Читать книгу "ЛюБоль"

Глава 5

Ману

Я пробирался по снегу в сторону дороги. Почему они застряли. Хер его знает. Но я ее найду. Кажется, я могу ощутить ее по запаху. Как собака, как дикий зверь, который всегда точно может определить, где его добыча. Я помнил все оттенки аромата ее тела и мог узнать его через вечность. Я бы различил его в горстке пепла, я бы учуял его через смрад и самые изысканные ароматы – потому что так могла пахнуть только она. Только её запах заставлял меня звереть от ненависти, жажды крови и одержимости ею, настолько, что у меня дрожали руки и трепетали ноздри. Думаю, они столкнулись с бандой Гайдака. Отмороженные твари орудуют в лесах и на дорогах. Гребаные Робин Гуды с подгнившим понятием о справедливости грабят машины, убивают. Если тачка круче обычной Лады, то на нее непременно нападут. С нашими таборными у них договоренность не трогать…а вот проезжих тормошат хорошо.

Но мне насрать, сколько их там. Если тронули ЕЕ, раздеру на части. Солнце совершенно спряталось за тучи, стало сумрачно, как будто вечер навалился своим свинцовым грузом на горы и лес. Я ощутил зуд под кожей. Так было всегда, когда шкалил адреналин и приходило понимание, что вот-вот запахнет кровью и смертью.

Я не боялся ни того, ни другого. Иногда, когда смотрел в зеркало на свою изуродованную рожу, мне казалось, что там и есть сама смерть в моем отражении. И она скалится и смотрит на меня моими же глазами. Со временем привык к уродству и сросся с ним. Мне нравилось пугать своим оскалом тех, кто видел меня без маски, нравилось видеть, как округляются их глаза от ужаса, когда видят мои обнажившиеся в оскале зубы.

Я помню, как учился дружить с этой самой смертью, помню, как стал одним из лучших и смертоносных, помню, как впервые убил врага на войне. Не моей войне. Потому что я продавал свое умение убивать за деньги. За огромные деньги, которые не снились простым людишкам с белой кожей. Тем самым, которые презирали меня и называли вонючим цыганом. Теперь их презрение сменялось маской страха, и она нравилась мне намного больше. И этим я обязан своему уродству.

Когда вы сильнее, когда внутри вас живет сильное и мощное животное, машина, которая умеет лучше всего в своей жизни – убивать, то вы впервые в своей жизни ощущаете эту власть. Власть зверя над человеком. Вокруг меня тишина…но она обманчива, и я уже вижу по следам, что они пробирались лесом. Вижу, сколько их человек, примерно знаю, чем они вооружены и какое я встречу сопротивление.

Сначала я позволю шакалам Гайдака убить ее личную охрану, а потом я перебью их всех, как щенков. В свое время меня научили выживать в любых условиях, научили убивать даже спичкой или иголкой. Я был не просто в горячих точках, а выживал там, где другие дохли, как мухи. Наемник или, если хотите, контрактник элитного подразделения войск в отставке. Отряд Гайдака для меня просто овцы с оружием. Я переломаю их, как цыплят.

И увижу ее снова. Увижу ее лицо. Спустя десять лет. И я не поддамся искушению убить ее прямо сейчас. Это слишком рано. Охота только началась.

***

Ольга

Я смотрела, как искрится в малиновых лучах заходящего солнца снег, и сжимала руки в кулаки, терла их между собой, чтобы не замерзнуть. Нам пришлось бросить машины и идти пешком. Дорогу перекрыло поваленное дерево. Убрать его возможности не было. Шесть человек охраны и я. Эти люди научены не деревьями ворочать, а защищать меня. Они прекрасно справлялись. Но без проводника в лесу, когда все дороги замело и даже внедорожники не смогут здесь проехать, мы словно малые дети. Беспомощны и жалки на лоне дикой природы в самую ее суровую пору.

Мы блуждали по лесу и никак не могли выйти к тропинке, ведущей к ущелью. Оттуда дорога должна увести нас к указателям. Там мы должны встретиться с проводником и отцом Михаилом.

