Текст книги "Поднимите мне веки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/podnimite-mne-veki-46408.jpg)
Автор книги: Валерий Елманов
Жанр: Попаданцы, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Мол, мне-то хорошо, ибо я не ведаю, что такое смерть и что там далее, а он в своих снах досыта на нее насмотрелся, потому...
Пришлось вести с ним долгую беседу, в первую очередь разъяснив одну простую истину – никто из этих мерзавцев, пытавшихся отравить его и Дмитрия, никогда не поверит, что Федор настолько нетщеславен, следовательно, все равно попытается его прикончить, и, если он от всего откажется, сделать им это будет проще простого.
Когда он это осознал в полной мере, тоскливо осведомившись, что неужто нет никакого выхода, я рявкнул:
– Есть! Но он только в одном – драться! В этом и только в этом твое подлинное спасение! Драться хотя бы для того, чтобы пожить подольше! Но запомни, жизнь стоит того, чтобы жить, но не стоит того, чтобы без конца о ней рассуждать, как это делаешь ты. Лежишь тут и канючишь – слушать противно! И вообще, она настолько вредная, что от нее все умирают, так что не стоит принимать ее слишком всерьез – тебе все равно не уйти из нее живым. – И процитировал:
– Во-во, лишь одного мгновенья, – охотно согласился он, выбрав кусочек, больше всего подходивший его собственному настроению.
Судя по выбору, его мысли, мягко говоря, были не обезображены бодростью и оптимизмом.
– Дак это покамест одного, а завтра того и гляди у меня и его отнимут, – продолжил он.
– Ты же учил математику, – напомнил я.
Царевич удивленно кивнул, но спросить, при чем тут она, у него не получилось – я успел дать ответ раньше, пояснив, что формула жизни очень проста – живи сегодня, помня о вчера, а о завтра не задумывайся вообще, оставив грядущий день на божью волю.
Он кивнул, соглашаясь, но тут же робко осведомился:
– Я вот тут помыслил, а что, ежели оное смертное зелье лишь кара за мои суетные помыслы о троне? – И уставился на меня, ожидая ответа.
– Плохо помыслил! – отрезал я. – Совсем никуда твои мысли не годятся! Какая кара?! В жизни вообще нет ни воздаяний, ни наказаний – только последствия. Мы с тобой допустили неслыханную роскошь, ибо позволили себе расслабиться, вот и пропустили удар. Ничего страшного! Запомни, в любом несчастье судьба всегда оставляет дверку для выхода, и случай с твоим отравлением лишнее тому доказательство.
Затем с места в карьер перешел ко второй стадии воспитания, надавив на... память о Борисе Федоровиче, который, видя своего сына в таком подавленном настроении и слыша его сегодняшние мысли, царевича бы никогда не одобрил.
– Знаешь, как орел учит детей летать? – спросил я царевича. – Когда приходит время, он попросту выталкивает их из гнезда. Орленок падает, но затем расправляет крылья и взлетает, вначале робко, а потом с каждым мигом все увереннее. Твое время пришло, и тебя уже выпихнули из гнезда. Только не забудь, что твой батюшка был великим горным орлом, а потому ваше гнездо не на дереве, а на самой высокой вершине, и вокруг нее лишь острые скалы или пропасти, в одну из которых ты уже летишь. Поэтому выбор невелик – либо тебе придется расправить крылья, либо...
– Уж больно глубока пропасть, – печально вздохнул он.
– Вот и радуйся, – озадачил я его очередным парадоксом, сразу пояснив, ибо сегодня надеяться на его догадливость было бы глупо: – Чем она глубже, тем больше у тебя времени, чтоб научиться летать. – И тут же, без перехода, поинтересовался: – Ты лучше скажи, где твоя улыбка?
– До них ли ныне?
– До них, – кивнул я. – Ты же хочешь, чтобы жизнь тебе улыбнулась, верно? А она – зеркало. Значит, сначала придется самому улыбнуться ей. Только при этом будь готов, что она ответит тебе не сразу.
– Не сразу, – эхом откликнулся он. – А... когда?
