Текст книги "Главный враг Сталина. Как был убит Троцкий"
![](/books_files/covers/thumbs_240/glavnyy-vrag-stalina-kak-byl-ubit-trockiy-148478.jpg)
Автор книги: Вадим Роговин
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Троцкий интернирован
В 1933 году Троцкий переехал во Францию, затем в Норвегию. Норвегия, боясь ухудшить отношения с СССР, всеми силами старалась избавиться от нежелательного иммигранта. 5 августа 1936 года Троцкий отправил рукопись завершенной им книги «Преданная революция» для перевода на иностранные языки. В тот же день он вместе с журналистом Кнудсеном, в доме которого он проживал, выехал на двухнедельный отдых к морю. На следующую ночь после их отъезда группа норвежских фашистов совершила нападение на дом Кнудсена с целью выкрасть документы Троцкого. Налетчики показали членам семьи Кнудсена фальшивые полицейские значки и попытались приступить к «обыску». После того как сын и дочь Кнудсена подняли тревогу, фашисты сбежали, захватив несколько документов. На следующий день полиция установила личности участников налета.
Во время отдыха Троцкий узнал из сообщений радио о начавшемся в Москве первом открытом политическом процессе над оппозиционерами. Он немедленно вернулся в Осло и передал многочисленным журналистам, обратившимся к нему за разъяснениями, заявление для мировой печати. В нем содержался призыв к рабочим организациям всех стран создать международную следственную комиссию для проверки обвинений, прозвучавших на процессе, который Троцкий назвал «величайшей фальшивкой в политической истории мира».
На первых порах норвежская печать публиковала разоблачения Троцкого, перепечатываемые прессой других стран. 21 августа газета правящей рабочей партии «Арбайдерблатен» поместила на первой странице интервью с Троцким под заголовком «Троцкий заявляет, что московские обвинения вымышлены и сфабрикованы». Однако очень скоро развернутая Троцким кампания оказалась заблокированной норвежскими властями. Причиной этого послужила официальная нота советского правительства, обращенная к правительству Норвегии и требовавшая лишить Троцкого политического убежища, поскольку он «уличен» в террористических преступлениях. В противном случае, указывалось в ноте, дружественные отношения между СССР и Норвегией будут подорваны. Конкретизируя эту угрозу, советский посол Якубович заявил о возможности прекращения Советским Союзом импорта норвежской сельди. В этой связи рыбопромышленные и судоходные компании стали требовать от правительства «урегулировать вопрос с Троцким», чтобы не допустить роста безработицы в стране.
Опасаясь поражения на предстоящих выборах из-за пребывания в стране Троцкого, лидеры правящей партии склонялись к его высылке. Однако ни одно другое правительство не соглашалось впустить Троцкого в свою страну. Тогда стал осуществляться план интернирования Троцкого. 26 августа начальник норвежской полиции предложил ему подписать заявление о согласии на новые условия пребывания в стране, включающие прекращение выступлений со статьями и интервью на политические темы и разрешение полиции просматривать всю его корреспонденцию. После того как Троцкий категорически отверг эти условия, было решено навязать их ему силой. Поскольку норвежская конституция не допускала таких ограничений без решения суда, министр юстиции Трюгве Ли (будущий генеральный секретарь ООН) добился от норвежского короля принятия специального указа, наделявшего министерство юстиции чрезвычайными полномочиями для данного «конкретного и исключительного случая». На основе этого указа Ли запретил посещение Троцкого журналистами, установил надзор полиции за его почтой, выключил в его квартире телефон, выслал из страны его секретаря и лишил его возможности общения даже с Кнудсеном.
2 сентября Троцкий был перевезен в более отдаленную деревню, где около четырех месяцев содержался под домашним арестом и надзором тринадцати полицейских. Официальным мотивом интернирования была объявлена рукопись статьи Троцкого о революционных событиях во Франции, похищенная фашистами и представленная ими властям в качестве доказательства его вмешательства во внутренние дела других государств. Таким образом, «рабочее» правительство, еще недавно гордившееся предоставлением Троцкому политического убежища и называвшее его «великим рабочим вождем», выступило в качестве пособника Сталина и собственных фашистов, учинивших бандитский налет.