Наш маленький отряд остановился на опушке, и мы застыли, загнанные в ловушку в окружении мощных елей, чьи лапы гнулись под тяжестью снега. Я смотрела на своих людей, стиснув челюсти и сжав до боли руки в кулаки. В полной тишине, под завывание ветра между макушками, уходящими так далеко ввысь, что не видно и клочка неба.

От холода покалывало щеки, губы, даже тело под одеждой, и все понимали, что ночью станет еще холоднее, а если пойдет снег, то утром мы заледенеем. Двое из нас ушли исследовать лес, но так и не вернулись. Теперь нас шестеро вместе со мной, моей подругой Мирой…Я бы сказала, сводной сестрой, но это не совсем верно. Миру мне привез отец. В подарок, если бы о человеке можно было так выразиться. Ей было столько же, сколько и мне. Тринадцать…Она плохо говорила по-русски, бесновалась, пела песни на чужом языке, носила цветастый сарафан и по десять серег в ушах.

– Она цыганка. У нее погибла вся семья. Я подобрал ее в деревне, где мы остановились. Я привез ее для тебя. Ее зовут Мира, и она будет убирать в твоей комнате, раскладывать твои вещи, а если что-то украдет, ее изобьют и утопят!

Сказал грозно отец и посмотрел на девчонку исподлобья.

– Она не будет воровать.

Я протянула девочке руку.

– Меня зовут Оля. Хочешь быть моей сестрой?

Не знаю почему, но отец смирился с моей блажью и содержал Миру так, как хотела и просила я. Мои вещи отдавались ей, мои заколки, резинки, моя обувь. У нас одинаковый размер ноги. Мира не занималась работой по дому, только мной, моей комнатой, всем, что касалось меня. И более преданного человека в моей жизни не было и никогда не будет. Когда ко мне приходили учителя, она сидела в стороне и вышивала. Учиться она не захотела.

– Зачем мне уроки, Оля? Думаешь, я хочу выучиться и уйти от тебя? Думаешь, я хочу жизнь вдали от тебя и твоего дома? У меня больше никого нет, и я ничего не умею. И не хочу уметь без тебя. Мне не нужно учиться. Если ты позволишь, я останусь рядом…столько, сколько ты захочешь.

Потом, спустя годы я спросила у нее снова, хочет ли она уехать, выучиться, стать самостоятельной, и она снова твердо ответила «нет»

– Но почему? Тебе нужна семья, дети. Как же обычная жизнь?

– Моя жизнь рядом с тобой, и другой жизни я не знаю и знать не хочу. Моя семья погибла. Они были таборными цыганами. Я знаю, какой жизнью они жили, я все это помню. Что меня ждет? Думаешь, мне дадут выучиться? Дадут нормальную работу? Стигма помешает людям смотреть на меня, как на равную себе. Я всегда буду цыганским отродьем.

– Ты можешь…можешь уйти к своим.

– Своим? Я для них уже давно чужая и…и я не хочу прежней жизни. Оставь меня рядом с тобой, пожалуйста. Или ты так хочешь, чтобы я ушла. Ты скажи, и Мира исчезнет из твоей жизни.

– Что ты! – я схватила ее в объятия и крепко сдавила, – Нет! Я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной.

И сейчас Мира в теплом пальто и высоких меховых сапогах вышагивает следом за мной и нашими охранниками.

– Геннадий Викторович! – я посмотрела на главного, на человека, который отвечал за мою безопасность. – У вас есть связь с вашими людьми?

– Нет. Здесь нет ни интернета, ни связи. Ждать мы их не будем. Куда идти, они знают, и, если что, встретимся там.

Но с каждой секундой таяла надежда, что они вернутся, как и надежда, что мы выберемся до заката.

Я старалась не думать о плохом, не думать о том, что загнала себя и своих людей в эту ситуацию только потому, что поступила наперекор советам отца Даниила, которого ненавидела настолько сильно, что иногда мне казалось – я могу убить его лично.

