Читать книгу "Любовница Президента"

захотите. Абсолютно все. Стану вашей вещью, куклой, рабыней. Исполню

любое ваше желание, только купите меня у него и увезите отсюда,

пожалуйста! Неужели я вам совершенно не нравлюсь?

В эту секунду его терпение лопнуло, и он совершенно потерял контроль.

Ему надоело играть с ней, вываливать свою добычу в грязи. Он захотел ее

сожрать. НЕМЕДЛЕННО.

– – Разденься наголо.

Как сильно она вздрогнула. Что, не ожидала? Он сам от себя не ожидал, но

похоть уже поглощала его всего, она просочилась ему под кожу, она вздула

вены жгутами и заставила кровь закипеть. Он хотел эту нетронутость,

хотел ее девственность. Хотел взять то, что она предлагала, и сделать

полностью своим. Да…это было потребительское ощущение. Это была

страсть, которую испытывают к вещи. К новой, завернутой в обёртку,

желанной до безумия вещи, которую никто и никогда не трогал и не тронет

кроме него самого. И он хотел ею попользоваться до трясучки во всем

теле.

Тогда он еще не представлял, какой одержимостью он воспылает к этой

девчонке.

– – Сними с себя всю одежду, распусти волосы и встань на колени. Вот

здесь, у моих ног.

– – Зачем?

– – Ты ведь понимаешь, зачем пришла в мой номер?

– – И как я могу быть уверена, что вы выполните свою часть сделки после

того, как…?

– – После этой ночи? Никак. Ты собралась стать моей вещью,

а перед вещами не отчитываются. Раздевайся или уходи.

И он бы ее уже не отпустил. Это тоже было блефом. Он бы сцапал ее,

завалил на пол или зажал у стены, и взял бы насильно. Потому что только

эта девочка разбудила в нем голодное и жадное животное.

Глава 4

Я ощутила, как между нами разверзлась пропасть. Она невидимая…но я ее

вижу. Я даже вижу, как из– под моих ног вниз летят камни, и я вот– вот

сорвусь, чтобы там, на дне, разбиться насмерть. И мне вдруг привиделось,

что когда я буду умирать, истекая кровью, он будет смотреть сверху и

хохотать…

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Он стоял надо мной. Огромный, сильный, ужасно большой и такой реальный.

Кто еще мог проникнуть на яхту, где даже мышь не проскочила бы? Кто еще

мог бы поставить на колени всех, включая пограничников, и всю эту свору

торгашей человеческим телом?

Только ОН. Как сам Сатана из преисподней стоит надо мной. Впервые

совершенно один. Без охраны, без вечного сопровождения и без костюма. Он

скорее похож на бандита. В черной футболке, потертых джинсах с

развевающимися на сухом ветру волосами. Какой же он жуткий и красивый.

Как сильно впали его глаза, и чернеют круги под ними, делая их еще

больше, как заросла его щетина, как стискивает он челюсти и сжимает

кулаки.

Его рот дьявольски подергивается, ноздри раздуваются. Нет, он больше не

Айсберг – – он ОГОНЬ. Он горит и смотрит на меня так, что я сейчас сгорю

сама.

– – Сука!

Красиво и отчетливо. Так отчеканено ярко. И за шею рывком наверх,

животом на затянутый брезентом капот.....будь это железо, я бы ошпарила

себе кожу. Но я и так, как ошпаренная. Я и так вся сгорела живьем от

одного понимания – – ОН МЕНЯ НАШЕЛ И КУПИЛ! И…он меня так же жутко

наказал.

Наверное, мне хотелось кричать…Я вдруг осознала, что только что упала

в бездну, точнее, я упала в нее тогда, когда вошла в тот номер

гостиницы. И, нет, нет страшнее палача, чем тот, кто стоит сейчас сзади

и держит мою голову железной рукой, придавленную к капоту. И я не знаю,

спас он меня или приговорил. Нашел или только что безвозвратно потерял.

Я рада… и я безумно испугана. Я не знаю, что сулит мне его

безграничная ярость, а я прочла ее в темно– синих, штормовых глазах,

вместе с приговором, вместе с черной и мрачной злостью и....в это трудно

поверить – – злорадством. Словно ему нравилось видеть меня такой. Голой,

униженной, стоящей перед ним на коленях, с обгоревшей на плечах кожей,

умирающей от жажды.

