.

– Папочка, женись на Аллаене. Она хорошая, добрая. Она могла бы стать нашей мамой.

– И от нее вкусно пахнет,

– А еще она знает сказки и песни.

– Тихо!

– Это вы откуда знаете про сказки и песни?

– Ты зачем сказала?

– Это ты сказала!

– Нет, ты!

– Откуда вы знаете?

Притворно прикрикнул на них, и обе притихли.

– Только не наказывай Вику…ой, Аллаену. Это не она виновата. Мы сами пришли.

– Куда пришли?

– К ней в спальню. Нам приснился плохой сон, и мы пришли.

– Вы же не один раз пришли, верно?

Притихли, смотрят куда-то в пол, а я едва сдерживаю улыбку. Проговорились маленькие ведьмочки. А еще мне почему-то нравится слышать то, что они говорят. Девочки впервые к кому-то привязались.

– Не один…

– Три раза. Но нам было страшно.

– Да. Нам было страшно. Особенно после того как Лами избила щенка.

– Ты ведь не женишься на ней?

– Нет. Я на ней не женюсь, хотя это и не ваше дело.

– Ураааааа!

– А на ком ты женишься, папа?

– На Вике?

Схватил их обеих, поднял на руки и принялся щекотать.

– Ни на ком…и вообще, что это за вопросы. Я вам сейчас животики пооткусываю.

– Не надооо.

– Надооо! Где животики?

– Спрятаны!

– А я найдуууу…

Завалил их на кушетку и принялся по очереди щипать и кусать под бешеный визг и вопли, пока не услыхал низкий голос Самиды:

– Хватит! Что это за балаган? Как вы позволяете себя вести с отцом! Где ваша няня? Роми!

Она громко крикнула имя няни, и та быстро появилась из-за двери.

– Уведи девочек. Мне надо поговорить с Ахмадом.

– Папа! Ты помнишь, что ты нам обещал?

– Помню. Идите завтракать.

Отдышался, выпил стакан воды и посмотрел на тетю.

– Доброе утро, мой сынок. Давно тебя не видела. Слышала, ты принял решение вопреки нашим беседам.

– Да. Я принял решение. Лами не станет моей женой. Более того, как только она родит – она покинет этот дом навсегда. Я выдам ее замуж.

– Это ошибка. Ты совершаешь большую ошибку.

– Это МОЯ ошибка, если и так. И ты не имеешь к ней отношение.

– Ты со мной говоришь так, будто я в чем-то виновата перед тобой!

– Ты вмешиваешься не в свое дело, мама Самида. Ты забываешь, что решения принимаю я.

– Да. Ты. Но сейчас, мне кажется, ты не думаешь головой…

– Что? – обернулся к ней и резко поставил стакан на стол.

– Эта славянская девка заморочила тебе голову, влезла в твои мозги, и ты не понимаешь, что творишь.

Сделал несколько шагов к тете и остановился напротив нее.

– Ты мне всегда была как мама. Я прислушивался к тебе и относился с уважением. Но решения в этом доме принимаю я! И только я! Не нужно брать на себя слишком много, мама Самида. Ты занимаешься домом, слугами, я даю достаточно денег на все твои нужды, но это не значит, что ты будешь диктовать мне, как поступать!

– Ты говоришь со мной, как с врагом! Это она настраивает тебя против меня? Эта девка?

– Самида! Я скажу это в первый и в последний раз. Здесь и только сейчас. Запомни – никто и никогда не может меня настроить. Я не радио. Ни ты, ни кто бы то ни было еще не управляют мной! И еще…Я больше не желаю слышать сплетни об Аллаене! Не желаю слышать о ней грязь и что-либо порочащее ее! Не заставляй меня злиться и принимать другие решения, которые тебе не понравятся. Решения в отношении тебя.

– И какие же решения ты готов принять, сынок?

– Например, отправить тебя в твой родной город в наш старый особняк управлять там…Навсегда!

Мы встретились взглядами, и я увидел, как вспыхнули глаза Самиды. И это был страх. И злость.

– Ради нее?

– Нет! Ради того, чтобы мое мнение, мои решения уважали и не смели обсуждать, а тем более не смели пытаться мной манипулировать!

– Надеюсь, ты не собрался на ней жениться, Ахмад!

Я ничего ей не ответил, развернулся и вышел из своей комнаты. У меня сегодня встреча с партнерами. Мне нужно быть в городе. И еще… я собирался взять с собой Аллаену.