Текст книги "Поднимите мне веки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/podnimite-mne-veki-46408.jpg)
Автор книги: Валерий Елманов
Жанр: Попаданцы, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Вот так вот – ни больше ни меньше – подай ему эскадру и все тут. Круто берет монарх. А откуда я ее – из-за пазухи, что ли, – выну?
Но я прикинул, и получалось, что положить начало всему строительству недолго. Выжать из Дмитрия соответствующие указы, согласно им организовать бригады лесорубов, которых обеспечить всем необходимым – лес действительно надо готовить загодя, и откладывать ни к чему, – и отправить через Власьева людей в ту же Англию за мастерами.
На все про все от силы день-два, не больше – это я про указы, а дальше по-любому надо ждать весны. Вот только как бы уболтать его, чтоб потом он меня не притормозил, а то ведь возьмет и выдаст еще какой-нибудь заказ.
– Нынче же приступлю, – твердо пообещал я. – Вели, чтоб заготовили бумаги на создание...
– То ты с Басмановым обсудишь, – перебил он меня, не желая слушать дальше.
Оно и понятно – всем подавай конечный результат, а нудные промежуточные стадии никого не интересуют. Однако уже на следующий день Дмитрий мрачно заметил:
– И впрямь не след тебя оставлять в Москве. Уж больно много проказ ты учинил. Ныне мне в сенате сразу четверо бояр челом били на то, что ты им превеликую потерьку чести учинил, посчитаться с тобой желают.
Посчитаться, это... Ах да, «божий суд». Ну что ж, дуэль так дуэль. Эка невидаль. И я нахально заявил:
– Мстиславский ладно – он старый совсем, так что по возрасту имеет право выставить вместо себя наемного бойца, а вот прочие пусть сами выходят с саблями.
Дмитрий насмешливо усмехнулся.
– Забыл ты, княже, что хошь и принял нашенскую веру, а покамест в иноземцах пребываешь, потому коли о «божьем суде» помыслил, то напрасно. На таковское, памятуя, как ты с паном Свинкой разделался, и я бы добро дал. Токмо Судебник мово батюшки инако гласит. – И процитировал: – Ежели который человек здешнего государства взыщет на чужеземце или чужеземец на здешнем человеке, и в том дати жеребей... – После чего насмешливо осведомился: – Дальше продолжать ли?
– Не надо, – проворчал я раздосадованно.
Получалось, дело плохо.
Тянуть жребий один раз – и то всего половина шансов на успех, каким атлетом ты ни будь, потому что тут роль играет лишь слепая удача. А тащить его четыре раза кряду все равно что разделить эту половину шансов на столько же частей, то есть выходит... Ну да, чуть больше одного шанса из десяти возможных.
Маловато, что и говорить.
Нет уж, такая рулетка не для меня, но вслух я говорить ничего не стал, вместо этого продолжая спокойно смотреть на государя – что-то еще он мне скажет.
– Я инако сделал, – снисходительно объявил он. – Поведал, что и тебе учиню столь же суровую кару, яко и они Шуйским, а потому удалю тебя с глаз моих прочь. Но, принимая во внимание твои великие заслуги по поддержанию должного порядка в Москве, будет это считаться не ссылкой, а... государевым поручением, ибо назначу тебя за пристава у Федора Борисовича Годунова. Они ж о том не ведали, вот и удоволились таковским. – И зло ухмыльнулся. – Коль по-моему не сотворили, то и по-ихнему не бывать.
Во как здорово! Не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Ай да бояре, ай да сукины дети! Вот удружили, сами того не желая! Да и Дмитрий тоже молодчина!
– А еще я им поведал, что ныне же изорву твои вотчинные грамоты, – заметил он, норовя пригасить мою радость, и с иронией добавил: – Но ты не боись – гол яко сокол не останешься. Указ об отнятии у тебя Климянтино и Кологрива подпишу, а Ольховку за тобой оставлю. Не бог весть что, но ты ж у меня бессребреник, яко та белая ворона, потому, мыслится, с тебя и оной деревни довольно будет.
Отлично!
И тут он пальцем в небо.
Плевал я на эти вотчины, зато Ольховка...