Я сокрушенно развел руками – почем мне знать, но совсем без ответа его не оставил и доверительно произнес:
– Жизнь, да будет тебе известно, очень похожа на женщину, так что, прежде чем уступить, всегда норовит слегка помучить. Однако перед настоящим мужчиной, уж ты мне поверь, она все равно смиряется, как норовистая кобыла под умелым скакуном.
– Помучить, – грустно прошептал он, и мне пришлось вновь сурово рявкнуть:
– И вообще, нечего тут сетовать на жизнь! Ей, может быть, с тобой тоже несладко. Запомни, любое несчастье надо принимать... с радостью, ибо оно – это в первую очередь точильный камень твоей воли! Железо никогда не превратится в сталь, если раскаленный добела металл не погрузить в ледяную воду.
Честно говоря, я понятия не имел о том, как на самом деле происходит процесс ковки стали, но, по счастью, царевич тоже навряд ли был знаком с техническими нюансами и кузнечным делом, так что внимал молча, а я, пользуясь этим, продолжал рычать на своего ученика:
– Думаешь, железу при этом сладко?! Но оно выдерживает, зная, что иного пути нет!
– Страшно, – прошептал Федор.
Тьфу ты! Достал уже!
После этой попытки рассмешить его, оказавшейся безуспешной, я сразу ободряюще заметил, что страх в малых дозах даже полезен, ибо волос от него встает дыбом и от этого кажется густым и пышным.
Федор вытаращил на меня глаза, но потом до него дошло, и он улыбнулся.
Ну наконец-то, а то я уже начал уставать. Давно пора. И тут же, закрепляя свой первый успех, ласково поощрил его:
– Умница. Так и впредь борись со своим страхом, ибо он не выносит смеха. А чтоб набраться побольше мужества, ты время от времени вспоминай себя прежнего и спрашивай: «Может ли мальчик, которым ты был когда-то, гордиться таким мужчиной, каков ты сейчас?»
Годунов потупился.
– Отлично, – удовлетворенно кивнул я. – Если тебе стало стыдно при ответе «нет» и появилось желание исправиться – уже полдела сделано. И вообще, ты чего разлегся?! А ну-ка, займемся упражнениями, а то ты окончательно обленишься.
– Я ж хвораю... – жалобно протянул престолоблюститель.
– Но это не мешает тебе лежать и грустить, – резонно заметил я.
– Так ведь лежать, – возразил он.
– Согласен. Тут я не подумал, – не стал спорить я, но сразу предупредил: – Только ты не надейся, что это тебе поможет, мы и для лежачих отыщем что-нибудь приемлемое. А ну, упор лежа принять! – И поторопил, не давая опомниться: – Поживее, поживее!
Кстати, после физической нагрузки – щадящей, разумеется, я же не зверь – воспитательный процесс пошел гораздо плодотворнее. Сам диву давался, но против наглядного доказательства не попрешь.
Словом, провозившись с ним практически весь день, лишь к вечеру мне удалось дотянуть его до нужных высот духа. В немалой степени повлияла и его ответственность за своих женщин, про которых я вовремя ему напомнил, заявив, что тот, кто имеет зачем жить, может вынести любое как, а у него сразу два этих зачем.
Ну и свое далеко не последнее воздействие оказали песни, добрый десяток которых – о чести, мужестве, отваге – я спел для него, специально притащив в Запасной дворец гитару.
Честно говоря, не хотел этого делать, поскольку опасался, что услышит Ксения Борисовна, а ей демонстрировать свое искусство игры и пения я не хотел, ибо девушки на такие вещи весьма падки, и получилось бы, что я, пусть и косвенно, но завлекаю ее.
Пришлось отдать распоряжение дежурившим внизу у лестницы ратникам, чтоб без предварительного доклада ни царевну, ни царицу не пропускали, а заодно еще раз напомнив самому Федору, чтоб не вздумал обмолвиться своей матери и, паче того, сестре хоть словом.
Кстати, предосторожность насчет никого не пускать без предварительного доклада оказалась не лишней, поскольку Мария Григорьевна и Ксения Борисовна нанесли в общей сложности шесть или семь визитов. Всякий раз я успевал положить гитару в футляр, который аккуратно убирал в неприметное местечко под лавку.