12 сентября в советской печати было опубликовано сообщение: «Обмен заявлениями между советским и норвежским правительствами». В нем указывалось, что в ответ на представление, сделанное правительству Норвегии полпредом СССР, норвежский министр юстиции заявил: «На основании собственных заявлений Троцкого, разных газетных статей и других материалов Центральный паспортный стол установил, что он нарушил условия пребывания в стране, поставленные ему правительством. Норвежское правительство поэтому постановило выработать более точные условия пребывания в стране… 28 августа… после полудня он был совершенно изолирован от внешнего мира и взят под полицейский надзор»… Г-н Ли заявил, что «норвежское правительство поставило Троцкого (и его жену) под такой контроль, что нужно считать исключенным, что он в будущем сможет предпринять какое-либо действие, которое может повредить и угрожать интересам СССР».
Далее в сообщении говорилось: «В связи с тем, что упомянутые меры не могут считаться действительным лишением права убежища, товарищ Якубович заявил норвежскому министру иностранных дел, что… советское правительство, к сожалению, не находит возможным признать это заявление удовлетворительным и отвечающим дружественным отношениям между СССР и Норвегией и что, по мнению советского правительства, своим ответом норвежское правительство взяло на себя всю ответственность за эффективность принятых им мер и за последствия дальнейшего пребывания Троцкого в Норвегии»[42]42
Правда. 1936. 12 сентября.
[Закрыть].
Уже сам факт интернирования Троцкого его «друзьями», норвежскими социалистами, был воспринят многими людьми на Западе как подтверждение обоснованности обвинений в его адрес. Пользуясь тем, что Троцкий был лишен возможности отвечать на клевету, советская и коминтерновская печать непрерывно подбрасывала мировому общественному мнению новые провокационные сообщения о стремлении Троцкого добиться разрушения Народного фронта во Франции, победы Франко в Испании и обеспечения победы Гитлера в будущей войне против СССР и его союзников. В разгар этой травли Вышинский выступил со статьей, в которой утверждалось: «Троцкий, правда, грозит опровергнуть эти обвинения, но с опровержениями он выступать, как видно, не торопится, хотя со дня окончания процесса прошло достаточно времени, чтобы можно было собраться с силами и попытаться опровергнуть хотя бы один пункт судебного приговора»[43]43
Большевик. 1936. № 18. С. 30.
[Закрыть].
Еще дальше пошла «Юманите», опубликовав телеграмму из Осло, где указывалось: норвежские власти открыли расследование против Троцкого, так как установили его связь с местными фашистами, которые «нанесли ему ночью дружественный визит» (так интерпретировался налет на квартиру Троцкого в его отсутствие).
Характеризуя положение, в котором Троцкий оказался после московского процесса, секретарь II Интернационала Ф. Адлер писал: «Речь идет о попытке лишить Троцкого права убежища в Норвегии и воздвигнуть против него травлю, которая отняла бы у него возможность существования на всем земном шаре»[44]44
Цит. по: Троцкий Л. Д. Преступления Сталина. С. 48.
[Закрыть].
Стремясь прорвать информационную блокаду, Троцкий возбудил дело по обвинению в диффамации против двух норвежских журналистов – сталиниста и фашиста, которые повторяли в своих статьях инсинуации советской печати. Норвежский суд принял дело к рассмотрению. Тогда Трюгве Ли добился издания нового исключительного декрета, предоставлявшего министру юстиции право запрещать «интернированному иностранцу» ведение каких-либо судебных процессов. На основе этого декрета Ли воспрепятствовал попыткам Троцкого привлечь к суду клеветников и в других странах. «Министр юстиции, – вспоминала Н. И. Седова, жена Троцкого, – сообщил Троцкому, что он не должен возбуждать судебные иски где бы то ни было, пока он остается в Норвегии. Это означало, что он не имеет вообще никаких прав. Мы начали опасаться, что, несмотря на то что мы были лишены советского гражданства, норвежское правительство может выдать нас ГПУ»[45]45
Sedova N. I. & Serge V. The Life and Death of Leon Trotsky. P. 209.
[Закрыть].