Погоди-погоди, а как же Домнино? Но сразу вспомнил, что я ее передал Алехе, и лишний раз порадовался за себя – вовремя сработал.
– Благодарствую, царь-батюшка, – склонился я перед ним в поклоне.
Вообще-то полагалось впасть в уныние, ну хотя бы сделать вид, чтобы порадовать государя, но у меня никак не получалось – веселье упрямо лезло наружу, и поди удержи.
– К тому ж твой отъезд не расходится и с моим желанием, – проворчал он, явно злясь, что и на это мне наплевать. – Я тут вечор подумал и ажно сам себе подивился – и чего это я так рьяно настаивал, чтоб ты остался тут? Если мой друг дружит с моим врагом, то мне не следует водиться с другом. Пожалуй, и впрямь ни к чему допускать до себя муху, коя до того сиживала на змее, пущай и дохлой.
– Пусть так, – с улыбкой согласился я. – Мне-то всегда казалось, что я чуть покрупнее мухи, но раз ты считаешь, что в птеродактили не гожусь, то государю виднее.
– Перодакиль? – оторопел он.
– Это... такой древний... орел, – пояснил я. – Сейчас уже вымер... почти.
– А-а-а, – рассеянно протянул он, потер переносицу и вдруг устало и очень грустно, с какой-то затаенной печалью в голосе осведомился: – Ну а коль теперь мы с тобой уладились, можешь мне как на духу поведать истину? – И заторопился, словно боясь, что пройдет миг-другой и он уже не решится задать этот вопрос: – Почто ты так к Годунову прикипел? Чем он тебе столь шибко угодил, что ты в мою сторону и глядеть не желаешь?
Я немного замялся, но откровенность за откровенность, а там будь что будет.
– Не люблю, когда обижают слабых, – твердо ответил я и посоветовал: – Вспомни Путивль, и ты сам убедишься, что я не лгу. Тогда слаб был ты. Пусть не духом, а по своему положению, но слаб. И я был с тобой. Возможно, что остался бы и дальше, если бы верил тебе, как тогда, но... Мне не хочется быть рядом с тем, кто не всегда держит свое слово.
Он порывисто вскочил на ноги, неловко двинув локтем, отчего резной стул с грохотом повалился на пол. Оглянувшись, он зло пнул его носком сапога, но сразу же, зашипев от боли, нагнулся, потирая ушибленное о неподатливый дуб место.
Я стоял молча, никак не реагируя.
Дмитрий угрюмо покосился на меня – не думаю ли я смеяться, но, не отыскав на моем лице ни тени улыбки, проворчал:
– Можно подумать, что ты его всегда держишь.
– Так я и не говорил, что похож на Иисуса, – пожал плечами я. – Если меня ударить по щеке, я вначале врежу ему от души, потом добавлю и, лишь когда обидчик упадет, подставлю ему другую щеку, да и то лишь чтобы подразнить. Правда, лежачего врага добивать не стану, если только он не подлец. И если уж даю кому слово, то от него не отступаюсь.
– Вот как, – протянул он, выпрямляясь, и задумчиво повторил: – Вот, значит, ты как. Что ж, тогда...
Я насторожился, мысленно ругая себя за чрезмерную искренность, которая как пить дать прямо сейчас мне и аукнется.
– А ведь мне тебя защищать перед боярами не с руки, – вдруг заметил он. – Ежели они не угомонятся да сызнова челом ударят, я уж и не знаю, яко мне быти. Да и на кой мне так уж рьяно на твою заступу вставать, коль ты не мой человек?
Я продолжал хранить молчание. Во-первых, не знал, что ответить, а во-вторых, куда проще дождаться, когда Дмитрий перейдет от риторических вопросов к иным, на которые хочешь не хочешь, а ответ давать потребуется.
– Стало быть, не хотишь близ меня остаться?
– У меня, государь, вообще, признаться, нет никакого желания оставаться в Москве, – по возможности, чтоб не сильно злить, смягчил я свой отказ, и с улыбкой процитировал:
Он опешил, но затем как-то с интересом посмотрел на меня, склонив голову, и зачем-то заговорил со мной, причем предельно откровенно, о польском короле Сигизмунде, который поддержал его в трудный час, и теперь он, как порядочный человек, должен выполнить хоть часть своих обещаний, которые ему дал в свое время.
