Текст книги "Поднимите мне веки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/podnimite-mne-veki-46408.jpg)
Автор книги: Валерий Елманов
Жанр: Попаданцы, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Да и во вторую тоже.
И в третью.
Лишь где-то на заднем плане, да и то краем глаза еле-еле виднелись края тяжелых боярских шуб и бобровая опушка высоких горлатных шапок Шуйского и Голицына, но так далеко заглядывать, кроме меня, некому, так что...
– Однако, хоть я самый ближний у царевича, ты мне доверился, – указал я на подземелье, куда Петр Федорович послушно спустился следом за мной.
– Доверился, – согласно кивнул боярин и одобрительно усмехнулся, указывая в сторону моих ребят, которые сноровисто сооружали из остатков стены нечто вроде баррикады. – Лихо они у тебя.
Действовали гвардейцы и впрямь быстро и слаженно, успев притащить сюда и остатки флигелька. Сотнику Кропоту, руководившему работами, оставалось только время от времени указывать, какой край укрепить получше и куда какое бревно вогнать.
Правда, заградительная стенка, невзирая на их старания, все равно получалась куцей – маловато материала под рукой. Одна надежда, что проход не широк, так что первую волну атакующих отбить наверняка получится, а вот вторая или третья запросто сметут два моих десятка.
– Лихо, – рассеянно подтвердил я и вновь вернулся к интересующему меня больше всего вопросу. – Так ты хочешь узнать, как было на самом деле?
– Ну-ну, – поощрил меня Басманов. – Умного человека отчего ж не послушать.
Я принялся излагать весь расклад, но Басманов слушал вполуха, а на середине вообще перебил:
– Да ни к чему твоя сказка. Сам при виде царевича уразумел, что промашку сделал. Он-то как?
Я помялся, не желая отвечать напрямую. Странно, раньше всегда плевал на приметы, а вот повертевшись в этом веке, сменил к ним отношение и сейчас уже опасался сглазить, поэтому ответил уклончиво:
– Его лечением моя травница занялась, а ты сам знаешь, какая она умелица, так что есть надежда, что выкарабкается.
– Да-а, помню я ее, – сумрачно кивнул Басманов. – Тогда иное поведай. Вот ежели государь богу душу отдаст, а на его столец Годунов усядется, так он как, мстить мне учнет али?..
– А сам-то как мыслишь? – осведомился я.
– Мыслю, что непременно учнет, – последовал твердый ответ боярина.
– Напрасно. По крайней мере, пока я стою близ него, он навряд ли так поступит.
– Ой ли? – с подозрением прищурился Басманов.
– Наш разговор ночью помнишь?
– О нем не время ныне, – отмахнулся тот.
– Нет, время, – заупрямился я. – Годунову с теми рожами править, которые я сейчас в заклад взял, куда как хуже, чем с тобой, а предавали его – ты уж прости, Петр Федорович, но я в открытую, не чинясь, говорю – не только ты один, а все кого ни возьми. Вот и получается, коль всем отомстить нельзя, надо выбрать, кого оставить.
– Мыслишь, меня изберет? – пытливо уставился на меня Басманов.
– Сам не додумается, так сыщется кому подсказать, – твердо ответил я.
– Это отчего ж ты так шибко возлюбил меня? – усомнился он.
– Не возлюбил, врать не стану, – строго поправил я. – Но добро помню и твое предупреждение, когда мы в Серпухов ехали, тоже.
– Так ты вроде расплатился... травницей своей.
Я пожал плечами и лукаво улыбнулся:
– А я стараюсь не просто долги платить, но и с резой[14]14
Р е з а – процент.
[Закрыть] их отдавать. И еще одно хорошо помню. Вроде бы и перешел ты на сторону Дмитрия под Кромами, – слово «предательство» я теперь постарался избежать, – а ведь начинал, если так разобраться, боярин Семен Никитич Годунов. Выходит, вначале твою честь порушили, обидели, а уж потом и ты в ответ... Такая причина мне куда как понятнее. Эти же, – мотнул я головой в сторону выхода, намекая на заложников и прочих из числа бояр, – подались к Дмитрию из ненависти да зависти к Годуновым, да еще из трусости, а такому оправдания не сыщешь.