В ожидании новых провокаций Троцкий успел переслать своему сыну Льву Седову распоряжение о передаче своего архива в Парижский филиал Голландского института социальной истории, дабы избежать его похищения агентами НКВД. Директором этого филиала был эмигрант-меньшевик Николаевский, в честности которого Троцкий не сомневался. Ближайшие сотрудники Седова – Зборовский и Лола Эстрин – перевезли первую часть архива в помещение института. Спустя несколько дней после этого на институт был совершен налет, в ходе которого было похищено 85 килограммов документов; все остальное, включая находившиеся в помещении деньги, осталось нетронутым. Рассказывая об этом преступлении, парижская эмигрантская газета «Последние новости» сообщала: французские «полицейские инспектора заявили, что техника всей операции… до этого дня была абсолютно неизвестна во Франции. Только иностранные “профессионалы”, снабженные специальными аппаратами, могли произвести такую работу»[46]46
Последние новости. 1936. 10 ноября.
[Закрыть].
В середине 50-х годов Зборовский, находившийся тогда в США, был разоблачен как агент НКВД и был вынужден дать показания американским властям. В 1955 году Николаевский писал Суварину по поводу этого расследования: «Слышали о провокации “Этьена” (кличка Зборовского. – В. Р.), секретаря покойного Седова? Это он… привез тогда так называемый “Архив Троцкого” в институт на Рю Мишлэ и сам же сообщил по начальству для кражи. Теперь признал, хотя утверждает, что к похищению прямого отношения не имел. Рассказывал, что были разочарованы: оказались одни газеты [троцкистских групп] со всех концов мира»[47]47
Цит. по: Лев Троцкий. Дневники и письма. М., С. 252.
[Закрыть].
На слушаниях сенатской подкомиссии по вопросам национальной безопасности Лола Эстрин (сменившая после второго брака фамилию на Даллин) показала: в 1955 году Зборовский рассказал ей о своей беседе с резидентом НКВД после похищения архива. В ней Зборовский выразил беспокойство по поводу возможности своего разоблачения, поскольку налет был совершен спустя всего несколько дней после передачи архива в институт, о чем, кроме него, знали только Седов, Николаевский и Эстрин, которые никак не могли быть заподозрены как осведомители НКВД. В ответ на это резидент ответил, что налет был совершен в ночь на 7 ноября, потому что парижская резидентура «хотела сделать подарок Сталину к годовщине Октябрьской революции»[48]48
Scope of Soviet Activity in the United States // Hearing before Subcommittee to investigate the Administration of the Internal Security Act. March 6, 1956. Washington. P. 137.
[Закрыть].
Размышляя над возможностью дальнейших провокаций сталинистов, Троцкий обратил внимание на формулировку, содержавшуюся в приговоре московского суда: «Троцкий Лев Давидович и его сын Седов Лев Львович, изобличенные… в непосредственной подготовке и личном руководстве организацией в СССР террористических актов… в случае их обнаружения на территории Союза ССР подлежат немедленному аресту и преданию суду Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР»[49]49
Правда. 1936. 24 августа.
[Закрыть]. В этой связи Троцкий ставил резонный вопрос: «При помощи какой техники Сталин надеется обнаружить меня и моего сына на территории СССР?»[50]50
Троцкий Л. Д. Преступления Сталина. С. 119.
[Закрыть] Он считал, что эта формулировка свидетельствует не только о намерении Сталина добиться его выдачи норвежскими властями, но и о планах похищения его и Седова.
Похитить Троцкого в Норвегии было практически невозможно. Иная ситуация существовала во Франции, где НКВД обладал широко разветвленной агентурой. Как показал в 1956 году на слушаниях сенатской подкомиссии Зборовский, ему было поручено доставить Седова в определенное место, где последнего должны были похитить, чтобы затем насильственно переправить в Советский Союз. Провал этого плана Зборовский объяснял тем, что он саботировал приказ, поскольку он «противоречил его убеждениям»[51]51
Scope of Soviet Activity in the United States // Hearing before Subcommittee to investigate the Administration of the Internal Security Act. February 29, 1956. Washington, 1956. P. 89.
[Закрыть].
Вплоть до конца 1936 года норвежские власти продолжали задерживать письма, которые Троцкий посылал своему сыну, адвокату, друзьям. До адресатов Троцкого доходили лишь некоторые нелегально переправленные записки, написанные химическими чернилами.
В октябрьском номере «Бюллетеня оппозиции» была помещена краткая записка Троцкого: «Простите, что я не могу прислать вам обещанную к будущему номеру “Бюллетеня оппозиции” статью о процессе… но вы сами скажете, я в этом уверен, все необходимое об этой гнусной амальгаме»[52]52
Бюллетень оппозиции. 1936. № 52–53. С. 2.