О том, чтобы отдать Речи Посполитой новгород-северские и смоленские земли, понятное дело, разговору быть не может. И без того его батюшке пришлось вернуть обратно всю Ливонию, которую он воевал чуть ли не четверть века, да, как выяснилось, все без пользы. Даже более того, вышел один вред, потому как под конец Иоанн Васильевич вынужден был уступить Баторию и исконно русские города.
Правда, позже их вернул Руси его старший брат Федор Иоаннович, но, думается, и князь Мак-Альпин понимает, что на самом деле главная заслуга в этом, как оно ни прискорбно сознавать, принадлежит Борису Федоровичу Годунову.
И вновь хитрый взгляд в мою сторону.
Я с трудом удержал удивленное восклицание.
Князь Мак-Альпин, конечно, понимает и всецело разделяет это мнение, но с чего бы меня вдруг принялись удостаивать столь честными и нелицеприятными признаниями?!
Видя, что я упорно продолжаю молчать, Дмитрий вдруг резко перевел разговор на... сопляков, которых набрал к себе в ратные холопы царевич и которые вроде бы сейчас выглядят, несмотря на молодость и безродность, совсем неплохо, в чем несомненная заслуга воевод престолоблюстителя.
– Щенки, конечно... – равнодушно протянул он, и тут я не выдержал, прервав молчание.
Хамить не стал, но вежливо поправил:
– Это у дворовых псов щенки, а коли они в выучке у волкодавов, то и сами волкодавы, разве что пока молодые.
– Вот ты и сделай мне изо всех прочих стрельцов таких же волкодавов, – сразу обрадовался он.
– Лета не те, – наотрез отказался я. – К тому же мои гвардейцы по причине своей молодости были как тесто, из которого что хочешь, то и лепи, а уж потом в печь ставь. Стрельцы иное – они давно испеклись, поэтому нужной формы им не придать, как ни старайся.
– Жаль, жаль, – притворно вздохнул он и огорошил меня: – А я вот тут по примеру свово старшего братца, дабы хоть в чем-то словцо перед Жигмонтом сдержать, вознамерился послать Федора Борисовича отнять у свейского короля Карла его часть Ливонии вместях с Нарвой, Ревелем и прочими градами. Поначалу опаска была, вдруг не управится, но, коль у него под рукой эдакий воевода, что сам саблю с конем требует, не желая вонь московскую нюхать, тут совсем иное. Тогда можно и заслать.
Та-ак, кажется, он меня поймал на слове. И что теперь делать? Пояснить, что это была шутка?
– Одного не пойму, – продолжал Дмитрий. – Ежели стрельцы мои тебе не по нраву, то с кем же ты их брать станешь – с одними своими... – И, не договорив, усмешливо закашлялся.
Ну что, думай, парень, только поскорее, поскольку вроде бы филатовское четверостишие тут ни при чем, ибо он, судя по всему, замыслил это гораздо раньше, потому и удерживал меня тут, а теперь, коль ничего не получается, решил поменять главнокомандующего, но не воеводу.
С ответом я не торопился. Тут не семь – семьдесят семь раз отмерить надо, прежде чем хоть что-то ляпнуть, иначе оно слишком дорого встанет. Разве что призвать в союзники... время? Но тогда вначале...
– А тебе какой войны жаждется, государь? – осведомился я. – Той, что твой батюшка десятки лет вел, потеряв многие тысячи людей и такую прорву денег, что и не сосчитать, или иную, которая малой кровью и быстрая, чтоб за год и все твое стало?
– Глупости вопрошаешь, – скривился Дмитрий. – Понятно, что ту, о коей ты последней помянул.
– Что ж, – кивнул я. – Ты хочешь, чтобы я от имени своего ученика дал тебе слово, что через полтора года, следующей зимой, Федор Борисович возглавит своих сопляков и за год отвоюет тебе у шведов все города бывшей Ливонии? Пусть так. Если желаешь, могу это сделать хоть сейчас, или надо, чтобы он сам явился к тебе в палаты?