Четыре года назад я увидела его. Увидела, как он подглядывает за мной, как горят его мерзкие свиные глазки похотливым блеском, и я помнила, как он говорил отцу, что меня следует отдать на постриг…Что это стало бы своего рода жертвой отца за все совершенные им грехи. И я знала, насколько отец прислушивается к нему. Эта религиозность в сочетании с деспотизмом и жестокостью всегда меня пугали. И управлял этим страхом священник. Он словно советник, словно серый кардинал нашептывал отцу, приезжал к нему и уводил в кабинет. И я не понимала, неужели отец не видит – священник хочет побольше денег, больше пожертвований. Три прихода отстроены на средства отца. За эти годы монах пересел из жигуленка на новенький опель, потом на Мазду, а потом и на джип. Теперь у него личный водитель, загородный особняк и куча прислуги. И я даже не сомневаюсь в том, кто все это содержит. Только отцу Даниилу мало. Он хочет заполучить меня, как гарантию того, что отец отпишет львиную долю наследства не мне, а церкви.

Отец Даниил упивался своей властью, а я чувствовала это каждой клеточкой – его наслаждение. Когда-нибудь я сдеру с него расшитую золотом рясу и поставлю клеймо со свиным рылом на каждом клочке его рыхлого тела. Ублюдок будет визжать, как свинья, а я буду смотреть, как дымится его розовая кожа, и наслаждаться агонией. Я мечтала об этом с самого детства.

– Мы крутимся несколько часов на одном и том же месте – я вижу наши же следы. Черт раздери этот проклятый лес. – крикнул Геннадий Викторович, а я потерла замерзшие руки. Даже кожаные перчатки с мехом не греют. Все же придется ночевать здесь, а утром снова плутать в поиске развилки.

– Делаем привал? – спросила я и осмотрелась по сторонам.

– Стратегически опасное место, как в ловушке, но лучше, чем в чаще, где между деревьями нет даже просвета.

Сказал Гена и посмотрел наверх.

– Солнца почти не видно. Стемнеет очень рано. Разведем костер и будем надеяться, что переночуем без приключений. Не нравится мне это место.

Мужчины развели костер, освещая опушку и заодно отпугивая диких зверей.

В детстве этот лес мы называли черным. Люди говорили, что в нем бродят призраки страшных людоедов. Те двое так и не вернулись, и мы уже не надеялись, что они найдут нас в этом лесу. Повсюду могли быть охотничьи капканы, которые до сих пор нам удавалось избегать.

Я присела на ствол поваленной ели рядом с Мирой и сняла перчатки, протянула руки к огню, согревая пальцы.

Мира ободряюще улыбнулась мне, а я тяжело вздохнула, глядя на ее синие губы и бледное лицо. Моя преданная и отважная Мира, готовая умереть за меня, если понадобится.

– Мы выйдем отсюда, – тихо сказала я, – обязательно выйдем. Дождемся утра и найдем дорогу.

– Выйдем…я точно знаю, я гадала…

Я приложила палец к губам, и она замолчала, а я посмотрела на костер, пожирающий сухие ветки.

– Дикое место, здесь может шататься всякий сброд. Я слыхал про банды цыган, – прошептал один из охраны, – говорят, когда-то здесь сгорел целый табор цыган, и теперь их души бродят по этому месту…в этой части леса нашли кучу скелетов и костей.

Гена рассмеялся.

– Боишься? Так ты, если что, ссы прям здесь, а то если пойдешь в кусты, призраки цыган увидят твою голую жопу и оторвут тебе яйца.

– Если бы они у него были – он бы не боялся призраков. Видать, в детстве их уже кто-то оторвал.

– Заткнись, Леха, не то я оторву тебе твои и заставлю сожрать.

Мужчины расхохотались, а я снова посмотрела на огонь.