– По-княжески судишь, – уважительно заметил боярин.
– Как и подобает потомку королей, – с легкой гордостью согласился я. – Вот и получается, коль кого и прощать, так тебя.
И пауза. Басманов не торопился с ответом, а мне вообще в ожидании стрельцов каждая спокойная минута бальзам на сердце.
– Складно сказываешь, – наконец отозвался мой собеседник. – Но это покамест, а как потом, когда...
– И потом так же, – перебил я. – Мне перед Федором Борисовичем свои мысли таить ни к чему, поэтому все, о чем я тебе тут только что говорил, я и ему поведал, и он со мной... согласился. Да и потом, если царские лекари не смогут помочь нашему государю, то, когда престолоблюститель будет думать и гадать, о чьих деяниях забыть, непременно подскажу твое имя. Или не веришь?
Басманов прикусил ус и после короткой паузы выдавил:
– Пожалуй, что верю.
– Вот и правильно, – одобрил я. – Опять же близ трона умных надо собирать, а не таких, как те. – И вновь кивок в сторону выхода из подземного хода, где на царском дворе по-прежнему ожидали конца наших переговоров насупленные, угрюмые бояре в запыленных одеждах, за спиной каждого из которых стоял мой спецназовец с обнаженным засапожником в руке.
– Хорошо, что напомнил, а то засиделся я с тобой, пора и честь знать, – одобрил Басманов, вставая и... направляясь на выход.
Настала моя очередь недоумевать – вроде как ни о чем еще не договорились, а он уже сворачивает переговоры.
А результат?
Однако делать нечего, и я послушно направился следом, твердо намереваясь удерживать заложников, пока мы не придем к чему-нибудь определенному.
Уже проходя мимо великолепной семерки я, не выдержав, мельком бросил взгляд в их сторону.
Что и говорить, вид они имели не ахти.
Двоим досталось больше всех, и теперь всклокоченный Мстиславский поминутно вытирал кровь из разбитого носа – изрядно мои ребята его приложили, когда валили на землю, а Шереметев – самый молодой из всех – постанывал, держась за нижнюю челюсть обеими руками.
«Интересно, мои ребята ее своротили или всего-навсего выбили зубы?» – почему-то подумалось мне.
Впрочем, остальные выглядели немногим лучше, и каждый на свой манер выражал негодование по поводу неслыханного безобразия, которое я учинил.
Василий Иванович Шуйский почему-то все время качал головой, жалобно жмуря маленькие подслеповатые глазки, а стоящий рядом его брат Дмитрий то и дело сокрушенно оглядывал свою роскошную шубу, время от времени пытаясь ее отряхнуть.
Иван Голицын стоял наособицу и то и дело зло поглядывал в нашу с Басмановым сторону. Получалось у него это почти синхронно с князем Воротынским. Правда, рта никто не разевал и права не качал – помалкивали. Очевидно, так и не пришли толком в себя от подобной наглости со стороны каких-то ратных холопов какого-то иноземного князя.
Но Петр Федорович прав – такого ни один из них мне никогда не простит. И не приведи бог нам встретиться на узкой дорожке – кому-то головы не сносить.
Впрочем, плевать. Сегодня есть дела и заботы куда важнее, а что будет завтра...
Так ведь до него еще надо дожить.
– Ну, мыслится, верить тебе можно, а на добром слове благодарствую и того тебе не забуду, – меж тем многозначительно пообещал Басманов, когда мы с ним оказались на «нейтральной» территории – и до моих, и до ратных холопов примерно метров по тридцать.
Меж тем, пока мы беседовали, в стане противника произошли некоторые приятные для меня изменения – позади холопов с крыльца царских палат один за другим выныривали стрельцы, командовал которыми Огарев.
Вид у Постника был деловитый, настрой решительный, распоряжался он своими подчиненными бодро и энергично, и первая его сотня уже выстроилась в шеренгу, к которой прибывали и прибывали люди, занимая места во второй.
«И фитили уже горят», – сразу подметил я.
Получалось, что даже если какой дурак из боярской челяди отдаст сейчас команду идти в атаку, мало им не покажется.
