Читать книгу "Личный дневник Оливии Уилсон. Осмелишься заглянуть?"

Правда, однажды ей посчастливилось пообщаться на Тиндере с мужчиной в летах, таким же толстотелым, как она (как же его звали?), но тот сразу её предупредил, что встречи для него возможны только до шести часов вечера в будние дни, так как в другое время он – муж другой женщины, которая любит его вот уже тридцать лет… Домой она возвращалась, не оборачиваясь, горя от возмущения, а на глазах, точно звезды в ночи, сияли слезинки.

Берта в течение года посещала доктора Рассела, который лечил её антидепрессантами. От них было мало проку; она оставалась глубоко подавленной, каждый вечер билась в истерике, хотела умереть, спала плохо и всегда просыпалась в половине пятого утра с повышенным давлением и ужасной мигренью, тисками сжимавшей левое полушарие. Не находя себе занятия, она слонялась по дому, а по воскресеньям, в свой выходной, никогда не одевалась и весь день проводила у телевизора за любимыми кулинарными шоу типа «Быстрая еда от Сьюзи Кей», уплетая пиццу и оставляя следы томата на ночной рубашке.

– Сколько вы съели? – спросил её Джозеф.

– Много. Впрочем, как обычно, – она наивно пожала плечами. – Не судите меня строго, доктор Уилсон. Я не смогла удержаться. А кстати, вы знали, что пицца гораздо вкуснее, когда она холодная?

– Нет, не знал, мисс Харрис.

– Нет? Как жаль! – на её лице застыло какое-то инфантильное, совсем неподдельное удивление. – Почему?

– По причине того, что я не люблю пиццу.

– О боже! Как скучно! Вы шутите, да? – отреагировала она, обиженно надув губы. – А как насчёт итальянской пасты? Обожаю спагетти с беконом и сыром, вернее, с четырьмя сортами сыра и сливочным маслом. И сладости: конфеты, шоколадно-мятное мороженое и выпечку – любую, даже недорогую. Всегда покупаю её впрок прямо за углом дома.

Он покосился на неё, признавая, что этот случай оказался на деле сложнее, чем поначалу представлялось:

– Но вам известно, что употребление такой пищи гарантированно приводит к закупорке сосудов холестериновыми бляшками и провоцирует болезни сердца. Разве не так, мисс Харрис? Вам следует поработать над собой: найти поваренную книгу, в которой есть рецепты низкокалорийных блюд… И не забывать о соблюдении веса порций.

– Когда у меня такая жуткая депрессия, – вздохнув, пояснила она, пытаясь найти оправдание своему поведению и с отвращением скривив губы, отчего уголки её рта поползли вниз и выражение лица стало таким презрительным, что Джозефу показалось, она выругалась. – Вкусная еда и вино – это единственное, что более или менее сносно поддерживает моё шаткое равновесие и не даёт пасть духом. Как говорила моя покойная матушка: «Попробуй утешиться вкусненьким, Берта. Ешь и почувствуй сладость жизни, пусть она перебьёт её горечь. Ты слишком хороша для большинства мужчин, но истинная любовь когда-нибудь обязательно найдет тебя, это я знаю точно!»

Берта сглотнула и выкатила глаза, но не от безысходности, а потому, что у неё в ту секунду началось усиленное слюноотделение.

– Мужчинам повезло, – с сожалением чмокали её губы, – они спокойно носят на себе любое количество фунтов, и ничего! Их за это никто не осуждает. Наоборот, считают крепкими, брутальными…

К Джозефу она впервые пришла чуть больше месяца назад, когда безрезультатно перепробовала все мыслимые и немыслимые сверхмодные диеты, гарантирующие похудение на десять фунтов за две недели, и членство в клубах анонимных обжор, но по-прежнему не влезала в большинство своих платьев. Пришла с твёрдой уверенностью, что, как она сказала, хвалёный доктор, прочитав терзающие её душу мысли, вправит ей мозги и спасёт её. Святая простота! Откуда ей знать, что отличие психологии от медицины в том, что здесь никого нельзя спасти, за мгновение поставив точный диагноз и подобрав удачное лекарство. Психология как наука находится на той стадии развития, когда никто ничего не знает точно: что движет личностью, что нарушает её развитие и как это исправить – ответы на эти вопросы имеют статус гипотез и теорий, которые ещё не раз будут уточнены или опровергнуты. Увы, всё это так.