Нет, я не жалела, что, вопреки всем доводам рассудка, тронулась в такой опасный путь и блефовала перед отцом Даниилом, будь он трижды проклят, старый жадный урод. Отец не разрешал мне уезжать. И я с ним ни о чем не говорила. Хотя, я более чем уверена, что Олег Александрович Лебединский мечтал избавиться от моего присутствия. Замуж выдать не вышло, значит он бы придумал что-то еще, лишь бы меня не было рядом. Хотя и утверждал всегда, что любит свою огненную девочку, приезжая несколько раз в год навестить. Я ему не верила. Когда любят, хочется видеть постоянно, каждую секунду. Когда любят, скучают, как я по нему и братьям. Если бы мне было можно спокойно разъезжать везде, как и мужчинам, я бы навещала их каждый день, но они не приезжали ко мне – значит, это их выбор.

Я знала, что говорят у меня за спиной – что я не дочка Лебединского. Что моя мать нагуляла меня. И сколько бы мои волосы не прятали под головными уборами, люди знали, какой у них цвет. И знали, что ни у кого из нашей семьи таких волос никогда не было.

Пусть даже отец и говорит, что все молчат, и он вырвет язык любому, кто скажет плохое слово обо мне. Я ему не верила. Вернее, я точно знала, что любой обидчик будет наказан по приказу отца, но не потому что оскорбил его маленькую девочку, а потому что посмел сквернословить о дочери самого Олега Александровича Лебединского. Любовь не живет в словах, она живет в поступках, а когда поступки вызывают сомнения в ней, то её там и нет вовсе. Если вы задаетесь вопросом любит ли вас человек, то, наверное, уже можно его не задавать вслух – ответ до боли очевиден.

Глава 6

Меня сопровождали лучшие люди, из тех, что остались дома. Остальные поехали с отцом. Что-что, а стеречь меня папа умел хорошо. Какая же я дура, что надела платье и шубу. Надо было одеться по-спортивному, тогда и я бы могла за себя постоять. Стрелять умею, драться тоже. Чем еще было заниматься в постоянном одиночестве с частными учителями и совершенно без друзей. Я попросила отца нанять мне тренера по стрельбе и по рукопашному бою. Отец тогда возмутился «Лучше бы училась танцам». Я его услышала… и каждый мой день был полностью забит тренировками. Чтобы ночью упасть в постель и уснуть, а утром снова встать и не чувствовать дикого одиночества, окружавшего меня со всех сторон в роскошном доме.

Я подумала о гибели Артема и почувствовала, как сердце снова болезненно сжимается в твердый камень. Нет, я не плакала. Свое потрясение пережила, когда нам позвонили и сказали, что Артем разбился. Что он сломал позвоночник и свернул шею. Мастер спорта, человек, который проводил свое время на горнолыжных тренировках с самого детства.

Целый день я не выходила из комнаты и смотрела в одну точку, но так и не заплакала. Разучилась или выплакала так много за эти годы понимания, что отец и братья меня стесняются, прячут, не считают достойной носить фамилию Лебединская. Слез давно не осталось.

Я просто понимала – пустота внутри меня стала больше. В моем сердце теперь просторней, и скоро там будет звенеть от опустошения. Артем – единственный из братьев, с кем я была близка. Единственный, кто практически жил в этом своеобразном заточении со мной добровольно и любил меня. Он был всего лишь на три года старше. Тема научил меня всему, что знал сам. Это он нашел и привел ко мне своего тренера по борьбе. Он проводил со мной много часов и тренировался вместе. Боже! Кто мог желать Артему зла?

Ведь он был слишком мягок и добр, чтобы нажить врагов так быстро. Я никогда не поверю, что он разбился сам. Мой любимый Тема, который перебирал мои волосы и говорил, что никогда в жизни не видел ничего красивее их.

А я никогда не видела кого-то красивее моего братика. Светловолосый, с глазами такого же цвета, как и у меня, высокий и сильный. Когда смотрела на него, то чувствовала, как сердце согревает любовь. Зачем отец отправил его одного так далеко? Разлучил нас. Почему не позволил поехать вместе с ним? Впрочем, я ведь прекрасно знала ответ на этот вопрос – папа лелеял тайную надежду, что я все же уйду в монастырь. Ведь потом можно будет рассказывать своим друзьям и газетчикам, что его дочь святая, потом можно будет добиться большего на выборах в мэры города.