Я невольно улыбнулся, но тут же насторожился – к Басманову спешил какой-то нахальный стрелец, невзирая на малый рост, сноровисто и бесцеремонно сметающий со своего пути ратных холопов. Судя по красным сапогам[15]15
В то время стрелецкие полки уже имели форму одежды, причем в каждом полку она чем-то отличалась. Те же сапоги могли быть желтыми, синими или красными.
[Закрыть], был он не из полка Огарева.
– Погодь малость, – спокойно заметил мне Петр Федорович и двинулся ему навстречу.
Я не слышал, о чем докладывал стрелец, но, судя по степенным кивкам Басманова, кажется, меня и тут ждали хорошие вести.
Наконец отпустив его, боярин, склонив голову чуть набок и заложив руки за спину, некоторое время разглядывал застывших перед ним ратных холопов, после чего рявкнул:
– А ну, пшли вон отсель!
Те, переглянувшись, поначалу подались было к крыльцу, но там стояли стрельцы, многозначительно покачивая бердышами, так что им пришлось сменить маршрут и двинуться наискосок, где имелся небольшой проход между краями стрелецких шеренг и царскими палатами.
Куда они пошли дальше, меня не интересовало.
Боярин некоторое время, набычившись, сурово разглядывал бредущих, затем повернулся ко мне, но сказать ничего не успел – помешал еще один стрелец. Странно, но возник он с моей стороны, то есть пройти мог только через подземный ход.
Выслушав и его, Петр Федорович вновь согласно кивнул, отпуская ратника, и, неспешно направившись ко мне, уже на ходу посоветовал:
– Надобно бы тебе своих отправить обратно от греха, а вот самому лучше остаться тут.
– Там... – начал было я, но он меня перебил, досадливо отмахнувшись:
– Нет там уже никого. Полки стрелецкие подошли, как мне только что поведали, а потому опаски не держи. Народ лишь двери сломать успел да вовнутрь ворваться, но разор пустяшный. Хотя заслон внизу ты учинил не напрасно – добрались до него, но тут же, положив с десяток, назад подались. Пожар тоже тушат вовсю. Правда, вовсе из Кремля горлопанов изгнать не вышло, уж больно много людишек собралось, но хоть крикуны угомонились – и на том слава богу. Теперь стоят и ждут.
– Чего? – не понял я.
– Знамо чего – вестей из палат государевых, – тяжко вздохнул он.
– А что, все так плохо?
– В беспамятстве Дмитрий Иванович, – пояснил Басманов. – Я так зрю, Федору Борисовичу ныне куда как легче, нежели ему.
– А... лекари что говорят?
– Молиться надо – вот что они говорят. – И боярин зло выругался. – Мол, телом государь крепок, авось и осилит отраву, коя уже по нутру разошлась. Может, травницу твою к нему приставить?
Я открыл было рот, чтобы согласиться, но вовремя спохватился. Не факт, что ее настои, после которых жизнь Федора сейчас была уже вне опасности, помогут Дмитрию.
Да, яд одинаков, но надо принимать в расчет время. Опоздание на пару часов дорогого стоит. К тому же неизвестно, кто из них двоих – царь или престолоблюститель – принял его больше.
Скорее всего, Федор, поскольку травница сказала, что он бы без меня умер, а Дмитрий как-то до сих пор держался, причем практически самостоятельно, ибо навряд ли иноземные лекари сделали ему что-то помимо промывания желудка – им же до моей Петровны семь верст и все лесом.
Отсюда вывод: предлагать помощь – огромный риск, поскольку, если настои и отвары не помогут, выйдет куда хуже.
Мгновенно по Москве разлетится новый слух, гласящий, что ближний человек Федора Годунова князь Мак-Альпин, дыша дьявольской злобой к государю и не полагаясь на злое зелье, прислал ему черную ведьму, каковая окончательно «погасила» над Русью «красное солнышко».
Доказать же обратное лучше не пытаться – все равно ничего не выйдет, и тогда начнется такое, по сравнению с чем сегодняшнее буйство толпы у Запасного дворца будет выглядеть невинными детскими шалостями.
Нет уж, хоть и не ко времени смерть Дмитрия, но пусть будет что будет. Выздоровеет – порадуемся, а коль скончается...
