Читать книгу "Монтеверде. Вдова для Капо"

задержался на шее, где пульс бился под кожей как ненормальный, и вернулся к глазам.

Мне стало жарко от этой спокойной, грязной точности. Он не раздевал меня взглядом.

Хуже. Он будто проверял, где я выдаю себя первой.

– Ненавижу поднимать женщин с пола, если они падают не от удовольствия.

Грязь его фразы ударила в меня поздно, через секунду, когда смысл уже прошел по

коже и собрался внизу живота тугим, постыдным комком. Я резко отвернулась к окну.

Дождь превращал стекло в мутное зеркало, и в нем я увидела свое лицо: бледное, злое, с

темными кругами под глазами и губами, которые я слишком сильно сжала, чтобы они не

дрожали.

– Вы отвратительны.

– Знаю.

– Вас это не оскорбляет?

– Нет. Меня оскорбляет глупость. Правда – редко.

Я хотела ответить. Что-нибудь едкое, острое, чтобы разрезать эту его наглую

уверенность, но машина остановилась у главного входа, и передо мной раскрылась

вилла.

Белый камень. Широкие ступени. Тяжелые двери из темного дерева с железными

накладками. Балкон второго этажа, похожий на ложу в театре, где зрители давно умерли,

но все еще смотрят. По обе стороны входа стояли мужчины. Не слуги. Охрана. Я уже

научилась различать. Слуги стараются быть незаметными. Охрана старается, чтобы ты

заметила именно то, что должна: рост, плечи, кобуру, отсутствие сомнений.

Дамиано вышел первым.

Я не стала ждать, пока он подаст руку. Открыла дверь сама, слишком резко, почти

ударив ею по воздуху, и выбралась наружу, придерживая живот. Каблуки скользнули по

мокрому камню. На секунду перед глазами вспыхнуло кладбище, его пальцы на моем

локте, слово “vedova” у уха, и я злая до тошноты выпрямилась, не дав себе пошатнуться.

Не трогай меня.

Пожалуйста, не трогай.

Господи, почему тело слышит вторую просьбу громче первой?

Дамиано стоял рядом и видел все. Не помог. Не подхватил. Просто смотрел с таким

выражением, будто позволил мне выиграть маленькую битву, потому что уже купил всю

войну.

– Гордая, – сказал он.

– Беременная, – парировала я. – Это разные диагнозы.

Его рот едва заметно дернулся.

– Русские женщины всегда спорят с похитителями у порога?

– Только когда похитители плохо воспитаны.

– Я хорошо воспитан.

– Тогда где цветы, шампанское и вежливая просьба войти?

Он подошел ближе. Не вплотную, нет. Дамиано вообще не нуждался в лишних

сантиметрах, чтобы вторгаться. Он умел стоять так, что расстояние между вами

превращалось не в безопасность, а в издевательство. Я почувствовала его запах сквозь

влажный воздух: табак, холодная кожа, горький кофе и что-то металлическое, как монета

на языке.

– Цветы ты ненавидишь, шампанское тебе нельзя, а просьбы я оставляю людям, у

которых нет власти приказать.

Вот так.

Буднично.

Как будто он не сказал: я могу.

Как будто не поставил между нами еще одну решетку.

Я посмотрела на него снизу вверх и почувствовала, как злость выпрямляет мне

позвоночник лучше любого корсета.

– Тогда приказывайте, синьор Монтеверде. Я же должна знать, как правильно

изображать благодарную пленницу.

Его глаза потемнели.

Не от гнева. От интереса.

Мне стало страшно именно тогда. Не когда у ворот щелкнул замок. Не когда охрана

разошлась в стороны. А когда я увидела, что мои зубы ему нравятся. Что моя злость не

отталкивает, а заводит какую-то тихую, опасную часть в нем. Мужчины, которым нравится

покорность, проще. Их можно обмануть поклоном. Дамиано нравилось сопротивление.

И это означало, что он будет давить до тех пор, пока не услышит хруст.

– Войди в дом, Лина, – сказал он. – Пока я прошу красиво.

Красиво.

Да уж.

Красиво у него звучало так, будто за следующей фразой стоял подвал.

Я вошла.