[Закрыть].
В том же номере журнала была помещена статья Л. Седова «Московский процесс – процесс над Октябрем», вскоре изданная отдельной брошюрой под названием «Красная книга о московском процессе».
Антисталинский блок
В главе «Красной книги» под названием «Что же было на самом деле?» Седов сообщал о попытке оппозиционных группировок сформировать в 1932 году антисталинский блок. В этой связи он описывал обстановку в стране, сложившуюся к тому времени: «Административное уничтожение классов в деревне и принудительная “сплошная” коллективизация в корне подорвали сельское хозяйство. Диспропорции в советском хозяйстве приняли невиданные размеры: между промышленностью и сельским хозяйством, внутри промышленности; катастрофическое состояние качества, отсутствие потребительских товаров, инфляция, полная разруха транспорта. Материальное положение масс все ухудшалось, недоедание перешло в настоящий голод. Миллионам новых рабочих не хватало жилищ, они обретались в бараках, часто без света, в холоде, в грязи. По стране прошла эпидемия сыпного тифа, какой не было со времен гражданской войны. Всеобщая усталость и недовольство начали прорываться наружу. Рабочие начали все чаще прибегать к забастовкам; в Иваново-Вознесенске были крупные рабочие волнения… На Кавказе и на Кубани шла настоящая малая гражданская война. Все усиливающиеся в партии растерянность, недовольство и недоверие к руководству перекинулись и на аппарат. Разговоры о том, что Сталин ведет страну к гибели, можно было услышать повсюду: среди старых большевиков, среди рабочих, среди молодых комсомольцев»[53]53
Бюллетень оппозиции. 1936. № 52–53. С. 24.
[Закрыть].
В этих условиях, продолжал Седов, произошло известное оживление ранее капитулировавших групп троцкистской оппозиции, а также групп зиновьевцев, правых и др. «Вероятно, люди из разных групп и кружков искали личного сближения, связей друг с другом. Наиболее смелые, может быть, поговаривали о том, что хорошо бы создать “блок”».
Заявляя, что несломленные троцкисты не блокировались ни с одной из этих групп, Седов добавлял, что их «политически непримиримое отношение к капитулянтству не исключало отдельных личных встреч или обмена информацией – но не больше того»[54]54
Бюллетень оппозиции. 1936. № 52–53. С. 25.
[Закрыть].
Касаясь показаний на процессе Смирнова и Гольцмана, Седов писал, что между ним, Седовым и Смирновым в июле 1931 года действительно произошла беседа во время их случайной встречи в берлинском универсальном магазине. При встрече Смирнов заявил, что «[…] нынешние условия в СССР не позволяют вести никакой оппозиционной работы и что во всяком случае надо ждать изменения этих условий… В политических вопросах собеседники установили известную близость взглядов». В конце беседы была достигнута договоренность о том, что, «если представится возможность, И. Н. Смирнов пришлет информацию об экономическом и политическом положении в СССР, с тем чтобы помочь здесь, за границей, правильнее ориентироваться в русских вопросах».
После этой встречи от Смирнова, как рассказывал Седов, долгое время не поступало никаких вестей. Лишь осенью 1932 года прибывший в Берлин по служебным делам Гольцман передал Седову статью Смирнова об экономическом положении в СССР. Эта статья была напечатана под псевдонимом в ноябрьском номере «Бюллетеня оппозиции» за 1932 год. В том же номере была опубликована анонимная корреспонденция из Москвы, составленная редакцией «Бюллетеня» на основе рассказов Гольцмана о политической ситуации в СССР.
В свою очередь Седов сообщил Гольцману (для передачи Смирнову) о взглядах Троцкого на события, происходившие в Советском Союзе. «Эти два факта, – подчеркивал Седов, – т. е. то, что свидания Смирнова и Гольцмана с Седовым действительно имели место, – единственные крупицы правды в море лжи Московского процесса»[55]55
Бюллетень оппозиции. 1936. № 52–53. С. 37–38.
[Закрыть].
Эти же факты Троцкий и Седов сообщили в 1937 году Международной комиссии, созданной для расследования обвинений московских процессов.