Но что же ему, Уилсону, делать с Бертой? С самой первой встречи он понял, что ему потребуются невероятные усилия, чтобы начать с ней работать. Проблема заключалась в том, что он не мог заставить себя смотреть ей в лицо, настолько оно заплыло жиром. Ему были неприятны её глупое хихиканье, в которое она всеми силами пыталась вовлечь и его, и неуместные комментарии в его адрес. Он втайне надеялся, что её недостатки будут каким-то образом компенсированы её личностными особенностями – жизнерадостностью или острым умом, которые он находил в других полных женщинах. Но нет, чем лучше он узнавал её, тем более скучной и примитивной она оказывалась. Он смотрел на часы каждые пять минут, мечтая лишь об одном: побыстрее завершить этот сеанс с самой утомительной пациенткой, какую он когда-либо встречал в своей долгой практике…

– Н-да, коллега, – раздался встревоженный голос со стены. – Дело дрянь! Эта ваша Берта Харрис – случай совершенно запущенный, вызывающий у меня неуверенность, то есть склонность сомневаться в некоторых собственных выводах. Что движет ею в аномальном влечении к еде? Дело в том, Уилсон, что в основе любого мотива поведения человека лежат главным образом подавленные сексуальные желания. Нетрудно догадаться, почему доктор Рассел назначил ей медикаменты. Он глуп и некомпетентен! Но с моей помощью вы добьётесь успеха, коллега! Правда, эту тучную фрау – ваш неподъёмный крест – вам придётся тащить на плечах не менее полугода… Кстати, она случайно не расплющила ваше кресло? Я слышал отчётливый хряск. Вы проверяли? Что? Мне послышалось или вы что-то сказали? Нет? Ну ладно, как хотите. Однако, поспешу вас заверить, что не брошу вас на полпути к Голгофе, ведь необходимость в супервизорской помощи ещё никто не отменял: она чрезвычайно полезна, чтобы избежать субъективности и добиться более качественных изменений. Так вот, будь я на вашем месте, мой подход состоял бы в устранении проблемы посредством гипноза. Наша цель – помочь ей вспомнить забытую психическую травму, знаменующую собой появление описанных признаков заболевания. Если удастся обнаружить первоначальный источник – возможно, он таится в её детстве – они исчезнут… И позвольте спросить, Уилсон, какого чёрта вы, исследователь фантазий, страхов и снов, пренебрегаете кушеткой? Вам надлежит вызвать у пациентки релаксацию, а она лучше всего достигается в лежачей позиции. Не упрямьтесь, предложите толстухе соблюсти сей важный церемониал, пригласите её к расстройству и дезориентации собственного «я»… Ведь она явно что-то скрывает. Но, нам с вами, дружище, обладающим зрением и слухом, ясно, что ни один смертный не способен хранить секреты. Пусть на губах её печать молчания, нервно пляшущие пальцы красноречивее слов: тайну предательски выдаст её тело… Вы ведь слышали, как она говорила о своей матери? И ничего об отце! Поэтому не следует исключать и возможное присутствие в этом деле эдипова комплекса…

– Вам известно, профессор, я предпочитаю работать «vis-à-vis», пациенты всегда садятся напротив… Мне важно видеть их глаза…

– Что ни говорите, коллега Уилсон, но кушетку, изготовленную по всем правилам, вы всё-таки поставили. И хорошо сделали! Должна же хоть чем-то эта благочестивая келья смахивать на кабинет психоаналитика, верно?

Вскоре, через несколько минут после ухода Берты, в дверях показалась супружеская пара Тайлеров, стоявшая на грани развода. Его звали Крис, её Фрида. Ему сорок семь, он служащий «Бэнк оф Америка», ей – сорок шесть, домохозяйка. Впервые они заглянули к доктору Уилсону не более двух месяцев назад по совету ближайшей подруги Фриды – Джуди. Несмотря на обвинения в том, что Джуди лишает их возможности поскорее прекратить этот балаган, разбежаться, навсегда позабыть друг о друге, и начать новую жизнь, та продолжала настаивать, что супругам некуда спешить, и, до того, как они приступят к юридическим формальностям, связанным с разводом, «было бы замечательно хотя бы разок сходить к знаменитому доктору».