Вот это все я и попытался пояснить Басманову. К чести боярина, он сообразил быстро, так что даже не стал меня слушать до конца, перебив на середине, что и впрямь лучше мне со своими услугами не соваться, а положиться на судьбу.
– Ты только полки обратно не отправляй, пригодятся, – посоветовал я ему напоследок.
– Мыслишь, за нас встанут, коль что? – усомнился он.
– Должны, – кивнул я.
– И когда ж ты их прикормить успел? – криво усмехнулся он. – Вроде бы не примечал я ни тебя, ни царевича в таковском, а...
– Иной раз доброе слово, да от души, куда лучший прикорм, чем звонкое серебро, – честно пояснил я. – Поэтому мне сейчас в царской опочивальне делать нечего. Вот тебе да – и впрямь надо там быть безотлучно.
– Я вроде как тоже не лекарь, – проворчал он.
– Если Дмитрий придет в себя, то ему невесть что понарассказывают, чтоб он престолоблюстителя иным человечком заменил, – пояснил я. – Вот ты и проследи, чтоб такого не случилось. А мне тут заняться надо – со стрелецкими головами потолковать. – И на всякий случай напомнил: – Сейчас мы с тобой единой веревочкой повязаны. Если вылезем, то оба, ну а коль задавят на ней, то тоже обоих разом, а мне к богу спешить ни к чему – дел много осталось.
Бояр я отпустил перед самым нашим спуском, когда Ксения Борисовна с матерью уже скрылись под аркой Сретенского собора.
Вначале хотел извиниться, что так нескладно получилось, обычная вежливость, не больше. Однако, поразмыслив, пришел к выводу, что лишнее.
Они не меньше меня виноваты, что пришлось прибегнуть к таким мерам, если только не больше, так чего я буду рассыпаться в любезностях? Получится даже еще хуже – обязательно истолкуют в выгодную для себя сторону, решив, что я их боюсь.
Нет уж, что выросло, то выросло, как любил говаривать мой дядька, и тут ничего не попишешь.
Тем более, как оказалось при расставании, кое у кого за мной тянется должок тридцатилетней давности.
– Помню я твоего родителя, князь. Он у моего батюшки за пристава был, когда царь Иван Васильевич замучил его в узилище. Государь терзал, а твой, видать, по пути добавил, чтоб наверняка, – услышал я от Ивана Михайловича Воротынского перед его уходом.
Специально задержался князь, чтоб сказать мне это один на один.
Но я и тут не стал оправдываться и пояснять, как было на самом деле[16]16
О том, как дядя Федора Константин Россошанский вступился за жестоко пытаемого боярина Воротынского, рассказывается в заключительной части трилогии «Лал – камень любви».
[Закрыть], – все равно не поверит. Да и в глазах не слепой гнев, а тяжелая, как камень, застарелая ненависть. Такую размягчить лучше не пытаться.
Прочие до него тоже уходили не молча – у каждого нашлось для меня доброе приветливое слово, напитанное искренней признательностью за теплый прием и учтивое обращение. Были и пожелания скорой встречи, только в иной обстановке и с туманными намеками, что их гостеприимство многократно превзойдет мое.
Голицын обещал лишь глазами, вслух ничего не произнес – не иначе как не нашел нужных слов, но это безмолвное было куда красноречивее словесных обещаний. Смерть оно мне сулило, причем лютую и безжалостную.
Но и это все – день завтрашний, а у нас сегодня забот хоть отбавляй. Вот ими я и занялся.
Свою часть уговора с Басмановым касаемо стрельцов я выполнил и перевыполнил. Поначалу командиры стрелецких полков были излишне насторожены, не понимая, что происходит, так что попыхтеть пришлось изрядно.
Разумеется, сказался и вид бледного Федора, за которым я, не доверяя никому, лично сгонял в Никитский монастырь.
Его выход к стрельцам был хоть и кратковременным, но хватило с лихвой. После того как престолоблюститель, вымученно улыбаясь одними губами, сослался на нездоровье и покинул трапезную, куда я пригласил стрелецких голов перекусить чем бог послал, обстановка за обеденным столом сразу разрядилась.
Сочувственно покачивающий головой Постник Огарев только спросил, удалось ли дознаться, кто оные отравители, но я лишь сокрушенно развел руками.