Изучение документов, находящихся в зарубежных архивах, показало, что Седов сообщил не обо всех известных ему фактах, которые на процессе шестнадцати были перемешаны с лживыми версиями о террористической деятельности оппозиционеров, их связях с гестапо и т. д.
Американский историк А. Гетти и французский историк П. Бруэ, работая над той частью архива Троцкого, которая была открыта в 1980 году, независимо друг от друга обнаружили документы, свидетельствовавшие о том, что Троцкий и Седов вступили в контакт с участниками формирующегося антисталинского блока[56]56
J. Arch Getty. Origin of the Great Purge. The Soviet Communist Past Reconsidered. 1933–1938. Cambridge University Press, 1985; Broue P. Trotsky. A bloc des opposition de 1932. Cahiers Leon Trotsky. Paris. № 5. 1980.
[Закрыть]. Так, в докладе интернациональному секретариату левой оппозиции, написанном в 1934 году, Седов указывал, что члены смирновской группы, порвавшие в 1929 году с левой оппозицией, спустя три года вновь вернулись в нее и повели переговоры с деятелями других бывших оппозиционных группировок о создании антисталинского блока[57]57
Broue P. Party Opposition to Stalin (1930–1932) and the First Moscow Trial // Essays on Revolutionary Culture and Stalinism. Slavica Publishers, 1985. P. 166.
[Закрыть].
В письме от 1 ноября 1932 года Седов сообщил Троцкому, что группа Смирнова вступила в блок с зиновьевцами и группой Стэна – Ломинадзе. В ходе переговоров о блоке, проходивших незадолго до высылки Зиновьева и Каменева из Москвы (в связи с «рютинским делом»), последние признали самой серьезной политической ошибкой в своей жизни отречение от левой оппозиции в 1927 году. Седов писал также, что начались аресты смирновской группы и что сам Смирнов, уведомленный о ходе следствия от сочувствовавшего оппозиции сотрудника ГПУ, «за несколько дней до ареста говорил нашему информатору: я жду ареста со дня на день». В заключении письма Седов сообщал: «провал “бывших” (капитулянтов. – В. Р.) – большой удар, но заводские связи сохранились»[58]58
Архив Троцкого. № 4782.
[Закрыть].
В ответном письме Седову Троцкий указывал, что считает возможным сотрудничество с блоком, которое на первых порах может принять форму взаимного обмена информацией. Он предложил, чтобы «союзники» присылали корреспонденции для «Бюллетеня оппозиции», которые редакция будет публиковать, оставляя за собой право комментировать эти материалы. Далее Троцкий просил Седова ответить на следующие вопросы: каково мнение «союзников» о проекте оппозиционной платформы, недавно опубликованном в «Бюллетене»; какова позиция «ультралевых» групп (децисты, рабочая оппозиция); каково содержание декларации восемнадцати (под таким заголовком в меньшевистском журнале «Социалистический вестник» был опубликован «Манифест» рютинской группы)[59]59
Broue P. Party Opposition to Stalin … P. 101.
[Закрыть].
На основе изучения архивных документов П. Бруэ пришел к выводу о том, что на процессе шестнадцати были использованы некоторые факты, имевшие место в действительности. «Если мы очистим отчет о московском процессе от всех упоминаний о терроризме, – пишет он, – то мы обнаружим реальную эволюцию политиков в изменяющейся и драматической ситуации»[60]60
Broue P. Party Opposition to Stalin … P. 105.
[Закрыть]. Французский историк считает реальными следующие факты, названные на процессе. Сафаров после своего возвращения из ссылки предложил товарищам по оппозиции вернуться к обсуждению путей борьбы со Сталиным (показание Каменева); в 1931–1932 годах Зиновьев вступил в оппозиционные контакты со Смирновым, Сокольниковым, лидерами бывшей «рабочей оппозиции» Шляпниковым и Медведевым и членами группы Стэна – Ломинадзе (показание Зиновьева); в этот период Зиновьев и Каменев считали возможным и необходимым «убрать Сталина» (т. е. лишить его поста генсека), а также установить связь с Троцким (показания Зиновьева и Каменева); во время встречи на даче Зиновьева в 1932 году деятели бывшей «ленинградской оппозиции» пришли к выводу о необходимости восстановить блок с троцкистами, разрушенный ими пятью годами ранее (показание Рейнгольда). Они делегировали Евдокимова на встречу со «смирновцами», которая произошла на одном из московских вокзалов, в служебном вагоне Мрачковского, работавшего тогда начальником строительства БАМа. Там Смирнов сообщил представителям других оппозиционных групп о своих встречах с Седовым.