– Не-эт, – засмеялся Дмитрий и лукаво погрозил мне пальцем. – Про его слово мне неведомо. – И, мстительно прищурившись, язвительно заметил, припомнив мне мою недавнюю откровенность: – Вдруг он как я – ныне пообещал, а к завтрему передумал. Ты лучше свое дай, так-то оно понадежнее. Заодно и мне будет что сказать боярам, кои сызнова челом на тебя бить учнут. Мол, мне князь Мак-Альпин свое верное словцо дал, что свеев за год повоюет, посему готов головой выдать его тому из вас, кто ныне на них отправится да его упредит. Тут уж они вмиг свои челобитные раздерут.
Я глубоко вздохнул и нагнул голову, изображая мучительное колебание и нерешительность, а для верности даже попросил один день на раздумье.
– Да хоть два, – всплеснул руками Дмитрий.
– Два – слишком много, – поправил я его, пояснив: – Истомлюсь в сомнениях. Ответ дам завтра.
Глава 8
...и новые каверзы государя
На самом деле решал я недолго – от силы часа два.
Для начала прикинул, насколько реальна возможность, что Дмитрия не угрохают за эти полтора года. Получалось, что шансы уцелеть у него имеются. Небольшие, учитывая, насколько сильно он подчас зарывается, даже куда меньше, чем у меня на вытяжку четырех счастливых жребиев кряду, но все равно есть.
Следовательно, на всякий случай надо рассматривать войну со шведами как вполне реальную. Так-так. А насколько реально выиграть ее, да еще в столь короткие сроки?
Я припомнил карту, которую как-то разглядывал в Думной келье вместе с Борисом Федоровичем. Согласно ей получалось, что шведская Прибалтика включает в себя практически всю нынешнюю Эстонию. В принципе не так уж много.
Это ведь лишь звучит немного страшновато – вся Эстония, а что она собой сейчас представляет, если разобраться, – так, банановая республика, только еще хуже, поскольку не просто такая же мелкая, но и вообще бесполезная, ибо там даже бананы не растут.
Недоразумение господне.
Вся польза от него – выход к Балтийскому морю, да и то сомнительная. Выход-то этот у Руси и так имеется, причем испокон веков, а сейчас сразу два – через реку Нарву, где напротив одноименного шведского города стоит мощная русская крепость Ивангород, и через Неву.
Впрочем, что это я – речь не о том, зачем нам Эстония. Вопрос упирается в то, в силах ли мы поиметь эту безбанановую территорию?
Я вновь призадумался, прикидывая, как будет выглядеть это завоевание и реально ли оно вообще.
Итак, местное население не в счет. Может, когда-то там и были ребятки, умевшие воевать, но давным-давно вымерли – постарались завоеватели. Сейчас там в живых из местных только те, которым более привычно вылизывать чужие хозяйские сапоги, а уж чьи они – датские, польские, шведские или русские – им без разницы.
Купцы и прочие горожане? С каких пор торгаши стали вояками? Значит, тоже можно не считать за противников.
Итак, в остатке мы имеем только шведские гарнизоны. Насколько я помню, эти парни из числа наемников, а как воюют ландскнехты, я уже знаю.
Нет, в открытом бою они хоть куда – воздам должное. Но это лишь тогда, когда имеются шансы на победу. А вот когда припрет так, что край, – тут они сразу пасуют. То есть, если их поставить в такие условия, когда дальнейшее сопротивление бессмысленно, драться лишь для того, чтобы умереть с честью, их навряд ли можно заставить.
Что ж, тогда, получается, все вполне реально...
Разумеется, никаких осад и штурмов – тут и впрямь крови прольется много, а толку чуть. Но вот если устроить нечто вроде молниеносной войны, своего рода русский дранг нах норд, поскольку продвижение не на восток, а на север, тогда очень даже может быть.
Одна беда – Дмитрий на такое никогда не пойдет, поскольку не принято сейчас начинать боевые действия без предварительного объявления войны. Неблагородно оно, а мальчик малость подвинулся на рыцарстве, но...
А что, если он вовсе не начнет войны?