Прочие были настроены еще решительнее.
Темир Засецкий зло заметил, что самолично с радостью выпустил бы из них кишки, а его брат Осип, сидящий рядом, тут же выразил желание принять участие в этом процессе.
Казарин Бегичев заявил, что тут и думать нечего, а все беды от проклятых бояр, каковых вешай хоть через одного на дыбу и не промахнешься, и его сотники тоже разом согласно закивали, причем особенно энергично три брата Головкина и Григорий Засецкий.
Я слушал, кивал, но особо расходиться страстям не давал – рано. Наоборот, призывал к умиротворению, выражал надежду, что Петру Федоровичу Басманову удастся сыскать этих негодяев, что государь все равно выздоровеет, и больше напирал на... воспоминания.
Мол, как хорошо было совсем недавно на Москве, когда мы, здесь присутствующие, дружно, рука об руку поддерживали в столице порядок, а Федор Борисович осуществлял правосудие.
После чего услышал немало лестных слов о престолоблюстителе и наконец добился главного – стрелецкий голова Темир Засецкий, расчувствовавшись, тут же за столом, по собственной инициативе распорядился:
– Надобно, чтоб твоя сотня, Гриша, – внушительно заметил он сыну, – неотлучно близ Запасного дворца была. Чай, Федор Борисыч твово наследника крестил, потому долг платежом красен. Неведомо как с государем обернется, но ежели мы еще и царевича потеряем – людям совсем плохо придется, да и нам от бояр сластей не дождаться. – И, спохватившись, вопросительно посмотрел на Бегичева. – Ничего, что я так-то с твоим сотником? Знамо, полк твой, так ты не серчай – сгоряча я повелел, по-отцовски, не подумавши.
– Ничего, – важно кивнул Казарин. – Я и сам мыслил поберечь Федора Борисовича. Ныне жонка моя токмо его стараниями в здравии пребывает.
– А почему это его сотня царевича стеречь должна? – тут же ревниво откликнулся Огарев. – Мои молодцы, чай, ничуть не хужее, а кой в чем и порезвее твоих будут.
– А мои и вовсе завсегда судилища Федора Борисовича сторожили, и нареканий на них не было, потому куда лучшее прочих ведают, яко оно да что, – встрял Брянцев.
У-у-у, как оно хорошо-то! Коль полковые командиры столь рьяно отстаивают право охранять Годунова, то можно быть уверенным, что все будет в порядке.
Плохо лишь то, что они сейчас готовы чуть ли не подраться за это право. Но с этим я управился быстро, тут же предложив не ставить для охраны сотню какого-то конкретного полка, а чтоб никому не было обидно, регулярно выделять для дежурства по десятку, с тем чтоб в случае чего по три заранее назначенных стрельца мчались каждый к себе поднимать остальных.
С этим согласились дружно.
– Оно и не обидно никому, – заметил Федор Брянцев и сразу напомнил: – Да упредите каждый стрельцов – коли удастся умысленников перехватить, на части не рвать, дабы выведать, куда ниточки тянутся. – И, повернувшись к Ратману Дурову, заметил: – Ты вроде как Занеглименье боронил, потому оберегать подворье князя Федора Константиновича отныне тебе надлежит. Оно ж хошь и в Кремле, а ближе всего к Знаменским воротам.
– Да мне оно вроде бы и ни к чему, – засмущался я.
– Дай-то бог, – пожелал Брянцев. – Но случаи – они всякие бывают, потому мыслю, что не худо бы и поберечься.
– Мы-ста, княже, хошь и не бояре, а тож вдаль заглядывать умеем, потому и сказываем: ныне и вперед мы близ стороны Федора Борисовича, – увесисто подытожил Огарев. – Поначалу и впрямь не разглядели мальца, каемся, зато ныне узрели – славного ты орленка растишь. Вот и дале... расти спокойно.
Глава 6
Помочь душе куда тяжелее, чем телу
Пока дворня вместе с ратниками дружно занималась наведением порядка и разбором сломанной толпой баррикады у входных дверей, я с помощью травницы немного взбодрил Федора, влив в него кружку крепчайшего кофе, и отправил его под надежной охраной в Успенский собор на обедню, молиться о своем чудесном спасении и о здравии светлого государя.