Холл виллы проглотил меня тишиной и холодным мрамором. Высокий потолок,

лестница с черными перилами, тяжелая люстра, стены цвета старой кости, огромные

вазы, в которых стояли ветви без цветов. Спасибо хоть на этом. Цветы здесь, наверное,

тоже знали, что лучше не пахнуть. На стенах действительно висели портреты. Мужчины с

одинаковыми темными глазами и руками, сложенными так, будто даже художник боялся

нарисовать их расслабленными. Женщины с гладкими лицами и тонкими губами. Дети в

кружеве, которым уже на полотне было не по себе.

Семейная история Монтеверде смотрела на меня со всех сторон.

И ни один взгляд не был добрым.

Навстречу вышла женщина лет шестидесяти, сухая, строгая, в темном платье, с

ключами на тонком серебряном кольце у пояса. Глаза у нее были такие, какие бывают у

людей, давно служащих сильным хозяевам: не слепые, нет, наоборот, слишком зрячие, но

с хорошо отрезанной совестью.

– Синьора Монтеверде, – сказала она и слегка наклонила голову. – Я Аделаида.

Домоправительница.

Я не исправила ее. Не сказала, что синьора Монтеверде лежит где-то в семейном

склепе под слоем жемчуга и яда, а я просто Лина, женщина без телефона, без права

выбирать дорогу и с ребенком, которого уже записали в наследство.

У меня не было сил тратить правду на прислугу.

– Проводите ее в восточное крыло, – сказал Дамиано.

Аделаида кивнула.

– Доктор Альфредо приедет утром. В комнату поставить воду, еду и список препаратов.

Она будет есть каждые три часа.

Я повернулась к нему.

– Простите?

Он даже не посмотрел на меня сразу. Заканчивал распоряжение, будто я была

мебелью, которую нужно правильно поставить.

– Если будет отказываться, сообщишь мне.

– Синьор, – кивнула Аделаида.

– Я здесь, – сказала я.

Теперь он посмотрел.

– Вижу.

– Тогда разговаривайте со мной, а не обо мне.

– Когда мне понадобится твое мнение, я спрошу.

Кровь ударила в лицо. Такая яркая, горячая, что даже пальцы покалывало. Я

почувствовала, как ребенок снова шевельнулся, и это удержало меня на месте, потому

что без этого движения я бы, наверное, сделала глупость. Подошла бы. Ударила.

Вцепилась бы ему в лицо ногтями, как дикая кошка, и он бы перехватил мои запястья,

прижал, наклонился...

Стоп.

Нельзя додумывать.

Нельзя позволять воображению продолжать там, где должна быть ненависть.

– А если мое мнение не совпадет с вашим приказом? – спросила я.

– Значит, у нас будет долгий вечер.

Аделаида опустила глаза. Охранник у двери отвел взгляд. А я стояла в мраморном

холле и чувствовала, как двусмысленность его фразы пачкает мне кожу. Долгий вечер. С

его голосом. С его властью. С его телом в дверном проеме. С моей злостью, которую он,

кажется, хотел довести до дрожи.

– Не мечтайте, – сказала я тихо.

– Я не мечтаю, Лина. Я планирую.

Он развернулся и ушел в левый коридор, оставив меня с открытым ртом, сухим горлом

и ненавистью, которая дрожала внутри так сильно, что ее легко можно было перепутать с

желанием. Нельзя. Ненависть не должна быть горячей. Она должна быть холодной,

чистой, удобной, как нож. А моя ненависть к Дамиано была похожа на лихорадку: от нее

ломило кости, пересыхали губы и хотелось то ли убежать, то ли подойти ближе и

проверить, сгорит ли кожа, если коснуться его голыми руками.

Меня проводили наверх.

Восточное крыло оказалось длинным коридором с приглушенным светом, коврами, по

которым шаги исчезали, и дверями, слишком одинаковыми, чтобы не запоминать их

специально. Я считала. От лестницы до моей комнаты – двадцать шесть шагов. От моей

двери до поворота – одиннадцать. Камера под потолком у бронзового светильника. Еще

одна – возле окна в конце коридора. Два охранника: один у лестницы, второй внизу, я

слышала голос по рации. На третьей двери справа царапина у ручки. На пятой – другой

замок. У моей двери ключ повернулся снаружи только для проверки, но я услышала звук

механизма и занесла его в память, как в блокнот.

Комната была большой.

Слишком большой для человека, которого хотят успокоить.