От одной мысли об этом внутри поднималась волна дикой ярости. Почти такой же, как когда я узнала о смерти своего жениха. Нет, я не скорбела о нем, потому что видела всего лишь раз в жизни – на собственной свадьбе. Я понимала, что он женится не на мне, а на кошельке моего отца и на моем щедром приданом, которое папа увеличивал с каждым годом, разыскивая для меня женихов еще до того, как точно решил определить меня в монастырь.

Речи о том, чтобы я выбрала себе кого-то по любви, и не было, и не могло быть. Папа хотел выбрать кого-то из своего окружения, кого-то с таким же доходом, с такими же возможностями. Сына его партнера по бизнесу звали Роберт. Его мать была англичанкой, и всю свою жизнь он провел в Англии. Отучился в Оксфорде и должен был унаследовать весь бизнес своего отца.

Но не сложилось… я помню, как он упал навзничь, и из дырки на лбу на пол фонтанировала кровь. Люди орали, разбегались в панике, охрана толпилась возле трупа, а я в окровавленном свадебном платье просто смотрела на умирающего жениха и…понимала, что ощущаю дикую жалость и в то же время освобождение.

А потом я плакала от злости, плакала и понимала, что замужество было единственной возможностью сбежать от отца, стать независимой, уехать подальше. А теперь…теперь это точно приговор. Отец не оставит мысли избавиться от меня.

Моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я смотрела на лицо своего мертвого жениха с короткой рыжей бородой, веснушками на щеках, которые стали коричневого цвета из-за синевы холодной кожи, и понимала, что меня начинает тошнить еще больше, чем когда я представляла себе, как он будет ко мне прикасаться.

Иногда я раздевалась у зеркала и подолгу смотрела на свое тело, слушала лесть Миры и думала о том, что могла бы быть жуткой уродиной – это все равно ничего бы не изменило. Иногда мне самой хотелось взять нож и исполосовать себя до мяса, чтобы понять, что я еще жива, чтобы в этом однообразии изменилось хоть что-то. Чтобы отец приехал из своих вечных поездок или кто-то из братьев навестил меня. Но они все слишком заняты или слишком считают меня другой, чтобы любить в открытую. Идеальность нарушена – Олег Александрович Лебединский не само совершенство. У него родилась дочь с очень странным цветом волос. Дочь…которую втайне все считали чужой. Из-за которой могли за спиной называть его рогоносцем.

– Оля, с замужеством не вышло. Может, ты все-таки обдумаешь мысль о том, чтобы обратиться к Богу? Спокойная жизнь, твое любимое одиночество…

– А почему ты решил, папа, что одиночество мною любимо?

– Ты никогда не жаловалась.

– Значит пришло время жаловаться. Мне не нужно проклятое одиночество. Я всю жизнь ждала своего совершеннолетия, я хотела учиться, я хотела выйти в люди. Неужели то, что скажут другие, намного важнее меня? Важнее моей судьбы? Или поддержка церкви на выборах стоит того, чтобы упрятать меня навечно?

– Как ты смеешь со мной так говорить и перечить мне!

– Наконец-то смею. Что я теряю и что могу потерять? Разве может быть хуже, чем уже есть?

– Может! Мои враги воспользуются тобой!

– Я никогда не приму постриг, отец. Никогда. И можешь делать со мной что угодно.