Чтоб во всеуслышание.
По пути в храм я на пальцах растолковал Годунову, насколько для нас сейчас не ко времени окажется смерть Дмитрия, особенно с учетом того обстоятельства, что якобы еще Борис Федорович подсылал к нему убийц. Получалось, отец начал, а сынок закончил.
И от этого пятна ему уже вовек не избавиться.
Вроде бы проникся, осознал, а потому слова шли от души, и те, кто стоял рядом, поневоле умилялись, а заодно убеждались – таких искренних интонаций у убийцы быть не может.
Вывод о «подлых боярах», которые не только отравители, но и клеветники, напрашивался сам собой. Им я не преминул поделиться со всем московским людом, и сразу после полуденной сиесты мои бродячие спецназовцы уже разбрелись по многочисленным торжищам, сея этот слух.
Рано поутру старшие бодро отрапортовали, что помимо Большого рынка на Пожаре успели обойти и Вшивый, и Рыбный, и каменные лавки на Гостином дворе, и всевозможные ряды с многочисленными пристанями, не забыв также Английский, Литовский и Армянский дворы и прочая, прочая, прочая...
Разумеется, не оставили они без внимания и церкви с соборами, дружно разбредясь по ним перед вечерней службой. Да и отец Антоний не бездействовал, обойдя знакомых священников.
Тут уж счел нужным подключиться и я, быстренько повидавшись с владыкой Игнатием и недвусмысленно пояснив нынешнюю ситуацию.
Впрочем, он и без меня прекрасно понимал, что его избрание в патриархи висит на волоске и, случись что с Дмитрием, ему самому грозит как минимум возврат в свою Рязанскую епархию, а то и похуже – например, уединенный скит в Соловецком монастыре.
Мне осталось добавить, что это произойдет при любом раскладе, кроме одного – вступления на престол законного наследника нынешнего государя, который пока еще царевич. Вот тогда шансы на патриарший куколь у владыки Игнатия окажутся столь же высоки, сколь и при Дмитрии, а посему...
Сразу после нашей с ним встречи во все церкви, которыми он уже распоряжался, не дожидаясь официального избрания, ушел строгий наказ после вознесения богу молитвы во здравие государя Дмитрия Иоанновича и его матушки инокини Марфы прибавлять, причем с указанием всех титулов, наследника престола царевича Федора Борисовича Годунова.
Едва же я вернулся на свое подворье, рассчитывая чуть передохнуть, как мне навстречу шагнул терпеливо дожидавшийся моего прибытия дворский, присланный князем Хворостининым-Старковским.
В руках у Бубули, как он себя назвал, была красивая шкатулка, в которой лежала куча бумажных листов, исписанных аж с двух сторон – вирши Ивана.
– Сказывал, уговор у него с тобой был о встрече ныне, – напомнил дворский. – Он, правда, сам должон был приехать, да неможется, потому просил передать, что ежели князь Федор Константиныч не погнушается навестить его перед смертью, то Иван Андреич радый тому будет без меры, а коль недосуг, то хоть вирши его бы прочел, а он и на том тебе, княже, благодарен. – И жалобно всхлипнул.
Я недоуменно уставился на Бубулю, не понимая, что могло произойти, да еще столь скоропостижно, со здоровенным, чуть ли не с меня ростом, цветущим парнем. Дошло лишь после того, как заливающийся слезами Бубуля пояснил:
– Вон оно яко кравчим у государя быти.
Ах вот в чем дело!
И как это я запамятовал, что Иван действительно вчера по долгу службы должен был пробовать все блюда, предназначавшиеся Дмитрию.
Ну да, ну да, и мне сразу припомнились слова царевича, произнесенные по дороге к моему подворью: «Государь токмо чары пригубливал. Считай, наравне с кравчим своим, ну разве чуток поболе. Ентот глоток, опосля и Дмитрий два».
– Но он еще жив? – уточнил я, прикидывая, что если Дмитрий, которому доставалось «два глотка», держится, то кравчий со своим одним тоже должен протянуть.