Высокие потолки, кровать с темным изголовьем, тяжелые шторы цвета запекшейся

вишни, камин, низкое кресло, ванная за белой дверью. На столике уже стоял поднос:

вода, нарезанные фрукты, суп в фарфоровой чаше, хлеб, маленькая миска с чем-то

зеленым. Забота. Они называли это заботой. Я видела форму клетки: чем мягче подушка,

тем труднее доказать, что ты не гостья.

Аделаида поставила мою сумку на кресло.

– Ваши вещи привезут позже.

– Мои вещи из моего дома?

– Из дома синьора Алессандро, – поправила она.

Конечно.

Даже дом у меня отняли грамматически.

– Паспорт, – сказала я. – Он в прикроватной тумбе. Его должны привезти вместе с

вещами.

Аделаида сложила руки перед собой.

– Документы будут переданы синьору Монтеверде для хранения.

– Для хранения?

– Для вашей безопасности.

Я медленно вдохнула. Воздух пах воском, свежим бельем и чужой властью.

– Телефон?

– Также.

– Деньги?

– Вам здесь ничего не понадобится.

Мне хотелось рассмеяться. Или закричать. Или взять чашу с супом и швырнуть в

стену, чтобы белый фарфор разлетелся, а зеленоватый бульон стекал по дорогим обоям

как плевок. Но я не сделала ничего. Только смотрела на Аделаиду и понимала, как

именно у женщины забирают жизнь в богатых домах. Не кулаком. Не ножом. Не мешком

на голову.

Вежливо.

Через “для вашей безопасности”.

– А если я захочу уйти? – спросила я.

Аделаида посмотрела на меня почти с жалостью.

– Ночью ворота закрыты, синьора.

– А днем?

– Днем тоже.

Вот и все.

Ключ повернулся.

Не в двери. Во мне.

Я кивнула. Спокойно. Даже улыбнулась. Мягко, устало, как улыбаются вдовы, которые

благодарны за суп, воду и роскошный номер в тюрьме.

– Спасибо, Аделаида.

Она вышла.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

И только тогда позволила себе согнуться.

Не заплакать. Нет. Слезы были бы слишком легкой роскошью. Я согнулась вперед,

уперлась ладонями в колени и несколько секунд просто дышала ртом, потому что носом

не получалось. Живот мешал согнуться сильнее, ребенок толкался, платье давило на

грудь, и весь мир вдруг стал размером с эту комнату, где не было ни одного моего

предмета. Ни книги. Ни расчески. Ни старой резинки для волос. Ни маминого сообщения в

телефоне. Ничего, что подтверждало бы: Лина, ты существовала до них.

Телефон.

Мама.

Я представила ее кухню в Ростове, старую скатерть, чайник со сколом на носике, ее

руки в муке или в креме, потому что она всегда что-то пекла, когда нервничала.

Представила, как она смотрит на экран, где от меня нет сообщений. Как думает:

похороны, бедная девочка, ей тяжело. Как не знает, что ее бедная девочка стоит в

итальянской мафиозной вилле без паспорта, без денег, без возможности набрать номер.

Нельзя плакать.

Если я начну, я утону.

Я выпрямилась.

Сняла туфли. Мрамор под босыми ступнями был холодным, почти болезненным, и эта

боль помогла. Я начала ходить. От кровати до окна – пятнадцать шагов. От окна до

ванной – девять. От двери до камина – тринадцать. Окно выходило во внутренний двор.

Внизу фонтан без воды, два охранника у арки, кусты лавра, стена, за стеной темнота.

Решетка на окне была декоративной только для идиотов: тонкие завитки складывались в

красивый узор, но прутья уходили в камень глубоко, надежно, навсегда.

Я считала и запоминала.

Потому что пока я считаю, я не жертва.

Я разведка.

Пока я запоминаю, у меня есть оружие.

Память.

Голова.

Ребенок под сердцем, ради которого я должна стать страшнее, чем они привыкли

видеть в женщинах.

Я переоделась ближе к полуночи. В шкафу уже висели вещи, которых я не покупала:

длинные сорочки, халаты, мягкие платья, белье в коробках с тонкой бумагой. Размеры

подходили. Даже белье. Особенно белье. Я долго смотрела на черный шелковый

комплект, на кружево, на чашечки, рассчитанные на грудь, изменившуюся от

беременности, и у меня по коже пошли мурашки не от холода.

Он знал.

Или приказал узнать.

И то, и другое было мерзко.