Я чуть не заплясал от радости, вспомнив про шведского принца Густава, который настолько великолепный вариант, что лучше не придумать. Хватит ему пребывать в унынии и гнать самогон в Угличе. Пора приступать к более солидным проектам.
Нет, речь идет не о резком увеличении количества выгоняемого самогона, а о грандиозном расширении его владений.
Да, идея не нова, и впервые внедрил ее в жизнь польский король Сигизмунд, не начав войну с Годуновым, но позволив Дмитрию набирать в Речи Посполитой добровольцев. Ну так что ж, патентного бюро тут нет, и изобретение выкупать не надо.
Впрочем, что это я?! Жигмонт тоже не первый. Он лишь повторил незамысловатый трюк Ивана Грозного с датским принцем Магнусом.
Итак, новый Магнус, то есть Густав, объявляет войну своему дядьке Карлу, а волонтеры вместе с наемным воеводой князем Мак-Альпином тут как тут.
Более того, если все как следует разработать, а времени у меня предостаточно, то, начав войну следующей зимой, ее запросто тогда же можно и закончить, чтобы к весне, когда обалдевшие шведы опомнятся и начнут присылать подкрепление, уже им придется осаждать взятые нами города, а это куда тяжелее.
Только начинать подготовку надо пусть не прямо сейчас, но в ближайшую пару месяцев. Жаль, конечно, что, скорее всего, эти приготовления уйдут впустую, то есть Дмитрия убьют, но с другой стороны, а почему это взошедшему на престол Федору Борисовичу не закончить замысел своего предшественника и не побаловать свой народ эдакой победоносной войнушкой?
Разохотится воевать и в дальнейшем? Навряд ли.
Царевич по своей натуре весь в отца, то есть не воинственный паренек, а потому понимает – толку с этой Ливонии никакого, зато вони от соседей-поляков будет хоть отбавляй, поэтому драться с ясновельможными панами за ее вторую часть, то есть за Латвию и Литву, смысла не имеет.
На следующий день я дал Дмитрию ответ. Он изумленно уставился на меня, очевидно решив, что ослышался, и попросил повторить.
Я медленно, чуть ли не по складам повторил.
– Только со своими холопами? – озадаченно переспросил он еще раз.
– Со своими гвардейцами, – холодно поправил я.
– Да все равно щенки, – отмахнулся он.
– Что ж, это лучший способ убедить тебя, что они – молодые волкодавы, – усмехнулся я. – Но мне нужно полтора года на то, чтобы у них подросли клыки и, кроме того, чтобы ты исполнил три обязательных условия.
Дмитрий нахмурился, ожидая подвох, и вопросительно воззрился на меня.
– О грядущей войне ни единой душе ни слова. Это первое. Если берут сомнения насчет рыцарского поведения, то к тебе в любом случае нельзя предъявить никаких претензий. Ты, по сути, вообще ни при чем – начнет ее шведский принц Густав вместе с наемной армией, о которой ты тоже ни сном ни духом.
Дмитрий неопределенно помотал головой.
– Не понял – это означает да или нет? – осведомился я.
– Это означает, что я еще не решил, – раздраженно ответил он.
– Думай, – равнодушно пожал плечами я. – Мы с Годуновыми пока отправимся в Кострому, так что время у тебя есть, но если ты согласен, то должен известить меня не позднее осени. Однако имеется и еще два условия.
– Тоже заковыристые?
– Совсем простые, – отверг я его предположение. – Второе из них – не мешать мне.
– И все?! – вновь не поверил он услышанному.
– И все! – жестко отрезал я. – Кроме того – это третье, самое последнее, – перед началом войны ты дашь письменное обязательство не трогать и не смещать принца Густава с его трона до самой его смерти, а также не препятствовать его назначению на должность наместника завоеванных земель князя Мак-Альпина и не смещать оного князя с этого поста в ближайшие десять лет. В нем же ты подаришь мне все пошлины с завоеванных земель на те же десять ближайших лет.
– Да хоть на двадцать! – выпалил он и заулыбался, лукаво погрозив мне пальцем. – Я уж и впрямь думал, что ты белая ворона, с коей не пойми как себя вести, а ты... – И уважительно одобрил: – Славно ты замахнулся, крестничек. Эвон на какое наливное яблочко зуб нацелил.