Это спасение или казнь? У меня нет ответа. Но какая– то чокнутая часть

меня рада, что это он. Мазохистски, больная, неприемлемая, непонятная

никому кроме меня самой…да что и себе врать – – непонятная и мне. Это

ведь диагноз. Меня никто и никогда не поддержит, никто не поймет… и не

примет. Потому что во всем виновата только я сама.

Сейчас я не понимаю, как мне хватило смелости сбежать от него, каким

чудом я надеялась скрыться. Он же страшнее всего этого синдиката вместе

взятого, он же могущественен, как сам Дьявол. И мне захотелось

истерически засмеяться, но вместо этого я заплакала.

– – Ты! Принадлежишь! Мне! Я! Тебя! Купил!

Шепчет мне на ухо и распластывает сильнее по капоту, наваливаясь сзади.

– – Я искал тебя, суку, в каждом вонючем углу этого долбаного земного

шара!

Его пальцы впились мне в волосы и сильно сдавили их на затылке, собирая

в пятерню.

– – Простиии.

– – Прости?

Я осознаю, что совершила ошибку, я осознала это уже тогда, когда поняла,

что меня зверски обманули, что мной воспользовались. Я осознала, что

вытворила и в какую бездну ужаса себя погрузила.

– – Прости…, – – чувствуя, как слезы пекут глаза, и понимая, что не

простит.

– – Я купил полмира, чтобы тебя найти, а ты говоришь мне ебе

прости? Я платил каждому вонючему клерку…да и по хер на деньги. Я тебя

искал в каждой подворотне, в каждом борделе, в каждой проезжающей

машине! Долбаная дрянь!

Ткнул сильнее лицом и навалился сверху, скручивая мои волосы в узел и

выдыхая над моим ухом.

– – Двадцать четыре на семь!

Звяканье змейки и ремня. И я понимаю, что сейчас он меня накажет, что

он набросился на меня с яростью, в которой была не столько похоть, сколько отчаяние. Боль, страх, облегчение – всё смешалось. Он наказывал меня за побег – своим телом, своей злостью, своими слезами. И я принимала это наказание, потому что лучше всего произошедшего может быть только он рядом.

Потом медленно отпускает. Я опустошена, обессилена и убита. У меня

дрожат уставшие колени, болит кожа, сухо в горле. Я лишь прикрываю

мокрые от слез ресницы, потом чувствую, как он подносит флягу с водой к

моим губам, и жадно бросаюсь на горлышко, но меня держат и не дают

отпить.

– – Уйти от меня ты можешь только голой, только босиком и…, – —

наклонился к моему уху, – – только на тот свет! Или когда я сам тебя

вышвырну на помойку! Поняла?

Кивнула.

– – Скажи: «Я поняла, Петр!»

– – Я поняла, Петр…поняла…поняла…

Рыданием впиваясь во флягу, и он запрокидывает мою голову, чтобы дать

вволю напиться.

Потом поднимает на руки и бережно вносит в машину, укладывает на

переднее сиденье. В машине работает кондиционер, и мне становится

моментально холодно. Меня накрывают мягким одеялом.

– – Прошу тебя, прости меня… я не хотела вот так.

Прости…умоляю....мне страшно…

И в полумраке машины с затемненными окнами мне кажется его лицо и

зловещим, и прекрасным одновременно. Я понимаю, что люблю его и

смертельно боюсь. Понимаю, что он мог и хотел убить меня за то, что я

сделала, и не…убил. Почему? Наверное, ответ крылся в его единственных

словах «Ты сделала мне больно!» Возможно, это самое лучшее, что я

когда– либо услышала от него или еще услышу. Разве можно причинить боль

куску льда…но его признание в этой боли сродни признанию в любви. И

мне тоже больно. Физически, морально, везде. Больно от осознания, что

это далеко не хэппи энд, и от уверенности, что его не будет у нас с ним

никогда.

Как же он пугает меня и притягивает к себе, непреодолимо еще сильнее,

чем раньше. Особенно вот этим жутким взглядом, в котором уже рвет меня

на куски…но что– то сдерживает его, и он гладит меня по голове.

– – Все…я забрал тебя. Ты со мной. Постарайся поспать, пока мы едем.