Я выбрала самую закрытую сорочку. Кремовую, с длинными рукавами, мягкую, почти

монашескую по сравнению с остальным. Но беременность делала даже скромную ткань

предательской: грудь все равно натягивала верх, соски проступали при каждом движении,

живот выступал вперед, бедра стали мягче, тяжелее, и я смотрела в зеркало на свое тело,

которое уже не принадлежало только мне, и думала, что именно такое тело они считают

сосудом. Еще хуже было понимать, что это тело не только носило ребенка. Оно

реагировало. Оно помнило мужской взгляд, мужской запах, жар чужого дыхания у шеи и,

кажется, было готово предать меня даже здесь, в закрытой сорочке, перед холодным

зеркалом.

Сосуд.

Мясо.

Будущая мать без прав.

Нет.

Я подошла к двери и нажала на ручку.

Открылась.

Коридор был полутемным, тихим, с тонкой полосой света у пола. У двери стоял

охранник. Тот самый широкий мужчина с лицом мебельного шкафа, которого я видела у

лестницы. Он повернул голову.

– Синьора?

– Я хочу пройтись.

– Сейчас поздно.

– Я заметила. Темнота обычно намекает.

Он моргнул. Видимо, сарказм не входил в его инструкции.

– Перемещение по вилле ночью ограничено.

– Для моей безопасности?

– Да.

Я усмехнулась.

– У вас здесь все для моей безопасности. Паспорт забрали для безопасности, телефон

забрали для безопасности, деньги забрали для безопасности. Может, еще и рот зашьете?

Чтобы я случайно не подавилась собственным мнением.

Он молчал.

Не потому что не понял. Потому что понял приказ: не спорить, не объяснять, не

вступать. Быть стеной.

Я шагнула вперед.

Он шагнул поперек.

Не тронул. Просто закрыл проход телом. В этом доме мужчины умели отнимать

свободу без прикосновения. Наверное, их этому учили с детства вместе с молитвами и

чисткой оружия.

– Отойдите, – сказала я.

– Не могу.

– Можете. Ноги у вас есть.

– Приказ синьора Монтеверде.

Вот оно. Имя как замок. Имя как намордник. Имя как рука на горле.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, когда услышала шаги.

Не быстрые. Не громкие. Но коридор сразу изменился. Стал меньше. Теснее. Теплее.

Даже воздух будто перестал принадлежать стенам и перешел в собственность того, кто

шел к нам из темноты. Мой желудок сжался раньше, чем я увидела его. Тело,

предательское, умное, проклятое тело, узнало Дамиано по ритму шагов.

Он вышел из полумрака без пиджака.

Рубашка черная, расстегнута на две верхние пуговицы. Рукава закатаны до локтей. На

предплечьях – темные волосы, вены, сильные сухие мышцы, не красивые в салонном

смысле, а рабочие, опасные, созданные не для того, чтобы позировать, а чтобы держать,

ломать, прижимать, убивать. На запястье часы. Никаких украшений. Никакой мягкости.

Только мужчина, который среди ночи шел по собственному дому так, будто все двери в

мире открываются от его взгляда.

Мне пересохло во рту.

Стыдно.

До тошноты стыдно.

Потому что я заметила не только это. Я заметила треугольник кожи в расстегнутом

вороте. Темную щетину на челюсти. След усталости под глазами. То, как ткань рубашки

натянулась на груди, когда он остановился. И то, как его взгляд прошел по мне.

Не торопясь.

Волосы. Лицо. Горло. Грудь под закрытой сорочкой, которая внезапно перестала

казаться закрытой вообще. Живот. Босые ноги. Пальцы на мраморе.

Он не улыбнулся.

Но я почувствовала себя голой.

– Уйди, – сказал он охраннику.

– Синьор...

Дамиано даже не повернул головы.

– Я сказал, уйди.

Охранник исчез так быстро, будто его смыло тенью.

Мы остались вдвоем.

Коридор стал неприлично узким.

– Не спится? – спросил Дамиано.

– Ваш дом плохо убаюкивает.

– Это не дом.

– Правда? А я боялась, что только мне кажется, будто это мавзолей с отоплением.

Его взгляд задержался на моих губах.

– У тебя острый язык, vedova.

– Не называйте меня так.

– Тогда не веди себя так, будто твое вдовство – единственный щит.

Я шагнула к нему. Зря. Очень зря. Но злость толкнула сильнее разума.