– На двадцать не надо, – отказался я. – Да и о яблоках тоже рано думать. Захват этих земель все равно что пересадка саженца яблони из шведского сада в наш. Яблоки на нем появятся как раз через десять лет, да и то лишь... при должном уходе, так что это срок для окончательного усмирения твоих новых подданных.
– Такой большой? – удивился он.
– Это местных эстонцев усмирять не надо, – пояснил я. – Непокорных давно вырезали, а остальные за триста лет привыкли ходить в холуях, поэтому им без разницы, кто их господин, лишь бы давали дышать хотя бы через раз и отбирали не все. Зато с горожанами иное. Там придется повозиться как следует, но я постараюсь управиться.
– Ты так рассуждаешь, будто уже все взял, – тихо произнес он.
Я пренебрежительно усмехнулся и громко отчеканил:
– При выполнении всех трех перечисленных мною условий я, князь Мак-Альпин, даю тебе свое твердое и нерушимое слово потомка шкоцких королей и... эллинского бога Мома, что спустя всего полтора года, если только ты, государь, не передумаешь...
Он возмущенно фыркнул, но я упрямо повторил:
– Если ты не передумаешь и подтвердишь свое повеление, то следующей зимой война будет начата, а еще через полгода, то есть уже к весне, во всех крупных городах Эстляндии, не говоря уж про Нарву и Ревель, встанут на постой русские стрелецкие гарнизоны. – И напомнил: – А сейчас мне пора собираться в Кострому и... готовиться к войне.
Дмитрий красноречиво протянул руку в сторону двери.
– Теперь не держу. – Но сразу, словно припомнив что-то, прищелкнул пальцами и с легкой улыбкой на лице чуть виновато заметил: – Но Квентина я думаю оставить – нужон он мне. – И пояснил: – Мне еще надлежит освоить несколько танцев. К тому же я собираюсь создавать новую печать вместо старой, да и герб надлежит обновить. Царь – это одно, а император – совсем другое.
– В его согласии, как мне кажется, ты не нуждаешься? – уточнил я.
– Отчего же. Не далее как ныне я сбираюсь к нему заехать и навестить болезного, вот и спрошу. А ты покамест прямо отсюда отправляйся к Басманову и вместях с ним обсуди самое неотложное из того, в чем зришь надобность в переменах. И впрямь лучше, ежели никто о том, что они исходят от тебя, ведать не будет.
И вновь я в очередной раз недооценил сластолюбивого мальчишку.
Мне бы сразу призадуматься, почему он уперся в отношении Дугласа и только ли в танцах, печати и гербе все дело, а я хоть и не принял все им сказанное за чистую монету, но решил, что он собирается поступить точно так же, как и в Путивле.
Учитывая же, что я не намерен строить против него заговоры, мне было все равно, останется ли в Москве заложник, ответственный за мои художества в Костроме, каковых не будет.
К тому же я пообещал Дмитрию такое, от чего у него настолько захватило дух и вскружило голову, что теперь можно было позволить себе и расслабиться.
А зря.
Как там сказала одна большая, неповоротливая, но всезнающая и всевидящая нечисть в гоголевской повести? «Поднимите мне веки! Не вижу!»
Вот и мне бы кто их поднял, только не нашлось таких, а сам я... не увидел.
Понял я свою ошибку лишь на следующий день, когда Дмитрий вначале уточнил предполагаемую дату нашего отъезда – через три дня, согласился на нее, а уж после этого окончательно выложил на стол свои карты, припрятанные в рукаве:
– Мыслю, что надобно и матери-вдове остаться. В Вознесенском монастыре келий в достатке – сыщется одна и для нее.
– Какой матери? – поначалу даже не понял я.
– Марии Григорьевне Годуновой, – хладнокровно пояснил он.
– Зачем?! – искренне удивился я.
– Негоже, чтоб невеста одна-одинешенька до свадебки пребывала, – пожал плечами Дмитрий. – Пущай близ нее хошь кто-то из родичей будет.
– Какая невеста?!
– Дугласа! – выпалил он и с любопытством уставился на меня.