Его руки обхватывают мои плечи и склоняют меня к себе на колени, так,

чтоб моя голова легла ему на ноги, и я ощутила, как напрягаются его

мышцы, когда он жмет на газ.

– – Я тебя забрал…мою девочку. Только мою…только…мать вашу, мою!

Какой сладкий у него голос, какие сладкие эти слова «мою

девочку»…наверное, ради них я могла пройти босиком по песку еще

чертовую тучу времени. И какая– то часть меня понимает, что это черная

дыра, это же на самом деле конец. Я иду ко дну. Я тону и растворяюсь в

этом жутком человеке. Я растворяюсь в своей больной любви– ненависти и

прощаю ему то, что прощать нельзя. Я рада, что, сбежав от одних палачей,

я попала в руки к более страшному из всех…Но что еще страшнее – – этого

я люблю. И…я действительно не могу без него жить. Но смогу ли я жить с

ним, или это и есть тот самый цейтнот?

Он привез меня в гостиницу на берегу моря. Если нас и сопровождала

охрана, делали они это очень осторожно и незаметно. Потому что у меня

впервые создавалась иллюзия, что мы одни. Оказывается, вот этого самого

ощущения мне ужасно не хватало. Обычного, человеческого уединения.

Привычная роскошь вновь вернулась в мою жизнь. Роскошь и чистота. В

номере он занес меня в ванную и долго мыл…очень осторожно, почти

лаская, почти не касаясь моей обгоревшей кожи мягкой губкой, только

пальцами и мыльной пеной.

Я все равно плакала. Мне кажется, от счастья. Наполненная радостным

облегчением и потерявшая бдительность рядом с ним. Таким нежным, таким

необычайно осторожным. Даже его взгляд казался мне новым.

Страждуще– тоскливо– горящим. Можно подумать, что он сильно соскучился и

не скрывал этого, и я верила. Да, я верила этому взгляду, потому что мне

уже давно больше нечему и некому верить. Потому что вот этот палач – – он

же и мой единственный друг. Мой любовник, брат, отец.

И во мне вдруг возродилась надежда, что между нами нечто большее…что у

нас …у нас, как невероятно и прекрасно это звучит. У нас чувства. Мы

оба, как моральные инвалиды, не знаем, что с ними делать. У нас с

детства атрофия эмоциональной привязанности, и когда она вдруг возникла,

мы решили обрубить ее до мяса и искромсали друг друга.

Сейчас я готова была поверить, что он тоже страдал.

Завернутую в огромное полотенце меня вынесли из ванной и уложили на

ароматные чистые простыни, а затем его шершавые и горячие пальцы втирали

в мою кожу прохладную мазь. Мы оба молчали.

Счастье оказывается не веселое, не тарахтящее и блестящее, оно очень

тихое, трогательно– пугливое и осторожное.

– – Мне обещали, что волдырей не будет.

Тихо сказал, склонившись ко мне и проводя большим пальцем по моей скуле.

Его глаза – – два огромных, кипящих океана с белоснежной пеной белков,

окружающей ярко– синюю радужку.

– – Наверное, я заслужила парочку волдырей.

Усмехнулся и, вдруг наклонившись к моим губам, нежно облизал их одну за

другой, очертил их контур кончиком языка.

– – Я натру тебе совсем другие волдыри, Марина. Обещаю.

И улыбается, так улыбается, будь он проклят, что я забываю, как дышать.

И мне больше не хочется броситься прочь, спрятаться, сбежать от него на

другой конец света. Мне кажется, в его взгляде появилось нечто новое,

совершенно непохожее на все его другие взгляды на меня. Или…или я

просто маленькая идиотка. Скорее всего, последнее, но как же сильно

хочется верить, что между нами что– то изменилось.

– – Ты меня накажешь?

– – Еще как накажу. Я буду наказывать тебя сутками напролет!

Наклонившись еще ниже и погладив мои бедра, он жадно овладел мной. Наказывая, подчиняя, заставляя кричать и выгибаться. Он брал меня так, как умел только он – безжалостно и отчаянно, заставляя ненавидеть себя за отклик тела и в то же время чувствовать себя опустошённо– счастливой. А он вдруг завладел моим

ртом, отдавая наш общий вкус моим губам.