– А что у меня еще осталось? Паспорт? Телефон? Деньги? Дом? Может быть, право

выйти в коридор без разрешения?

– У тебя остался ребенок.

– Именно. И поэтому я еще стою здесь, а не пытаюсь выбить окно стулом.

– Решетка крепче стула.

– Я уже проверила.

Вот теперь он почти улыбнулся.

Почти.

И это “почти” оказалось опаснее настоящей улыбки, потому что в нем не было

радости. Только хищное удовольствие от того, что я не сидела тихо в углу, не рыдала в

подушку, не изображала благодарную гостью.

– Хорошая девочка, – сказал он.

Меня словно ударило.

– Что?

– Проверяешь выходы. Считаешь шаги. Смотришь на камеры. Думаешь, кто из охраны

слабее. Правильно делаешь.

Я почувствовала, как по спине прошел холод.

– Вы наблюдали?

– Это мой дом.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который тебе нужен.

У меня затряслись пальцы. Не от страха только. От ярости. От унижения. От

понимания, что он видел меня в комнате, ходящую босиком от стены к стене, видел, как я

трогала решетку, как смотрела в шкаф, как, возможно, задержала взгляд на белье,

которое он приказал купить. Мою панику. Мое дыхание. Мои попытки не распасться.

– Вы больной, – прошептала я.

– Нет. Я внимательный.

– Это называется иначе.

– В моем мире это называется выживать.

Он сделал шаг.

Я отступила.

Спина уперлась в стену.

Не сильно. Не драматично. Просто холодный камень под лопатками, его тело в двух

шагах, тишина вокруг и внезапное, дикое понимание, что если он сейчас подойдет ближе,

мне некуда будет уйти. Формально он не держал меня. Физически не коснулся. Но

пространство уже принадлежало ему. Он забрал его так же, как забрал паспорт: без

рывка, без шума, просто решив.

– Я хочу позвонить маме, – сказала я.

Голос был ровным. Почти.

– Нет.

– Она не знает, где я.

– Знает, что ты у семьи мужа.

– То есть в аду. Отлично. Так и напишем в открытке.

– Твоя мать далеко. Ее страх тебе не поможет.

– А ваш поможет?

Он подошел еще на шаг.

Теперь я видела, как поднимается его грудь при вдохе. Слышала тихий шорох ткани.

Чувствовала тепло его тела, и это тепло било по мне хуже холода стены. У меня под

сорочкой болезненно сжались соски, грудь стала тяжелой, кожа под тонкой тканью будто

проснулась вся сразу, а между бедер потянуло влажным, постыдным спазмом, от которого

хотелось сжать ноги и одновременно умереть от стыда. Я замерла, потому что

испугалась, что он заметит.

Он заметил.

Конечно, заметил.

Его взгляд стал тяжелее. Темнее. Не сорвался вниз откровенно, нет. Он был слишком

опытен для грубого разглядывания. Просто задержался на моем лице в тот момент, когда

реакция выдала меня всю. Глаза. Дыхание. Пульс. Стыд. Тело, которое снова предало

меня перед ним и, кажется, не собиралось извиняться.

– Ты дрожишь, – сказал он.

– Замерзла.

– Лжешь второй раз за вечер.

– Считаете?

– Всегда.

– Тогда посчитайте, сколько раз я сказала, что ненавижу вас.

– Один.

– Я исправлюсь.

– Не сомневаюсь.

Он поднял руку.

Я дернулась.

Он остановился.

Это было хуже прикосновения. Потому что он увидел. Мой испуг. Мое ожидание. Мою

готовность к тому, что мужчина возле стены может сделать что угодно, а я беременная,

босая, без телефона, в его доме, под его камерами, и весь мой острый язык ничего не

стоит, если он решит действительно прикоснуться.

Его лицо изменилось. Едва. Где-то под кожей, слишком глубоко, чтобы назвать это

раскаянием. Скорее, злостью на то, что я боюсь его правильно.

– Я не беру женщин, которые говорят “нет”, – произнес он тихо.

Я рассмеялась. Нервно. Хрипло.

– Как благородно для похитителя.

– Не путай, Лина. Похитить и взять – разные вещи.

– В вашем словаре, наверное, много удобных различий.

– В моем словаре мало слов. Зато все точные.