– Покамест живой был, егда я уходил, а сколь еще протянет, не ведаю, ибо плох совсем, – скорбно ответил дворский. – Так ты, княже, яко учинишь – волю умирающего уважишь али?..
Пришлось срочно организовывать возок, отправлять гвардейцев за Марьей Петровной, которая оставалась в Запасном дворце у Годунова, и вместе с нею мчать в Занеглименье, где жил Хворостинин.
Но и тут удалось успеть вовремя, хотя обошлось с превеликим трудом, поскольку слишком долго ничего не предпринималось и яд не только всосался в кровь, но и был разнесен ею по всему телу.
Помимо малой дозы отравы спасло Ивана еще и то, что моя ключница уже не возилась ни с диагнозом, ни с приготовлением лекарств – в ход пошли остатки, которые были приготовлены для Годунова.
Словом, откачали парня, хотя к нашему приезду он и впрямь был уже в очень тяжелом, полуобморочном состоянии и не выключался лишь усилием воли – очень хотел увидеть перед смертью... меня, вот и дожидался возвращения дворского.
– Ну теперь ты приехал, Федор Константиныч, потому и помереть можно, – блаженно улыбнулся он и... тут же закатил глаза, теряя сознание.
– Я тебе помру! – рявкнул я. – А стихи?! Неужто не хочешь послушать великих пиитов?
Глаза открылись. Не хотели они этого делать, явно не хотели, и было видно, каких неимоверных усилий стоит Хворостинину держать их открытыми, но он очень старался.
– Хо... чу, – по складам выдавил Иван. – Пуш... ку?
– И его тоже, – кивнул я. – А еще был такой Лермон – этот из нашего шкоцкого народа. Но предупреждаю: читаю, пока глаза у тебя будут открыты. Как только закроются – сразу перестану...
Вот так мы и орудовали – Петровна его отпаивала, а я читал вирши. Хорошо получилось, слаженно.
Жаль, что силы воли парню хватило ненадолго – несмотря на любовь к поэзии, спустя минут десять зрачки его глаз вновь стали закатываться куда-то вверх, и встревоженная травница заметила мне:
– Федор Константиныч, ежели он не того, то как бы худа не стряслось.
Я прикусил губу. И что мне с ним делать, коли он даже и на стихи не реагирует? Получается, о прочих уговорах и речи быть не может. Значит...
Пришлось подойти к нему, потрясти, а когда и это не помогло, я заорал ему прямо в ухо:
– Ты зенки свои разноцветные растопырь!
Так и есть – дернулся, ресницы нехотя разлепились. Получалось, действует. Значит, придется и дальше в том же духе.
И на протяжении последующего получаса я неустанно и изобретательно издевался над ним, пройдясь вначале по синему, а далее по желтому, обозвав его цветом детской неожиданности, а потом и еще хлеще, отдельно прокомментировав коричневые пятнышки на зрачке. Затем пробежался по всему этому вместе, подробно пояснив, как гнусно выглядит в совокупности и на какие ассоциации наводит людей.
Честно говоря, неприятно было видеть искреннее изумление на лице этого простодушного парня, которое довольно-таки быстро перешло в злость, а та в свою очередь в ненависть. Но что делать, коли эта самая ненависть помогала ему не терять сознание?
Он даже пытался мне отвечать, правда, язык совсем заплетался, а потому я понял далеко не все, а треть, но и ее хватило, чтобы уразуметь – когда Хворостинин встанет на ноги, то первым делом ударит на меня челом государю и потребует «поля», ибо такие оскорбления можно смыть лишь кровью.
Ну и ладно, ты только вначале выживи, поскольку сейчас задача одна – любой ценой продержать тебя на плаву, то бишь в сознании...
– Ну а теперь пущай спит, – через час заметила ключница.
И вовремя. Я к тому времени уже иссяк и собирался начать повтор своих издевок, отчего эффект, скорее всего, изрядно поубавился бы.
А на выходе из терема меня еще попрекнул дворский. Дескать, он-то полагал, что я скажу его хозяину какие-нибудь добрые слова, утешение, а я эвон как.
– И не совестно так с умирающим-то, княже? – спросил он печально.
– С кем говоришь, холоп?! – сурово спросил я его, в душе подивившись смелости старика.