В целом же, подводя итог этого дня, могу смело сказать, что помочь душе человека куда тяжелее, чем его телу. Пришел я к этому выводу, глядя на травницу, периодически заскакивающую в опочивальню и хладнокровно удалявшуюся через какой-то пяток минут, ибо с телом царевича все было в порядке, пускай и относительном.
Вдобавок Петровна преспокойно успела в этот день попутно навестить и Хворостинина, да и к Дугласу заглянула на всякий случай и при этом ближе к вечеру выглядела бодрячком, а меня к тому времени хоть выжимай.
А на следующий день нас с Годуновым пригласил к себе государь. Дескать, желает сразиться с царевичем в шахматы.
Вот дает! Не успел оклематься, а уже играть. И я вновь невольно вспомнил про желание купеческой дочки приставить губы одного жениха к носу другого, добавив развязность третьего.
Как я понимаю Агафью Тихоновну! Сам бы с превеликой радостью, но, увы, – руки коротки.
А вот если выбирать, что важнее, то тут колебаний нет. Пускай у того, что в царских палатах, куда больше оптимизма, отваги, умения не тушеваться и не медлить с решением в критические моменты жизни, хотя и не всегда правильным, а мой ученик и теряется, и не столь ловок, и не так силен его дух, но все рано он куда симпатичнее.
Есть у него главное, чего лишен Дмитрий. Коль дал слово – сдержит, да и к пролитию людской крови тоже относится иначе.
Впрочем, зачем перечислять? Достаточно посмотреть на его отношение к женщинам, и сразу все ясно, ибо я считаю, что мужчина раскрывает свою истинную суть именно в этом.
Да, у царевича их пока не было вообще, но, несмотря на это, уже сейчас я уверен, что Годунов никогда не станет брать силой приглянувшуюся ему девушку, пускай самую распоследнюю холопку, а вот Дмитрий...
Пока ехали туда, я вкратце на всякий случай проинструктировал Федора, чтобы он не вздумал выигрывать, честно предупредив, что Дмитрий играет слабее – уж очень лихой в своих безрассудных атаках, вообще не думая о тылах и защите.
– Не умею я поддаваться, – посетовал царевич.
– Я научу, – пообещал я и коротенько поведал о методе... дяди Кости, который в таких случаях в самом начале партии делал вид, что зевает фигуру, а потом уже всю партию сражался на равных. Но уточнил, припомнив собственные игры в Путивле: – Только Дмитрию лучше прозевай сразу две. Так оно спокойнее.
Выглядел государь еще слабым, да и принимал нас лежа в постели, но настрой у него и без всяких психологов был боевой. Разговаривал с нами кратко, но достаточно дружелюбно – не иначе как поработал Басманов, который в отличие от Дмитрия был хмур, зол и мрачен.
О причинах безрадостного настроения боярина я узнал чуть погодя, когда мы оставили Годунова наедине с царем продолжать шахматный поединок, а сами вышли из опочивальни.
Оказывается, кто и каким образом – дознаться удалось, тем более после выяснения, что приболел именно Хворостинин, и стало ясно, что отрава добавлена в вино. Однако главное действующее лицо взять живым не смогли – часом ранее его труп был найден под одной из старых колымаг на заднем дворе.
Второй же, остававшийся в живых, после пытки на дыбе заявил, что повеление насчет ядовитого порошка им было получено от убитого, который сразу пообещал награду от имени... престолоблюстителя.
– А ты думал, он назовет Голицыных или Шуйских? И я бы так же поступил на их месте, – невозмутимо заметил я Басманову. – Мало ли как все сложится, потому желательно подставить вместо себя другого, а лучше врага, чтоб одной стрелой двух зайцев.
– Есть, правда, еще одна ниточка... – протянул боярин. – Перстеньки они оба получили дорогие. Работа не старинная, но камешки знатные, так что ежели по серебряникам[20]20
По ювелирам.
[Закрыть] пройти, то...
– Могут заподозрить неладное, – перебил я. – Лучше сделай иначе – собери их всех завтра в палатах. А повод невинный. Мол, желает государь сделать крупный заказ, чтоб приготовить к приезду своей невесты достойные для нее украшения.
– Не рано ли о невесте речь вести? – усомнился Петр Федорович.