– Ты имеешь в виду дочь царя Бориса Федоровича Годунова царевну Ксению Борисовну? – медленно и отчетливо, почти нараспев выговаривал я каждую букву, выгадывая время, чтобы хоть немного успокоиться – нельзя лезть на рожон, особенно когда от тебя ждут именно этого.
Получалось что-то вроде старого способа взять себя в руки, только вместо подсчета: «Один баран, второй баран, третий...» были иные слова.
– Ну конечно, – простодушно подтвердил Дмитрий. – Куда ж ей уезжать в Кострому, когда тут ее больной жених остается?
«Один баран, второй...» Хотя чего их считать, когда главным бараном оказывался не кто иной, как князь Мак-Альпин собственной персоной.
Лихо меня уделал государь – аж завидно. И вытянул обещание, которое хотел, и выставленных мною условий вроде как пока не нарушает – ни от чего нельзя отказаться, но и пакостить продолжает.
Однако я еще пытался сражаться.
– Не думаю, что это хорошая мысль, – заметил я. – Как мне кажется, Федор Борисович сочтет себя оскорбленным, услышав эдакое.
– Услышит-то он от тебя, а своему учителю он все готов простить, – усмехнулся царь. – Авось сглотнет и это.
– От меня? – удивился я – на возмущение сил уже не было.
– Ежели оное поведаю ему я, то престолоблюститель может помыслить невесть что, – пояснил Дмитрий, продолжая иронично улыбаться. – Зато ты и словеса потребные подберешь, и утешишь его, коль он на дыбки встанет...
Я слушал его с каменным выражением лица, и он осекся, сочувственно заметив:
– Чтой-то у тебя лик переменился. Прямо яко в Путивле стал, егда... головная боль одолевала. Не иначе как сызнова прихватило.
– Хуже, государь. Ныне у меня боль душевная, а она самая тяжкая, – пояснил я, в упор глядя на своего собеседника, вовсю упивавшегося триумфом.
– Ништо, – беззаботно махнул рукой он. – Душа, она отходчива. Авось угомонится.
Я еще попытался сопротивляться, заметив, что негоже брату, который теперь своей сестре «в отца место», покидать царевну. Пожалуй, не будет ничего страшного, если наш с ним отъезд несколько задержится.
Но тут заупрямился Дмитрий:
– Негоже по десятку раз переиначивать. Да и ни к чему. Прав ты был, когда заспешил в дорожку. Края те глухие, горы, да степи, да леса. Опять же и народ дикой совсем. Чай, не столь давно мы их по повелению батюшки мово Иоанна Васильевича под длань свою приняли.
Если бы мои мысли не были заняты исключительно тем, как изловчиться и забрать Ксению, ей-ей, покатился бы со смеху – уж больно важным и надменным выглядел Дмитрий, толкая свою высокопарную речь о заслугах своего отца в деле освоения сибирских просторов.
Вообще-то полугодом ранее я слышал совсем иную версию из уст Бориса Федоровича. Согласно ей, Иоанн Васильевич поступил как раз наоборот, сделав все, чтобы... задержать Ермака.
Едва только Грозный узнал о том, что тот, выполняя поручение купцов Строгановых, которые наняли себе на службу лихого атамана, пошел на Кучума, как отправил гонца с требованием немедленно остановить поход.
Рассказывал мне об этом старший Годунов спокойно, рассудительно и при этом отнюдь не винил царя в близорукости – мол, какой дурак, не понимающий собственных выгод.
Скорее уж наоборот – оправдывал Иоанна.
Риск был и впрямь велик, а государь очень опасался очередного провала и затяжной войны на востоке страны, да еще в тот момент, когда дела на западе шли из рук вон плохо.
К тому времени, правда, с польским королем Стефаном Баторием успели заключить перемирие, но весьма шаткое. К тому же оставались шведы, по-прежнему наседающие с севера и готовящие очередной захват русских земель и крепости Орешек.
Однако как бы там ни было, а царский гонец укатил, но застать Ермака не успел – он вовсю воевал с Кучумом.
То есть выходило, что Сибирь завоевана вопреки Грозному, а не по его повелению, а уж окончательное освоение этих далеких земель – заслуга вообще исключительно и всецело Бориса Годунова.