Джозеф хорошо помнил, как сперва ему позвонила Джуди, спросив, найдётся ли у него время для семейной пары. Он ответил, что больше занимается психоанализом, нежели вопросами семьи и брака. Голос звонившей, как он понял, принадлежал особе крайне настойчивой. Такие, если уж напали на нужный след, никогда так просто не отказываются от преследования. И он решил согласиться, предварительно поинтересовавшись у женщины, чего конкретно желает та семья? Хотят ли они сохранить свой брак? Или мирно, без драк и скандалов, разойтись? Потому что в обоих случаях супругам может потребоваться помощь специалиста.

«Нет-нет, доктор», – тараторил голос на том конце провода, – «ваша задача – отремонтировать брак, привести их отношения в рабочее состояние, скажем так, перезапустить механизм, реанимировать его, короче, вернуть к полноценной жизни. Вы ведь поможете, да?»

Интересно, кто ей сказал, что любые отношения можно и нужно спасти, пронеслось в голове у Джозефа в тот момент. К тому же, многие супруги обращаются за помощью слишком поздно – хотят прибегнуть к терапии тогда, когда отношения между ними уже изжили себя, чувства испарились, и уцелел один долг. Но долг не может сделать людей счастливыми, скорее наоборот.

Познакомившись с супругами лично, Уилсон понял, что оба давно созрели для разрыва, пребывая в уверенности, что не оправдали надежд друг друга, и в результате их отношения не просто зашли в тупик – они обносились, обветшали и достигли такого дна, что никакая, даже самая искусная латка их уже не восстановит.

Фрида дружила с Джуди ещё со школьной скамьи, а потом та стала главной подружкой невесты на их пышной свадьбе с Крисом. И вот теперь, будучи свидетельницей того, как на её глазах распадается семейная пара, которая когда-то, в её присутствии, давала клятву перед богом и людьми «любить и почитать друг друга в горе и в радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит их», рачительная Джуди лезла из кожи вон, чтобы любой ценой помешать этому случиться, будто от этого могла пострадать её деловая репутация. Она никогда не тратила времени зря, была человеком действия, и потому надеялась, что с помощью известного доктора дорогие ей люди сумеют исправить все косяки прошлого, забыть вред, который причинили друг другу, и, по канонам мироздания, вновь сплестись в жарких объятиях. Джуди, надо сказать, испокон веков отличалась завидным упорством, а сейчас превзошла саму себя: она была так воинственно настырна, что Фрида и Крис, сердито переглянувшись, поняли, что придётся отступить – ведь эту битву им точно не выиграть! – и, так уж и быть, решили сходить на эту «ни к чему их не обязывающую психологическую консультацию» хотя бы ради уважения к Джуди.

Чаще они приходили к Джозефу по очереди, где изливали душу и жаловались на судьбу. Но, бывало, он приглашал на сеанс сразу обоих. В таких случаях он заранее ставил впритык друг к другу два кресла и наблюдал, не захочет ли кто-либо из супругов разъединить их. Увы, так чаще всего и случалось, причём инициатором дистанцирования мог быть как Крис, так и Фрида.

Так что же произошло между супругами?

Ничего нового – классическая драматургия жизни.

Фрида сетовала на нехватку нежности со стороны мужа, жаловалась, что тот уже много лет не дарит ей цветов, не целует и не держит за руку, как это было в начале их отношений. Из-за этого в ней умерли все желания. Правда, на заре брака всё было хорошо. Но медовый месяц не мог длиться вечно. Сразу после того, как они вернулись из свадебного путешествия, «муж тут же сосредоточил всё свое внимание на единственной настоящей любви – своей треклятой работе, которая волновала его и побуждала двигаться вперед, которая для него всё!»

В такие моменты Крис обычно отмалчивался в своём кресле, сжавшись в большой комок и в очередной раз выслушивая упрёки, которые ежедневно слышал в свой адрес с той самой минуты, когда он устало переступал порог дома. Тогда он вздрагивал, как от удара током: ведь никто и никогда не говорил с ним так открыто и дерзко, как это позволяла себе делать Фрида. А потом огрызался, что не может заставить себя быть нежным в то время, когда вместо спокойного и сытного ужина он натыкается на взвинченность и постоянные придирки деспотичной жены («Она всегда разговаривает со мной с металлом в голосе. Я законченный идиот, что терплю всё это! У меня одна жизнь, а не три!»)