Но внутри появился страх, что отец заставит меня насильно. Отвезет и оставит в монастыре, где проклятые фанатики скрутят мне руки и постригут, не спрашивая моего мнения. Я бы не удивилась. Зачем мне это тело, которое больше никогда не увидит мужчина, зачем мне эти волосы, к которым никогда никто не прикоснется, кроме стилистов и парикмахеров? Хотя и они мне нужны. На меня все равно никто не смотрит. Я даже никогда не давала интервью и фотообъективы газетчиков попадала так редко, что люди забыли о том, что у Лебединского помимо трех сыновей есть еще и дочь. Я даже не успела любить… Судьба, проклятая лживая тварь, выдрала у меня даже это, едва дав потрогать кончиками пальцев языки пламени…Я уже любила. Но жизнь распорядилась иначе, и он исчез. Исчез мой Хищник…Так я его называла. Мальчишку с карими бархатными глазами и лицом, как на картинах художников. С черными волосами и худощавым мускулистым телом.

– Ольга Олеговна, – я вздрогнула, очнувшись от воспоминаний, и перевела взгляд на одного из охранников, бегущего к костру и размахивающего руками, – там люди, две машины приехали. Они прочесывают лес. У них оружие…Говорят, здесь есть местные группировки. Кажется, мы на них нарвались. На банду самого Гайдака.

Я почувствовала, как по спине прошел холодок ужаса. Я слышала о них. Ублюдках, рыскающих в лесу, и убивающих, и грабящих путников.

Со мной всего четверо, двоих мы потеряли. Они так и не вернулись с разведки. И здесь не наша стихия – это для гайдаковских дом родной, а мы чужаки, против которых будут даже ветки на деревьях. Тем более мы не знаем этот лес, и у нас нет проводника из местных жителей. Я посмотрела на Гену, который нервно покусывал губы, глядя то на своих парней, то на меня.

– Мы их задержим, – наконец-то сказал он, – а вы бегите. Бегите так быстро, как только сможете в том направлении, которого мы старались держаться. Мы близки к развилке, я точно знаю.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как от волнения разрывает легкие. Я не могу их бросить. Не могу бежать, прятаться. Я не трусливое животное. Меня учили сражаться и смотреть в глаза опасности, а не бегать от нее.

– Я могу драться вместе с вами. Пусть Мира бежит одна. Пытайтесь дозвониться до проводника, там с ним тоже охрана, они могут прийти к нам на помощь.

Гена нахмурил густые брови и шумно выдохнул.

– Ольга Олеговна, это банда. Охреневшие от вседозволенности, их даже местные власти боятся. Бывшие зэки, отребье. Эта стычка не будет равной. Сила на их стороне. Вы не знаете, с чем имеете дело. Мы не продержимся долго, а если они вас схватят…

– Не схватят, – жестко сказала я, думая о том, что быстрее погибну, если буду бегать по этому проклятому лесу одна. – Дайте мне ваш второй пистолет. Не забывайте, что я тоже умею стрелять и могу постоять за себя.

– Оля, я умоляю тебя, надо бежать, – простонала Мира, глядя на меня расширенными от ужаса глазами, – Геннадий прав. Если это банда Гайдака, то мы в большой опасности. Нам с тобой лучше спрятаться, и они нас, может быть, не заметят, а утром.

– Поздно, – мрачно сказал Геннадий и протянул мне пистолет, – вы уже не успеете, они пойдут по вашему следу. Пусть Мира бежит. Может быть, ей удастся встретится с отцом Михаилом и их людьми.

Только сейчас я поняла, насколько отец изолировал меня от жизни, насколько отдалил от понимания, как страшен человеческий мир и насколько он полон зла.

– Не нападаем! Просто стоим вместе! Посмотрим, что они скажут!

Но он ошибся, никто не собирался с нами говорить. Это была одичавшая толпа убийц и самых последних отмороженных ублюдков. Они меньше всего походили на людей. Одетые в рвань, с нахлобученными на лбы теплыми шапками. Их рты блестели золотыми зубами, а у кого-то и вовсе были беззубые. Беглые зэки…значит Гена точно понимал, на кого мы здесь можем нарваться.

С ними две псины беспородные, большие, клыкастые. Они тут же бросились на нас. Без предупреждения.