– – Запомни, девочка, ты – – только моя сука. И если ты еще раз

попытаешься сбежать, я сниму с тебя кожу и посажу на цепь во дворе, как

собаку!

Он говорил ласково и вкрадчиво, но по его глазам я видела и четко

понимала – – он не шутит. И это не аллегория.

Глава 5

Секунды, минуты, часы. Длиной в вечность и неизвестность. Я ждала. Это

самое невыносимое – ждать. Нет, именно его я могла ждать бесконечно

долго. Но сейчас я ждала НАС. Будем ли МЫ еще или НАС уже нет?

(с) Ульяна Соболева. Паутина

В Израиле мы пробыли еще несколько дней. Волшебных и совершенно

необыкновенных. Я ожидала, что мы поедем обратно в тот дом, но

Римузин1 с новым водителем вез нас в совершенно другое место. С

кабиной нас разделяла звуконепроницаемая черная перегородка.

Вместительный салон, похожий скорее на комнату, чем на салон авто.

Мини– бар, широкие кресла из черной мягкой кожи, черный ворсистый ковер

на полу и совершенно затонированные стекла.

– – Куда мы едем?

Спросила я, прислонившись к нему всем телом в машине, склонив голову на

плечо и чувствуя, как он напрягся, когда я погладила его запястье

большим пальцем, и отнял руку. Я уже заметила, что его напрягало любое

проявление ласки с моей стороны. Как будто она ему неожиданно неприятна

или даже пугает и отвращает. Но иногда сложно удержаться, особенно когда

тебя сжирают эмоции. А меня рядом с ним раздирало от этих эмоций.

Каким– то непостижимым образом этот человек пробрался в мои мозги и

заразил меня тем самым пресловутым Стокгольмским синдромом. С одной лишь

разницей в том, что это я сама добровольно пришла к нему и продала всю

себя с потрохами.

– – Какая разница. Тебе важно, куда мы на самом деле едем?

Действительно. Какая разница. Для меня это ничего не изменит. В новую

будку для его суки, или в гостиницу, или еще куда– то. Он ясно дал мне

понять, что права голоса мне никто не давал. И все мои выбрыки не

привели ни к чему хорошему. Меня вдруг посетила мысль, что теперь будет

намного хуже, что это будет не его дом, а не знаю, усадьба Синей бороды

или людоедская будка… а что, если меня везут в лес и там…там

закопают живьем. Он ведь говорил, что мое наказание еще даже не

начиналось, что на самом деле он только играется.

– – Помнишь, я говорил тебе, что многие люди пострадали из– за твоих

выходок, Марина?

Судорожно сглотнула и посмотрела ему в глаза. Как же можно одновременно

так восхищаться им, сжиматься от судорог удовольствия от понимания, что

вот этот мужчина касается моего тела, и в тот же момент смертельно его

бояться. «Там, где страх, места нет любви» так, кажется, поется в

знаменитой песне «Агаты Кристи». Оказывается, место этой дурацкой,

непонятной и совершенно абсурдной дрянной любви есть всегда и везде. Она

может быть смешана со страхом, с ненавистью, с болью. Да с чем угодно.

Ростки этого бурьяна прорастают везде, где только можно.

– – Помню.

– – Очень многие. Люди, которых я уважал и ценил.

Не знаю, куда он клонил, но меня пугал его тон и не нравилось, что

машина свернула на проселочную дорогу в сторону леса.

– – Куда мы едем, Петр? – – дрожащим голосом переспросила я.

– – Тебе страшно?

Кивнула и стиснула руки в кулаки.

– – Правильно, так и должно быть. Я очень хотел бы, чтоб тебе было

страшно.

– – Зачем тебе это? – – тихо спросила я. – – Зачем ты постоянно мучаешь

меня?

– – Наверное, потому что мне это доставляет удовольствие? – – совершенно

невозмутимо переспросил он и приоткрыл окно. – – Люблю лесной воздух.

Особенно в хвойном лесу. Когда я был ребенком, я мечтал сходить в

хвойный лес, собрать шишек и сделать из них поделки для своей матери.

– – И…ты их делал?

– – Нет. Тогда нет.

Сказал, как отрезал, и снова посмотрел на меня.

– – Как ты думаешь, зачем мы едем в лес?

Мне становилось все страшнее, а выражение его лица нравилось все меньше.