Он снова поднял руку, медленнее. На этот раз я не дернулась. Не потому что

доверяла. Потому что запретила себе. Его пальцы коснулись не кожи – пряди волос,

выбившейся у моего виска. Убрали ее назад. Легко. Почти нежно. И от этой почти

нежности меня затошнило сильнее, чем от грубости, потому что грубость можно

ненавидеть. Нежность от страшного человека ломает защиту в другом месте.

Кожа вспыхнула там, где он не коснулся.

– Не надо, – сказала я.

Он убрал руку.

Сразу.

И от этого стало еще хуже.

– Видишь? – спросил он. – Умею слушать.

– Когда хотите.

– Когда приказ звучит честно.

– Это была просьба.

– Нет. Это был страх.

Я смотрела на него и понимала, что он опасен не только потому, что может запереть,

отнять, сломать, приказать. Он опасен, потому что видит слишком точно. Снимает с тебя

кожу взглядом, но не для того, чтобы полюбоваться. Чтобы найти нерв.

– Что вы хотите от меня? – спросила я.

– Сейчас?

– Вообще.

Он молчал долго.

Где-то внизу дома закрылась дверь. Тихий звук прошел по коридору и растворился. Я

ждала ответа и боялась его. Потому что если он скажет “ребенка”, я ударю. Если скажет

“тебя”, я, возможно, тоже ударю, но уже не буду уверена, что только от злости.

– Чтобы ты ела, спала и не делала глупостей, – сказал он.

– Какая скучная фантазия.

Его взгляд снова опустился к моему рту.

– Ты не хочешь знать мои фантазии, vedova.

Мой живот сжался. Не ребенок. Я.

От этих слов стало жарко так резко, что даже колени ослабли. Пошло по коже, под

грудь, вниз, туда, где тело не имело права просыпаться, пока сердце еще пахло

кладбищем. Я ненавидела его за это. За то, что он умел сказать одну фразу, и я уже

боролась не с ним, а с собственной плотью. С тем, как во рту сухо. Как дыхание застряло.

Как хочется сжать бедра, чтобы погасить эту грязную, неуместную волну.

Он смотрел.

И я знала: видит.

– Вы все-таки больной, – сказала я почти беззвучно.

– Может быть.

– И вам это нравится.

– Мне нравится, когда ты перестаешь притворяться, что не понимаешь.

– Я понимаю только одно. Вы держите меня здесь против воли.

– Да.

Честность ударила сильнее любой отговорки.

– Даже не будете оправдываться?

– Перед кем? Перед тобой?

– Хотя бы для приличия.

– Приличия похоронили сегодня вместе с Алессандро.

Имя мужа между нами прозвучало как ведро ледяной воды. Я вздрогнула. Стыд снова

поднялся, кислый, мерзкий, настоящий. Алессандро лежит в земле, а я стою в коридоре

его брата, беременная, босая, в сорочке, с телом, которое реагирует на чужую грязную

низкую фразу.

– Не смейте, – прошептала я.

– Что?

– Произносить его имя так.

– Как?

– Будто он вам мешает даже мертвый.

Дамиано стал неподвижным.

Совсем.

Не окаменел – собрался. Как оружие перед выстрелом.

– Мертвые редко мешают, Лина. Мешают живые, которые прячутся за ними.

– Я не прячусь.

– Тогда почему ты дрожишь от меня и стыдишься так, будто предаешь его?

Пощечина вышла раньше мысли.

Громкая.

Острая.

Моя ладонь вспыхнула болью, а его лицо дернулось всего на миллиметр. Не больше.

Он мог перехватить. Мог остановить. Я поняла это сразу. Он позволил.

Тишина после удара стала плотной, почти черной.

Я дышала ртом. Он медленно повернул лицо обратно. На скуле начал проявляться

след моей ладони. Бледно-розовый, почти нежный. Господи, даже это выглядело

неправильно. Моя рука на его коже. Мой отпечаток. Моя маленькая, жалкая победа, от

которой внутри почему-то не стало легче.

– Еще раз, – сказал он тихо, – и я забуду, что ты беременна.

Страх ударил под колени.

Но он не двинулся.

– Ударите меня? – спросила я.

– Нет.

– Тогда что?

Он наклонился. Медленно, не касаясь. Его губы оказались у моего уха, и я закрыла

глаза не потому, что хотела, а потому что тело решило за меня. Дыхание Дамиано

прошлось по коже, вниз по шее, к вороту сорочки, и я слишком отчетливо представила,

как его рот опускается ниже, к груди, как зубы цепляют ткань у соска, как его пальцы

проверяют влажность между моих бедер и находят там не страх, а предательство. Я

стиснула пальцы в кулаки так сильно, что ногти вошли в ладони.