Они клацали острыми клыками, царапая ноги моих людей, и тут же мерзко скулили, получая смертельные раны от кинжалов. Псины падали замертво, окрашивая снег в красный цвет, и к моим ногам упала туша одной из них с острыми ушами и худой узкой мордой. Похожа на шакала или гиену, но прирученная и обученная убивать в команде со своими жуткими хозяевами. В иной ситуации мне было бы ее жаль. Но не сейчас, когда она кидалась мне в лицо и готова была отодрать от меня кусок мяса. Ее этому научили.

– Почему эти проклятые ублюдки стоят? Почему не бросаются сами? – хрипло спросил один из парней, и напряжение повисло в воздухе. Каждый из нас ощущал его кожей, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам, силясь разглядеть через клубы дыма от костра притаившегося врага. Оказывается, страшно не только когда нападают со спины – страшно не видеть, откуда на тебя обрушится смерть, и понимать, что обрушится она непременно, и твой пульс отсчитывает секунды до кровавой бойни.

– Они выжидают, вселяя страх неизвестностью. А также смотрят, что у нас есть. Ждут, когда мы истратим пули. Такова их стратегия. Не размыкать круг и не двигаться. Они рядом. Я видел тени за кустами. Еще немного, и они нападут.

В этот момент послышались отвратительные крики. Они взорвали тишину так резко, что у меня заложило уши. Я не видела нападавших, меня защищали с дикой яростью, отбивая нападение и не размыкая круг. Свистели пули, раздавались выстрелы.

Я смотрела в спины моих охранников расширенными от ужаса глазами, видя, как на них набрасываются эти нелюди. Ловкие, опасные и жуткие. Сами похожие на псов. Так похожи на людей, и тем не менее давно переставшие ими быть. Они сыпались, как горох, с разных сторон, и все плотней сжималось живое кольцо. На глаза навернулись слезы от понимания, что все мои люди готовы ради меня умереть. Моя охрана, парни, которых Артем отобрал лично. Каждый верный и поклялся жизнью защищать меня, иных здесь и не было. Я никогда не думала, что им придется это делать в полном смысле этого слова. Враги были эфемерны. Конкуренты отца, какие-то немыслимые злопыхатели и хейтеры. Ничего такого, что могло угрожать настолько явно.

Их было слишком много, слишком, чтобы мы смогли выстоять. Первым к моим ногам упал самый молодой из ребят, держась за лицо окровавленными ладонями. Из его глаза торчала рукоять ножа. Он дико орал, и меня всю трясло от ужаса. Эти нелюди буквально резали моих людей. Они просто превращали их в мясо.

– Бегите, Ольга Олеговна, бегите, мы их задержим, – заорал Гена, когда трое из зэков бросились к нам, скалясь и размахивая окровавленными ножами и пистолетами, которые уже успели отобрать. Остальные сдирали вещи, обувь с мертвых, стягивали крестики с шеи, сдирали кольца.

– Мы больше не сможем вас защитить. Спасайтесь.

Он бросился вперед, и троица накинулась на него, повалила в снег. Один из них замахнулся ножом, и я услыхала крик Гены.

Я спряталась за деревьями, тяжело дыша и зажмурившись, чувствуя, как по спине ручьями стекает холодный пот, и тошнота подступает к горлу. Я поняла, что это конец.

Мы в каком-то адском месте, где люди перестали быть людьми, где они убивают друг друга, как животные. Я, осторожно ступая, двигалась спиной к чаще. Пока они, занятые воровством, не заметили меня. Мне казалось, что не заметили…но я ошиблась. Меня просто пока не трогали, но едва я попыталась бежать, как ко мне повернулись сразу несколько лиц. Они еще как заметили.

– Сучка…беленькая, свеженькая. А ну иди сюда цыпа. Настоящих мужиков видала? Ну что? Развлечемся?

Они смеялись, переглядываясь, и загоняли меня в чащу, потому что точно знали – я не сбегу. Некуда бежать. Я прислонилась спиной к дереву, задыхаясь, выставила дрожащий нож впереди себя. Насколько мне хватит ножа? На минуты, пока его не выбьют из моих рук. Я заставила себя успокоиться. Но напрасно. Один из них поднял пистолет и наставил на меня.