Ну ладно. Чем бы дитя ни тешилось...
А вот с Ксенией получалось из рук вон плохо.
Я заходил и справа и слева, и спереди и с тыла, но Дмитрий виртуозно отбивал все мои доводы, возражения и аргументы, при этом явно забавляясь моими беспомощными попытками исправить положение.
Наконец он сжалился и выдал:
– Яко ты ни тщись, князь, а решения моего не изменишь. Да и неужто ты сам доселе не понял, для чего старая Годунова остается? Сказываю же, больно лихой там народец, потому и опаска у меня, как бы царевич там ихним духом не напитался да не удумал чего. Потому лучше всего, чтоб матушка его в закладе тут осталась, под моим да Басманова доглядом. А худа ей не станется, ежели ученичок твой в воровство[25]25
Имеется в виду бунт или измена, поскольку на Руси того времени все политические преступники именовались ворами.
[Закрыть] не ударится.
– А не тяжел заклад? – усомнился я. – И потом, ты говоришь про матушку, которой для заклада и одной за глаза, а требуешь, чтобы он оставил еще и сестру...
Дмитрий устало вздохнул и напомнил:
– Так оно все одно к одному. Сказывал ведь про Дугласа али забыл уже?
– Забыл, – покаялся я и, мысленно извинившись перед шотландцем, осторожно заметил: – А ты забыл, что дал царевне право свободного выбора жениха?
– Дать-то дал, но я слыхал, что оная девица, пока он в болезни пребывал, кажный день у его изголовья сиживала. Мыслю, опосля такого ей и самой от князя Дугласа отказываться зазорно. То даже не потерька чести выйдет, а и вовсе утерька, – скаламбурил он.
Не имело смысла говорить что-то еще. Он твердо стоял на своем – не свернешь, а я на своем. Получалась сказка про белого бычка – иначе не назовешь. Не-эт, тут надо как-то иначе.
Вот только как?
Пока что ясна лишь задача – любым способом забрать ее, ибо оставлять нельзя ни в коем случае. Пропадет она одна, и мать, случись что, ничем не поможет – не та заступа.
Случиться же может всякое, в том числе и самое страшное – уж больно знакомы мне искорки в глазах Дмитрия, вспыхивавшие время от времени при разговоре о царевне.
Именно такие мелькали у него в Путивле, когда он глядел на особо приглянувшуюся ему деваху.
Это пусть он своим советникам в сенате излагает придуманную хитромудрость с закладом или там про жениха Квентина – они поверят. Я же – никогда.
Первым делом я решил привлечь на свою сторону шотландца – так казалось проще всего. Хоть один аргумент тем самым я выбил бы из рук Дмитрия. К тому же других идей в голове все равно не имелось.
Однако выжать из Дугласа ответную грамотку, в которой он отпускает свою невесту до свадебки, обязуясь приехать к ней, как только выздоровеет окончательно, не получилось.
Квентин наотрез отказался отпускать царевну.
Причин он не таил – Дмитрий, побывавший у него незадолго до меня, посулил ему, что уже через две недели после венчания на царство он лично организует их свадебку и шотландец станет законным супругом Ксении Борисовны, заодно напомнив про Путивль и свое обещание, которое дал ранее и от которого не собирается отказываться.
– А ты не боишься, что ныне, когда государь дал ей вольное право выбирать жениха на свое усмотрение, она может вообще не согласиться выйти за тебя замуж? – спросил я.
В ответ Дуглас лишь презрительно усмехнулся.
Ну да, учитывая, что она действительно навещала его чуть ли не каждый день, любому понятно – довод мой слаб и никуда не годился.
– А почему бы тебе самому не поехать вместе с... – бодро начал я, но сразу осекся, вспомнив, что этот вариант Дмитрий тоже предусмотрел.
Сказать откровенно, какие опасности ее тут ждут? Я испытующе посмотрел на шотландца, прикидывая. Получалось, не стоит.
Не поверит он мне.
Вот если бы Дуглас видел взгляд Дмитрия, устремленный на сестру Годунова там, на Пожаре, когда он впервые ее увидел, – дело иное, а так...
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?