Казалось, все его черты заострились, а губы нервно подёргиваются. Как

будто он что– то предвкушает. И мне вдруг четко и ясно становится

понятно, что меня здесь ждет нечто ужасное. Скорее всего, мучительная

смерть.

– – Не надо.

Как– то очень жалобно пропищала я, а он рассмеялся. Его явно забавлял мой

искренний ужас. У меня странное ощущение, что в этот раз будет хуже, чем

в пустыне, что там все только начиналось, и теперь он входит во вкус, и

я на втором уровне игры этого сумасшедшего маньяка, в которого меня так

угораздило. Он так профессионально и утонченно подминает меня под себя,

давит ментально, что я понимаю, насколько ничтожны все мои попытки

сопротивляться.

И это тот человек, который берет мое тело, который ласкает меня, который

выдирает из меня бешеное наслаждение, он же смотрит на меня взглядом палача,

и я знаю, что наказание последует непременно. И он к нему готовился.

Тщательно, продуманно. Никто и ничего мне не простил. Все эти дни, когда

был ласков со мной, он не переставал помнить о том, что придумал для

меня новые пытки.

– – Не нервничай, Марина. Рано начала нервничать. Расслабься, отдохни в

дороге. Может, ты хочешь пить? Или достать для тебя шоколадку?

Похоже на вопрос «нет ли у вас последнего желания». И я вдруг понимаю,

что оно есть. И это желание, чтобы он меня поцеловал, прижал к себе.

Успокоил меня теплом своего тела, и я поверила, что это не поездка на

тот свет вместе с самим дьяволом на пару.

– – Хочу…

Ответила несмело.

– – И чего же ты хочешь?

– – Твои губы.

Приподнял одну бровь, затем протянул руку и взял мое лицо за подбородок,

всматриваясь мне в глаза своими страшными, светло– синими глазами. Там

штиль....но обычно затишье всегда бывает перед самым страшным ураганом.

И меня слегка потряхивает от страха.

– – Так возьми их сама, если хочешь.

Взгляд тяжелый из– под широких век. Я подалась вперед и коснулась губами

его губ. Безответно. Он даже не пошевелился. Я обняла своим ртом сначала

верхнюю, затем нижнюю. Провела по ним языком. Айсберг оставался

совершенно равнодушным, и меня заражало его холодом.

И я больше не хочу никуда ехать. Я хочу, чтобы это наказание свершилось

здесь и сейчас. Пусть заставит напряжение лопнуть, а не сводит с ума

ожиданием. Но нет, он ведь смакует мой ужас, он ловит, считывает,

сжирает его с моего лица, и я вижу искорки удовольствия в его глазах и в

спрятанной в чувственном влажном рте улыбке.

У меня в голове мелькает вдруг мысль о его жене. С ней он так же жесток,

с ней он так же играет в эти ужасные психологические игры и мучает

ее…Скорее всего, нет. Скорее всего, с ней он нежный и любящий супруг.

Он заботится о ней, называет ласковыми словами, дарит подарки по

праздникам и никогда не вывозит в лес умирающую от ужаса.

Машина останавливается в густоте почти непроходимых хвойных зарослей.

– – Как же ты вся трясешься. Тебе холодно?

Киваю. На самом деле мне очень страшно. Он выходит из машины, подает мне

руку и ведет за собой. Я оглядываюсь на водителя, но он сидит в своей

кабине за своими затонированными стеклами. Если меня будут убивать, он

так там и останется и ни разу не вмешается. Потом они вместе меня тут

закопают.

Я близка к истерике. Мне уже не просто жутко, я в панике и готова

броситься бежать.

– – Перестань подпрыгивать и дергаться. Иди спокойно. Прояви уважение.

– – К кому? К кому мне его проявить?

– – К мертвецам…

Айсберг выводит меня на поляну, и я с ужасом вижу на ней несколько

холмов. Так похожих на могилы. Я торможу, хватаюсь за его руку, трясу

головой. Я не хочу идти дальше, но он хватает меня за плечо и тянет

насильно. Подтаскивает к первому холму.

– – Здесь покоится Гройсман! Да…великий, услужливый и умный Гройсман,

который решил помочь тебе уехать. Который думал, что я настолько глуп,

что не раскрою его идиотскую авантюру с машиной. Думал, что я не знаю,

как он ворует еду у меня из– под носа. Я столько раз прощал его за его

преданность…но не в этот.