– А мне ныне все одно, – упрямо насупился Бубуля, продолжая с упреком глядеть на меня.
Я не стал ничего пояснять – очень уж устал, а вот ключница не утерпела и молвила ему парочку ласковых. Дескать, брань на воротах не виснет, зато именно благодаря ей удалось продержать Хворостинина в сознании, и теперь он спокойно почивает, а бог даст, через три-четыре дня и вовсе поднимется на ноги.
Заодно проинструктировала, когда и чем поить, причем через каждые два часа. И не жалеть, если спит, – будить без всякой жалости, ибо без питья смерть ему обеспечена.
– А ежели не захочет просыпаться? – робко осведомился дворский, обрадованный столь приятным известием и смущенный оттого, что, как оказалось, напрасно набросился на меня с попреками.
– Яко хотишь, тако и поднимай, – буркнула травница. – А коль совсем никак, то... вона, словеса князя Федора Константиныча ему напомни, дак он вмиг встрепенется. Мол, нельзя ему теперь помирать, покамест он с ним не сочтется... – И сразу повернувшись ко мне, не обращая внимания на Бубулю, семенившего сзади, с усмешкой заметила: – А лихо ты ему. Не боишься, что он и впрямь поля потребует, когда в себя придет?
– Лишь бы пришел, – устало отозвался я, – а там будет время, извинюсь. Иван же не дурак, должен был понять, что деваться некуда. Сама видела – даже стихи не помогали.
– Так-то оно так, да... – Но продолжать Петровна не стала, вместо этого вновь заговорив о Годунове и о том, что лучше бы ему теперь на государевы пиры вовсе не ездить – слишком много здоровья для этого требуется.
Я тоже беспокоился о царевиче, но едва мы вернулись от Хворостинина в Запасной дворец и крадучись, на цыпочках вошли в его опочивальню, как травница, постояв всего несколько секунд возле Федора, дернула меня за руку, кивая на выход.
– Все! – выдохнула она в коридоре.
– Чего?! – испуганно вытаращился я на нее. – Он же вроде...
– Того, – довольно улыбнулась она. – Лик розовинкой покрылся, а что лоб в испарине, то от жары да трех одеял, что на него навалили. Но оно и хорошо – у него чрез пот со всего тела яд исходит. Так что теперь долго проживет... – И вновь напомнила: – Ежели по государевым пирам кататься не станет.
– Не станет, – твердо заверил я ее.
– Вот и ладно, – кивнула она удовлетворенно, поделившись со мной своими опасениями: – Признаться, страшилась я, что помимо всего прочего ему еще и корешок райский подсунули, а тот свою подлючесть не враз выказывает, помедлить любит... Но вроде не трясет царевича, стало быть, миновала напасть.
– Так ты бы на всякий случай и от этого райского дала бы ему чего-нибудь, – предложил я.
Травница хмуро покосилась на меня и тяжело вздохнула.
– Дала бы, токмо... – И сокрушенно развела руками, не желая говорить вслух о собственной беспомощности. – Вот бабка моя, у коей я проживала, та ведала, да не успела я у нее узнать. Потому и сказываю – боле на пиры его не пущай. На сей раз миновало, а вдругорядь как раз его подсунуть могут.
– Если и поедет туда, то только через мой труп, – сурово заверил я ее.
А спустя полчаса, когда мы уже уселись за стол поужинать, пришла весть из царских палат.
Выжил государь. Во всяком случае, пришел в себя.
Федор, узнав об этом наутро, сразу и весьма искренне – я даже слегка удивился – возрадовался выздоровлению Дмитрия, но это длилось недолго – улыбка вновь сменилась на пасмурное настроение. Более того, царевич замкнулся в себе, чего с ним никогда ранее не бывало.
Раскручивал я его чуть ли не час, подходя то с одного боку, то с другого, а затем, устав ходить вокруг да около, приступил к лобовой атаке, шутливо потребовав:
Деваться ему было некуда, и он раскрыл рот, начав говорить и принявшись с первых же слов намекать мне, как бы ему вообще от всего отказаться, чтобы неведомые убийцы тоже перестали посягать на его жизнь, ибо ее не купить ни за какие титулы, чины и должности, которые покойнику совсем ни к чему...
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?