– Раздевайся, сучка. Хотим посмотреть на твои голые сиськи тут в снегу. Давай, покажи их нам. Прежде чем мы тебя вые*ем всей толпой!

Мира …она уже могла добежать за помощью. Она может привести людей. Каждая секунда, что я их задержу, продлит мне жизнь. Принялась медленно раздеваться, стягивать с себя вещи одну за другой, под мерзкое улюлюканье мужиков, под их ужасные шуточки и обещания со мной сделать такие вещи, от которых внутри все сжималось.

Когда я осталась полностью обнаженной, они расхохотались, переглядываясь и скалясь. Я знала, о чём они думали – им предлагают утехи взамен на жизнь. Будь это на самом деле так, то меня бы сначала отымели, а потом всё равно убили.

Колючие снежинки обжигали кожу, заставляя покрываться мурашками, а ветер трепал волосы, и они хлестали меня по голой спине, как мокрые плетки.

Мне не было холодно – адреналин взрывал меня изнутри. Я буду драться, я буду грызть их зубами, я буду отбиваться, я буду царапаться и выкалывать глаза. Так просто меня не возьмут.

Вдобавок ко всему я успею порезать некоторых из них на ленточки, а потом перережу себе глотку. Только сейчас я поняла, почему Гена все-таки дал мне нож. Он знал, что я с ними не справлюсь, но также знал, какое решение я могу принять.

Один из ублюдков подошел ко мне, скалясь желтыми зубами и источая зловонный смрад немытого тела и алкоголя.

Не знаю, что случилось и как передо мной оказался человек. Во всем черном. В ночной темноте он казался тенью. Он словно выпрыгнул из ниоткуда. Из самой ночи, но, увидев его, банда замерла.

– Она наша! – крикнул один из них и поднял вверх руку, – Мы первыми нашли их! Это наше место!

Пока я пыталась справиться с оцепенением и вздохнуть, мужчина, наклонив голову вперед, смотрел на зэков.

– Вон пошли. Передайте вашему главарю, что это моя добыча! Ману сказал!

А я, словно под гипнозом, смотрела, как под его ногами остаются большие следы, он идет, не торопясь, втаптывая капли крови в снег с хрустом, который бьет по натянутым нервам.

Мужчина остановился, закрывая меня от толпы одичавших нелюдей. Его черная кожаная зимняя куртка поблескивала от мокрого снега, а глаза словно фосфорились металлическим блеском хладнокровного убийцы, и он прекрасно знал, кого убьет первым. Он не спешил, как будто раздумывал или давал им время на раздумья.

– Есть уговор…цыгане сюда не лезут. Это наше.

Сказал один с золотым зубом.

– Телку отдай нам и иди, Ману. Тебя никто не тронет.

– Телка моя! – рыкнул мужчина, – Забирайте награбленное и валите на х*й!

Зэки в очередной раз переглянулись, осторожно отступая, но мужчина словно ждал первого движения и не дал им шанса. Когда он напал на них, меня затошнило от ужаса и отвращения. Уже через секунду я, зажмурившись, слушала, как он их убивает. Он двигался и молча косил их. Скручивал головы, резал горло. Вначале на него бросились, а потом все же посыпались врассыпную.

Я слышала, как истошно вопят бандиты, которые теперь сами стали добычей чудовища.

Я попятилась назад, стараясь не смотреть, что там происходит, споткнулась о чье-то тело и упала на четвереньки, закрыла уши руками. Не знаю, как долго длилась эта вакханалия смерти, мне казалось, что целую вечность, пока вдруг все опять не стихло. Ни звука…только завывание ветра и шорох осыпающегося снега вперемешку с моим бешеным сердцебиением. Где-то вдали стоны тех, кто выжил, заглушаемые порывами ветра. Я все еще не решалась открыть глаза, а когда открыла, чуть не закричала, увидев лицо убийцы прямо перед собой.