Сотрясаясь всем телом, я смотрела на холм и почти плакала от ужаса. Он

подтащил меня ко второй могиле.

– – Здесь покоится с миром начальник охраны. Вон там его помощник. А там

водитель грузовика. И милая Эллен, которая проспала твой побег, а теперь

упокоилась вечным сном.

Потом схватил меня за шиворот, и я почти закричала, а он потащил меня

куда– то в сторону, хрипло шипя у меня над ухом.

– – Все они расплатились за твою выходку, она стоила им жизни, и за

это…за это тебе самой придется долго и нудно расплачиваться.

Он подтащил меня к деревьям и толкнул в их сторону. Я увидела на пеньке

ножницы, веревку и тюбик. О Боже....он меня повесит? Здесь в лесу? Я

медленно обернулась к нему, чувствуя, как дрожит мой подбородок и

катятся слезы по щекам.

– – Пожалуйста…не надо…я больше не сбегу от тебя.

– – Конечно, не сбежишь. Сейчас ты начнешь рвать хвойные ветки, собирать

шишки и делать поделки. Ты сделаешь ровно пять венков, разложишь их на

могилах, и мы поедем дальше. Чем быстрее сделаешь, тем быстрее уедем.

Пока я плела эти венки и колола пальцы до крови, он стоял и курил, глядя

прищурившись на то, как мои окоченевшие пальцы приклеивают шишки, как

связывают ветки веревкой. Ничего более ужасного я в своей жизни никогда

не делала. Словно погрузилась в страшный сон и не могу проснуться,

словно я, как жертва извращенного маньяка не верит во все происходящее и

пытается вынырнуть из марева кошмара. Меня трясет от холода, от

истерики, от ужаса. Еще никогда я не боялась его настолько, насколько

испугалась сегодня. И я не верила, что для меня на этом все закончится.

Не верила, что теперь отпустит и больше не накажет. Мне казалось, что

это только начало…Ужасно хотелось взмолиться и прокричать «ХВАТИТ».

Хватит сводить меня с ума, пугать, ломать, крошить в щепки. Он словно

знает, что именно причинит мне такую сильную боль, и причиняет ее, давит

на чувство вины, жмет на все мои болевые точки. Я вспоминаю, как говорил

о нем Глеб…говорил, какой он ужасный человек. Мертвый Глеб…его тоже

убили из– за меня. Я во всем виновата. Как черная вдова, я приношу

несчастья всем, кто меня окружает. Как будто я – – это вселенское зло, к

которому нельзя прикасаться. Мне было жаль их всех. И Гройсмана, и

Эллен, и ее маленькую собачонку. Из– за меня погибли люди. Из– за меня они

лишились жизни. Кто знал, в каких мучениях и в каком ужасе они умирали.

– – Вот здесь…кто здесь? – – дрожащим голосом спросила я, укладывая

последний венок, ничего не видя из– за слез.

– – Какая разница? Когда ты их всех подставляла, тебя не волновало, кто

из них умрет первым. Моя маленькая девочка думала только о себе, правда?

– – он погладил меня по голове успокаивающим жестом, а я всхлипывала и

тряслась всем своим телом. – – Маленькая, глупая малышка, которая решила

сбежать от самого Сатаны. Ну все. Мы закончили и теперь поедем домой.

– – Ты…ты правда убил Эллен?

– – Что ты, милая, – – как же красива его умопомрачительная и почти нежная

улыбка, – – это ты ее убила. Ты подсыпала ей яд в чашку, и она умерла.

– – Нннннет…это было снотворное. Всего лишь маленькая доза.

– – Это был яд, моя маленькая, – – он погладил меня по щеке и закутал

посильнее в шубу, – – ты вынесла ей приговор, ведь она отвечала за каждый

волосок на твоей голове собственной жизнью. И проотвечалась.

– – Неееет…ты не мог, ты…же чудовище!

Я попыталась вырваться, но он сдавил мои плечи.

– – Чудовище у нас ты. Глупое, несуразное, не отвечающее за свои

поступки, чудовище…только от слова Чудо. Потому что ты не

страшная…ты до безумия смешная.

И он усмехнулся. Зло, неприятно. Как сам дьявол.