На сей раз Фрида была облачена в хитроумно сшитый костюм, призванный скрывать пышные формы их владелицы, у которой, по её признанию, «во время третьей беременности чудовищно распухли ноги и руки, и пришлось всё время лежать в постели», а потом её «страшно разнесло после рождения ребёнка и кормления грудью». Лазурного цвета хлопковую блузку будто специально сшили, чтобы создать иллюзию стройной фигуры, а пояс тёмных брюк весьма удачно создавал намёк на отсутствующую талию. Как всегда, она была невесела, и не уставала повторять, что долгие годы нуждалась во внимании мужа, хотела, чтобы он умел слышать её, эмоционально реагировал на то, чем она делится с ним, а не бестолково кивал, делая вид, якобы сосредоточенно её слушает. «Знаете, доктор Уилсон, когда Крис ещё только ухаживал за мной, мы много гуляли и разговаривали обо всём на свете, нам было так интересно вместе. Я наивно верила, что такая заинтересованность сохранится и в браке. Не вышло! Не осталось ни капли страсти, нежности, романтики. Теперь у каждого своя жизнь. Нам больше не о чем говорить. У нас давно разные интересы. Разные вкусы. Раздельные спальни. Да-да, вы не ослышались, я так и сказала: «раздельные спальни». Когда это началось? Разумеется, я всё помню. Только закончился третий год нашей совместной жизни. Был июнь, вечер пятницы. Крис вернулся с работы к полуночи. Если совсем точно, в 23.50, – я знаю, потому что как раз посмотрела на часы. Он заявил, что был на каком-то благотворительном банкете. Меня не могло не удивить, что он абсолютно трезв, но я не стала ни о чём расспрашивать. Почти сразу он погрузился в задумчивость и долго сидел неподвижно, потупив глаза в пол – я даже предположила, что он задремал. Но он уже сладко посапывал – на диване в гостиной.

– Дорогой, пойдем в постель. Уже поздно, – позвала я.

Он что-то заворчал и, перевернувшись на живот, уткнулся лицом в подушку, не желая вставать.

– Давай, Крис. Пошли спать…

– Угу… ещё чуть-чуть, пару минут, – ответил он, опять проваливаясь в сон.

Это было что-то новое, доктор, поскольку раньше мы никогда не ложились друг без друга. Поэтому я ждала, полагая, что он вернётся ко мне. Но всё тщетно. Ещё через полчаса, погасив свет в гостиной, я сказала себе, что иногда побыть наедине с собой не так уж и плохо. Он просто устал, успокаивала я себя. Столько работы с большими числами! Готова поспорить, Билл Гейтс тоже нет-нет да и прикорнёт у себя в кабинете. И потом: спать одной в кровати – не самое худшее, что может с тобой случиться. Но, прежде чем уйти в спальню и лечь в постель, я задержалась в дверях и бросила взгляд на объятого сном Криса. Тогда я питала надежду, что это не начало конца.

А потом, доктор Уилсон, это «произведение искусства» – развалившегося на диване Криса – я созерцала с завидной регулярностью, почти каждый вечер, и, молча гася свет в ночнике на прикроватной тумбочке, спрашивала себя: «Когда успели измениться наши привычки?»

Позже это стало нормой нашей жизни… Знаете, временами я удивляюсь, каким образом мне вообще удавалось беременеть?

А Крису, знаете ли, доктор, всё как с гуся вода! Он, сукин сын, может весь вечер пускать слюни, разглядывая наглый вырез на кофточке моей подруги Джуди, но вот моё новое платье останется незамеченным, даже если я выряжусь попугаем и буду танцевать перед ним ламбаду. Крис никогда не помнит дня рождения моей матери. Да что там матери! Он постоянно забывает о дне нашей свадьбы! С ним я чувствую себя одинокой… Нет, мы особенно и не общаемся. Потому что ему нечего мне рассказать. «Не разговаривай со мной», – однажды сказала я ему. – «У тебя это очень хорошо получается».