Антисталинский блок окончательно сложился в июне 1932 года. Спустя несколько месяцев Гольцман передал Седову информацию о блоке, а затем привез в Москву ответ Троцкого о согласии сотрудничать с блоком.
В отношениях Троцкого и Седова с их единомышленниками в СССР была отлично отлажена конспирация. Хотя ГПУ вело тщательную слежку за ними, оно не смогло обнаружить никаких встреч, переписки и иных форм их связи с советскими оппозиционерами. Далеко не все оппозиционные контакты были прослежены и внутри Советского Союза. Хотя в конце 1932 – начале 1933 года была осуществлена серия арестов участников нелегальных оппозиционных групп, ни один из арестованных не упомянул о переговорах по поводу создания блока. Поэтому некоторые участники этих переговоров (Ломинадзе, Шацкин, Гольцман и др.) до 1935–1936 годов оставались на свободе. Лишь после новой волны арестов, развернувшихся вслед за убийством Кирова, после допросов и передопросов десятков оппозиционеров Сталин получил информацию о блоке 1932 года, послужившую одним из главных импульсов для организации великой чистки. Не исключено, что эта информация могла быть получена и от Зборовского, внедренного в 1935 году в ближайшее окружение Седова и пользовавшегося его полным доверием.
На февральско-мартовском пленуме ЦК Ежов говорил, что в секретно-политическом отделе ОГПУ в 1931–1932 годах имелись агентурные материалы о существовании «троцкистского центра во главе со Смирновым», налаживании последним связи с Троцким и Седовым и создании блока «троцкистов и зиновьевцев, правых и леваков». На основе этих материалов Смирнов и его группа, состоявшая из 87 человек, были в 1933 году арестованы. Однако следствие по их делу «было проведено так, что эти агентурные материалы не были использованы»[61]61
Вопросы истории. 1994. № 10. С. 22–23.
[Закрыть].
Основная часть участников блока была расстреляна в 1936–1937 годах. По-видимому, только двое из них – Сафаров и Константинов – дожили до начала 40-х годов, когда они были уничтожены в ходе очередной акции по ликвидации всех бывших активных оппозиционеров, еще остававшихся в лагерях.
В гарвардском архиве мною найден ряд новых документов, свидетельствующих, что Троцкий и Седов вступили в контакт с участниками формирующегося антисталинского блока. В 1936 году Седов писал Виктору Сержу относительно обнаружения НКВД зарубежных связей «троцкистов»: «Мне лично думается, что основа провокаций лежит в России, а не у нас. О русских товарищах, которых я видаю за границей, никто, кроме меня и Л. Д., никогда ничего не знает. Ряд известных мне провалов произошел много месяцев спустя, без всякой зависимости с заграничными встречами… Для меня стоит вне сомнений, что обвинение в заграничной связи было выдвинуто на основании данных, собранных в Москве, а не на основании данных, полученных из-за границы»[62]62
Архив Троцкого. № 13224.
[Закрыть].
Вскоре Седов отправил с нарочным письмо Троцкому. Опасением того, что оно может быть каким-то образом перехвачено, объясняются некоторые особенности этого письма (обращение к адресату на «вы» и т. д.). В нем Седов напоминал, что в конце 1932 года Колокольцев (конспиративная кличка И. Н. Смирнова. – В. Р.) делегировал Орлова (Гольцмана. – В. Р.), который привез в Берлин письмо и экономическую статью, опубликованную в «Бюллетене». Тогда же «Орлов сообщил, что Колокольцев ждет ареста со дня на день, ибо около него был обнаружен провокатор». «Из сказанного им (Орловым – на процессе. – В. Р) до сих пор, – добавлял Седов, – обо всем этом нет ничего. Он называет другой город и другое лицо, якобы виденное им (Копенгаген и Троцкого. – В. Р.)». Напомнив, что И. Н. Смирнов был арестован в конце 1932 года и приговорен к 10 годам изолятора «за связь с заграницей», Седов писал: «Поскольку он сам считает нужным не скрывать (на процессе. – В. Р.) ничего, больше того, рассказывать совершеннейшие небылицы, думается, что мне самому надо точно рассказать, как было на самом деле дело. Придерживаясь этого принципа вообще, поскольку этим никому нельзя навредить».