– – Ты их убил и тебе смешно?

Ужаснулась я.

– – Ты, а не я. А теперь спектакль окончен. Поехали.

– – Теперь ты убьешь меня? Не хочу никуда ехать. Не надо, Петр,

пожалуйста.

И мои глаза встречаются с его ледяными синими безднами. И я не понимаю,

как можно хотеть избавиться от чьей– то власти, мечтать сбежать, мечтать

вырваться из плена и в тот же момент быть настолько зависимой, настолько

прошитой его дьявольской харизмой, его бешеной властностью и

покорностью. Висеть на поводке его воли и жадно смотреть снизу вверх в ожидании внимания.

– – Поехали!

Скомандовал и затолкал меня в машину.

– – Не надо…я больше не сбегу. Не надо.

– – Марина. Посмотри на меня. Прекрати истерить. Мы просто уезжаем

отсюда.

Схватил меня за лицо и развернул к себе.

– – Прекрати. Меня это раздражает. Просто успокойся.

Мне так хочется ему поверить, что все позади, и теперь мы вернемся

домой. В тот старый особняк. И я забуду обо всех кошмарах, обо всем, что

происходило. Но как забыть, если там больше нет Эллен…нет Гройсмана

и…Я снова разрыдалась и вдруг услышала его голос прямо у меня над

ухом.

– – Сними трусы.

Качнула головой, а он с нажимом повторил.

– – Подними юбку и сними с себя сапоги, колготы и трусы.

Нет....только не здесь и не сейчас. Не после пережитого ужаса, не после

всего, что он заставил меня испытать. Но там внизу живота сладко заныло,

и тело помимо воли отозвалось на его голос.

То, что он со мной делал потом, было изощрённой пыткой – не столько тела, сколько разума. Он играл со мной, как виртуозный кукловод, дёргая за ниточки боли и удовольствия, унижения и наслаждения. Хвойная ветка, его голос, его пальцы – всё было оружием. Он заставил меня просить, умолять, ненавидеть себя за собственную слабость и сломаться от его прикосновений, рыдая от стыда и бессилия.

Когда всё закончилось, я лежала, опустошённая и раздавленная. Убитая не его жестокостью, а своим собственным предательством – предательством тела, которое подчинялось ему вопреки всему.

– – Самый верный способ прекратить истерику – это секс. – – сказал и

приоткрыл окно, выбивая из пачки сигарету, доставая ее зубами и

закуривая. – – Качественная стимуляция или жесткий трах, это не важно. Ты

всегда готовая и текущая, как бы ты это не отрицала. Моя. Вещь. Ты мне

нравишься, Марина. Будь иначе. Там было бы на один холмик больше.

Скорее, холодно констатирует факты и выпускает струйку дыма в окно, а я

смотрю на его руки и меня ведет от понимания, что только что эти длинные

и мощные пальцы вбивались в мое тело по самые костяшки, и я бешено

орала, кончая ему на ладонь и думая, что достигла своего края. Своей

границы безумия.

– – Оденься, мы почти приехали.

И я одеваюсь вся красная. Пунцовая под его холодным взглядом…взглядом,

который несколько минут назад сжигал меня в хлам. Я натянула колготки,

надела сапоги, одернула подол платья, только ворот остался разорванным,

и мне пришлось прикрыться шарфиком.

Машина подъехала к воротам, они медленно распахнулись, и первое, что я

увидела – – это Гройсман. Гройсман, рубящий дрова во дворе. Я смотрела на

него застывшим взглядом, смотрела, как он разламывает в щепки бревна,

как поднимаются его руки с топором и опускаются на колодку. Мне не

кажется? Или я схожу с ума? Я, наверное, лишилась рассудка. Это не может

быть он…его же убили, он же…это он меня вывез, он делал мне

документы, он…

– – Выходи из машины, Марина. Мы приехали.

Я нервно оборачиваюсь ему вслед, смотрю, как летят в разные стороны

щепки, и ничего не понимаю. Пока не вошла в дом и не увидела плывущую

мне навстречу Эллен с псиной на руках.

В эту секунду мои нервы не выдержали, и я поплыла, тяжело осела и упала

на пол, погружаясь в черноту обморока.

_____________________________________________________________

1 – – Известные названия искажены намерено в связи с новыми правилами и

законами (прим. автора)