Когда же я всё-таки спрашиваю его о новостях, он всегда даёт тупейшие ответы («Доктор, она пристаёт с дурацкими вопросами. Что мне ей говорить? Она всё равно не поймёт, что со мной»). Вот скажите, как вообще можно притворяться его женой, если после пяти долбанных минут, проведённых с ним за ужином, на нейтральной территории, когда дети накормлены и уже разошлись по своим комнатам, и вы одни, он сидит перед тобой и чавкает, уткнувшись носом в айфон? Потому что уверен в том, что женатым людям нет никакой необходимости разговаривать. Кто-то должен нарушить эту гнетущую тишину, понимаете? По-другому невозможно. В такие минуты мне хочется лезть на стену! Хочется кричать: откуда ты такой взялся на мою голову, Крис Тайлер! Чёрт бы тебя побрал! Что я тут с тобой делаю? Чего мне не хватало? Разве моя жизнь до тебя не была полной чашей?», – она как-то странно затрясла головой и выругалась про себя.

– Известно ли вам, миссис Тайлер, что, согласно результатам опроса, в среднем в Штатах общение между супругами длится тридцать три минуты в день? – спросил Уилсон, чтобы как-то успокоить бедную женщину. – И в эти короткие тридцать три минуты входит ругань, придирки, швыряние подушками и всё прочее. Представьте, всего лишь тридцать три минуты между мужем и женой из двадцати четырех часов…

– Что? – она недоверчиво посмотрела на него с озабоченным выражением лица.

Крис сообщил Уилсону, что коли дать Фриде возможность, она будет беспрерывно говорить в течение нескольких часов со скоростью сто слов в минуту. «Это не женщина», – возмущённо сетовал он, – «а какой-то словесный фонтан, который не затыкается ни на мгновение, вываливая на меня ворох совершенно ненужной и неинтересной информации про быт и домашние дела. Я считаю такие разговоры непозволительной тратой своего времени, когда мог бы сделать что-то полезное по работе. И ещё её отвратительные визгливые нотки – о боже! – они рвут мне уши! Не могу поверить, что этот голос когда-то очаровывал с первых звуков так, что я, теряя голову, был готов ради этой женщины на всё!»

Помимо невыносимой словоохотливости жены, Крис, имеет к ней и другие претензии. Когда-то он ожидал, что она научится разделять его увлечения, например, будет ходить с ним в гольф-клуб или смотреть по телевизору баскетбол: «В жизни всё наоборот – она их ненавидит! И меня заодно, вместе с клюшками для гольфа! Брак – штука капризная. На одной страсти далеко не уедешь. Уже через считанные недели после медового месяца Фрида начала показывать когти: стала пилить за задержки на работе, за то, что у меня мало рвения к развитию наших отношений, к укреплению брака. Чёрт, в какой тлетворной книжонке она начиталась о рвении? Она упрекала меня в резкости и цинизме, да и по сей день считает, что у меня вагон грёбанных недостатков и не просто дурных, а чудовищных привычек. Например? Ну, взять хотя бы мои несчастные носки. Фрида приходит в бешенство, когда находит их, трусливо притулившихся за диваном… Чем они ей помешали? Откуда в ней убеждение, что я – это хаос, а она – упорядоченность, я – порок, она – добродетель, я – скандал, а она – гармония? А кто тогда, если не она, заковал меня в тиски, лишил возможности дышать полной грудью и чувствовать себя свободным человеком в свободной стране?»

Джозеф обратил внимание на то, что Крис помнил в мельчайших деталях, как они познакомились, будто всё произошло только вчера. Фрида только начинала сольную карьеру певицы. Она выступала на одном вечере, организованном для служащих «Бэнк оф Америка», и Крис тоже был там. Заметив на сцене стройную девушку с яркими рыжими волосами, ниспадающими на изящные плечи, он стал завороженно наблюдать за ней, за тем, как она поёт и как складно двигается в своей маленькой, блестящей юбочке. И, наряду с этим, пытался усмирить своё желание – никогда ещё оно не было столь сильным и необузданным. Встретиться с ней лично оказалось гораздо труднее, чем он ожидал. Она отказывалась отвечать на его звонки, и ему пришлось посещать её выступления, как какому-то безумному фанату. Когда Крис подарил ей пятый по счёту букет роскошных цветов, Фрида написала ему записку с просьбой прекратить преследования. Он был ошарашен и ответил, что выполнит её просьбу, если она согласится поужинать с ним всего один раз.