В том же письме Седов просил Троцкого ответить, «не делались ли какие-либо провокаторские попытки повидать вас во время вашей поездки несколько лет тому назад, когда вы читали лекции. Насколько мне известно, даже попыток таких не было»[63]63
Архив Троцкого. № 4858.
[Закрыть].
Троцкий и Седов считали суд над Смирновым («процесс шестнадцати») скорее провокацией, сложной амальгамой (т. е. злонамеренным переплетением правды с лживыми версиями), чем простой фальсификацией.
Создание организаторами процесса амальгамы, состоявшей, условно говоря, из 90 процентов лжи и 10 процентов правды, побудило Троцкого и Седова отрицать некоторые известные им факты. Например, на процессе говорилось о том, что «инструкцию» Троцкого Смирнову передал старый большевик Ю. П. Гавен. Имя Гавена фигурировало в показаниях Смирнова, Мрачковского, Сафоновой и было несколько раз упомянуто в обвинительной речи Вышинского. Между тем Гавен не появился на процессе даже в качестве свидетеля, а его дело было «выделено в особое производство». В приговоре суда имя Гавена не называлось, а передатчиком «инструкции» Троцкого был объявлен Гольцман. Из всего этого Троцкий и Седов сделали вывод, что Гавена не удалось сломить и на следствии он отказался признать предъявленные ему обвинения. В письме Троцкому Седов подчеркивал, что «известный вам также Сорокин (конспиративная кличка Гавена. – В. Р) не включен в дело. Единственное объяснение этому, мне кажется, то, что он держался крепко, ни на какие гнусности не пошел и поэтому оказался вне дела». Там же Седов писал о необходимости «обойти молчанием только те дела, кои могут повредить тем или иным людям»[64]64
Архив Троцкого. № 4858.
[Закрыть]. Исходя из этого принципа, Троцкий и Седов отрицали свои контакты с Гавеном, который выступал одним из посредников между Троцким и антисталинским блоком. Подобные факты убеждают в том, что Троцкий и Седов решили отрицать все то, о чем не было доподлинно известно сталинским инквизиторам.
Это тотальное отрицание было продиктовано необходимостью защиты старых большевиков. «Признать существование “троцкистско-зиновьевского блока”, облыжно обвиненного на процессе в терроризме, – пишет П. Бруэ, – означало бы выдачу Троцким и Седовым своих друзей и союзников… Троцкий и Седов боролись за свою жизнь и честь, за жизнь и честь своих товарищей по оружию и не были склонны выдавать их»[65]65
Broue P. Party Opposition to Stalin … P. 107–108.
[Закрыть].
П. Бруэ считает, что наступило время для нового расследования, которое позволит определить, какие аспекты действительной борьбы старых большевиков против Сталина и сталинизма нашли отражение на процессах 1936–1938 годов, будучи амальгамированными с вымышленными обвинениями. Он подчеркивает, что данные об организации блока коммунистической оппозиции разрушают легенду об отсутствии всякого сопротивления сталинизму в большевистской среде. Создание этого блока отражало стремление лучших сил партии к объединению для вывода страны из острейшего хозяйственно-политического кризиса, к которому привела авантюристическая политика сталинской клики.
Как справедливо указывает Бруэ, версию об абсолютной произвольности сталинских репрессий разделяют те, кто отказывается признать перерождение политического режима, установленного Октябрьской революцией, и утверждает, что этот режим с самого начала ставил целью обеспечение абсолютной «монолитности» партии, исключающей всякую возможность критики, дискуссий и оппозиций. Фальсификаторы этого типа стремятся убедить общественное мнение в том, что вся советская история подчинялась строгой и фатальной предопределенности и что сталинизм явился закономерным продолжением ленинизма. «Фактически исходя из того, что научные подходы к истории неприменимы при изучении эволюции советского общества, они объясняют московские процессы не политическим кризисом сталинского режима, а сущностью того, что они называют “коммунизмом”»[66]66
Broue P. Party Opposition to Stalin … P. 110.
[Закрыть].
В действительности московские процессы были не беспричинным хладнокровным преступлением, а контрударом Сталина в острейшем политическом противоборстве.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?