– Я заставлю тебя понять разницу между страхом и тем, что ты сейчас прячешь, —

произнес он. – И тебе не понравится, как быстро ты перестанешь ненавидеть первое.

Грязно.

Нагло.

Жестоко.

И так тихо, что слова вошли не в уши, а сразу под кожу.

Я открыла глаза.

Он отступил первым.

Снова.

Каждый раз, когда я ждала, что он возьмет, он отступал. И это сводило с ума сильнее,

чем если бы схватил. Потому что оставлял меня с реакцией, с дрожью, со стыдом, с

жаром между ребрами и внизу живота, а сам стоял передо мной почти спокойный, будто

не видел, как я разваливаюсь изнутри.

– Спать, Лина, – сказал он.

– Не командуйте мной.

– Я уже командую. Ты просто пока споришь для красоты.

– Для ненависти.

– Тем лучше. Ненависть бодрит.

Он повернулся, чтобы уйти.

Я не знаю, зачем сказала. Может, чтобы вернуть себе последнее слово. Может, потому

что молчание после него было бы капитуляцией.

– Я сбегу.

Дамиано остановился.

Не обернулся сразу. Секунду смотрел в темный коридор перед собой, потом медленно

повернул голову.

– Конечно.

Я растерялась.

– Что?

– Ты попробуешь. Я бы разочаровался, если бы нет.

– Вы самоуверенный подонок.

– Да.

Он подошел к своей двери. Оказалось, она совсем близко. В конце коридора, за

поворотом, но я видела теперь, как мало расстояния между его миром и моей клеткой.

Одиннадцать шагов. Может быть, двенадцать, если идти медленно. Смешное расстояние.

Неприличное. Слишком близко для безопасности и слишком далеко для того, чтобы

отрицать, что я уже запомнила.

Дамиано положил руку на ручку.

– Кстати, Лина.

Я молчала.

– Сегодня дверь твоей комнаты не заперта.

Сердце дернулось.

– Что?

– Можешь выходить.

– Охрана?

– Останется на расстоянии.

– Почему?

Он посмотрел на меня через плечо. Черная рубашка, темные глаза, след моей

пощечины на скуле, и этот невозможный, мерзкий, живой ток между нами, от которого

хотелось разодрать себе кожу, лишь бы перестать чувствовать.

– Потому что клетка, из которой можно выйти в коридор, все равно остается клеткой.

Просто пленница дольше сохраняет иллюзию гордости.

Он вошел в кабинет.

Дверь закрылась.

Я стояла одна в коридоре, босая, беременная, с горящей ладонью, с пересохшим

горлом, с телом, которое все еще помнило его дыхание у уха, и считала шаги до своей

комнаты, потому что если не считать, я могла начать кричать.

Один.

Два.

Три.

Клетка не была заперта.

И от этого стало страшнее.

Глава 4. ДАМИАНО

Экран камеры был разделен на шестнадцать секторов, и пятнадцать из них могли в

эту минуту показывать пожар, вторжение карабинеров или второе пришествие Христа – я

бы все равно не заметил. В шестнадцатом была Лина. Она ходила по комнате босиком,

медленно, от окна к кровати и обратно, словно пыталась измерить мою виллу

собственными шагами и найти в ней ошибку, через которую можно выбраться. Тонкая

белая сорочка доходила ей до колен, ткань скользила по бедрам, натягивалась на животе

и колыхалась вокруг щиколоток. Волосы она собрала кое-как, но несколько прядей

выбились и прилипли к шее. Каждый раз, когда Лина поворачивалась к камере спиной, я

видел темную полосу позвоночника под тканью, лопатки, острые, как сложенные крылья,

и маленькие ступни, бесшумно касавшиеся мрамора. Я смотрел на нее уже час. Как

последний больной ублюдок.

Мне следовало заниматься портом. Ночью люди Риччи вскрыли контейнер с оружием,

убили двоих моих и оставили одного живым, чтобы он передал предложение: отдать

южный терминал в обмен на мир. Предложение было почти смешным. Мир с Риччи

закончился еще до того, как они научились правильно произносить мою фамилию, просто

до сегодняшнего утра они об этом не знали. В подвале ждал человек, который мог назвать

имена. На столе лежали фотографии трупов. Телефон вибрировал каждые две минуты, и

каждый звонок стоил кому-то денег, свободы или жизни. А я сидел в комнате охраны и

смотрел, как беременная вдова моего брата водит ладонью по пояснице. Не просто

беременная. Моя. Не вдова – моя женщина, которую я однажды взял, а потом позволил

проснуться рядом с ложью. Мой ребенок под ее сердцем. Моя ошибка, у которой были

мягкие губы, злые глаза и привычка закрывать дверь перед моим лицом.

Она остановилась у окна и наклонилась, упершись ладонью в подоконник. Вторая рука

легла под живот, будто он стал слишком тяжелым. Сорочка скользнула выше по бедру,

открывая узкую полоску кожи над коленом, и мой член налился так резко, что пришлось

откинуться в кресле и стиснуть подлокотник.

– Блядь.

Охранник у дальней стены сделал вид, что не слышал. Умный. Я платил ему не за

слух. Лина выпрямилась, но не сразу. Ее лицо отразилось в темном стекле – бледное,

усталое, с тенями под глазами. Она прикрыла веки и несколько раз глубоко вдохнула.

Потом прижалась лбом к окну. На стекле возникло мутное пятно от дыхания и медленно

исчезло. Я смотрел на это пятно, пока оно не растворилось полностью. Если дышит,

значит, жива. Если жива она, жив ребенок. Если живы оба, я еще никого не убил за то, что

мне страшно. Страх был для меня непривычной физиологией. Я знал ярость: она

собиралась в ладонях и требовала чужой гортани. Знал ненависть: холодную,

терпеливую, способную ждать годы. Знал похоть: тяжелую, прямую, безжалостную, после

которой женщины уходили довольными и навсегда. Но страх оказался другим. Он не бил в

голову, не ускорял пульс. Он медленно раздвигал ребра изнутри, будто между ними

вгоняли клин, и оставлял меня сидеть перед экраном с невозможностью сделать хоть

что-нибудь, кроме как считать ее вдохи.

Лина снова пошла по комнате. На третьем повороте качнулась. Я уже стоял, когда она

ухватилась за спинку кресла.

– Альфредо на территории? – спросил я.

– Нет, дон Монтеверде.

– Через двадцать минут будет.

Охранник потянулся к телефону, но я набрал врача сам. Он ответил на первом гудке.

– Слушаю, синьор Монтеверде.

– У тебя двадцать минут.

– Я сейчас в клинике, у меня операция через...

– Значит, у другого хирурга будет операция, а у тебя – пациентка. Вдова в восточном

крыле.

– Я осматривал ее после похорон. Состояние соответствовало...

– Она держится за мебель, чтобы не упасть.

Он замолчал. Я услышал шорох бумаги, чей-то голос на заднем плане, скрип двери.

– Буду через полчаса.

– Через двадцать минут, – повторил я. – На двадцать первой я начну выбирать, какой

палец тебе не нужен для работы.

Альфредо приехал через восемнадцать. Пока его машина поднималась по аллее, я

успел спуститься в подвал. Человека Риччи звали Паоло Манчини. Тридцать два года,

жена, две дочери, ипотека, любовница в Бари и ошибочная уверенность, что семья Риччи

заплатит ему за молчание больше, чем я способен заставить его заплатить за верность.

Его привязали к стулу. На лице почти не было следов, только разбитая губа. Мои люди

знали: начинать без меня нельзя.

– Дон Монтеверде, – прохрипел он, когда я вошел. – Я ничего не знаю.

– Тогда разговор будет коротким.

Я снял часы и положил на металлический стол. Рядом лежали пассатижи, нож,

паяльная лампа и хирургический зажим. Паоло посмотрел на инструменты, потом на мои

руки.

– У меня дети.

– У меня тоже.

Слова сорвались прежде, чем я успел решить, имею ли право их произнести. Паоло

дернулся. Я взял зажим, раскрыл его и защелкнул на ногте его указательного пальца. Не

вырвал. Просто сжал ровно настолько, чтобы металл вошел под пластину.

– Имя человека, который открыл контейнер.

– Я не знаю.

Я повернул зажим. Крик ударился о каменные стены. Паоло выгнулся, ремни впились

в плечи, из-под ногтя выступила кровь и потекла по пальцу густой красной нитью. Я