– Ну тогда иное, – поправился я. – Мол, хочет он в ознаменование избавления от смерти преподнести дар церкви Рождества Иоанна Предтечи. Ну там, потир какой-нибудь, кадило или еще что – неважно. Желает, дескать, государь самолично возложить его на алтарь в приделе святого Уара, каковой мученик его и спас.
– Так-то оно куда лучше удумано, – сразу оживился Басманов. – И впрямь ни к чему их раньше времени тревожить. А уж когда соберутся, я всех серебряников к ногтю и прижму. – Он предвкушающе потер ладони, похвалив меня: – Мудёр, княже, ой как мудёр.
– А вот к ногтю прижимать ни к чему, – поправил я, воодушевленный столь высокой оценкой моих умственных способностей, и пояснил: – Запросто могут испугаться и промолчат.
– Дыба язык быстро развяжет, – отмахнулся Басманов.
– На дыбе человек и чего не было на себя наговорит, – возразил я. – Куда проще и тут схитрить. Мол, очень государю приглянулись перстеньки, кои ему на глаза попались. Вроде и простенькие, но в то же время запали чем-то в душу, и все тут. Вот он и повелел заказать это кадило именно тому, кто их делал. Поверь, что сразу кто-то признается.
– И то дело. Чего всех пужать, – кивнул боярин. – Куда лучше одного к ногтю.
«Нет, если и брать Басманова в союзники, то использовать его чисто на военных направлениях», – сделал я категоричный вывод.
Тонкая следственная работа, судя по его кровожадным заявлениям, явно не его конек, так что, став министром внутренних дел, он сразу засадит в кутузку половину москвичей, и все это лишь для того, чтобы найти одного виновного, которого он... все равно не найдет.
Придется мне и дальше тыкать его носом в очевидные вещи.
– Дался тебе этот ноготь, Петр Федорович! – возмутился я. – Нет же его вины в том, что он исполнил заказ. К тому же по доброй воле он сам тебе расскажет куда больше. И еще одно. Не забудь, что этот серебряник, который сработал перстеньки, сгодится тебе и потом, да еще как. Ты ему заказ поручи да отпусти, а сам людишек приставь, чтоб за его лавкой приглядывать.
– Для чего? – недоуменно уставился на меня Басманов.
Я вспомнил бесследно исчезнувшего подьячего Казаринова из Разрядного приказа и зло усмехнулся. Скорее всего, отравители Бориса Федоровича и нынешние одни и те же. Значит, и метод заметания следов должен быть тот же самый.
Тогда я не успел, зато сейчас...
– А после этого объяви среди бояр и про перстеньки, и про то, что завтра твои люди начнут шерстить всех серебряников по Москве, разыскивая изготовителя. Поверь, что уже вечером к нему непременно придет человек, дабы избавиться от видока. Главное, чтобы твои люди не упустили его.
Басманов выслушал и пристально уставился на меня. После недолгого молчания он спросил:
– Сам ли такое умыслил али как?
– Али как. Были у меня ранее в знакомцах умные людишки, – пояснил я. – Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро, Мегрэ, Ниро Вулф. Вот они горазды на такое, а мне сейчас кое-что припомнилось из их хитростей, вот и все. – И пошел забирать Федора.
По пути обратно в Запасной дворец Годунов держался бодро, оживленно рассказывал о Дмитрии, причем с явной симпатией и даже чуточку с завистью, и я в очередной раз восхитился даром «сынишки Иоанна Грозного» быстро и непринужденно обаять, особенно когда человек доверчив и простодушен, как мой ученик.
– Сказывал, братья мы теперь с тобой по несчастью – обоих нас бояре извести желают, потому и держаться нам отныне надобно за один, яко пальцы, кои в кулак сжаты, во как! – умилялся он.
Хотел было внести парочку маленьких поправок, чтобы царевич не сильно обольщался, но вовремя удержался и смолчал.
А зачем? Пусть все будет именно так.
Более того, оно ж только на пользу. Ведь чем простодушнее, открытее и доверчивее будет в общении с ним Федор, чем искреннее станет говорить с государем, тем меньше подозрений у самого Дмитрия, а следовательно, и новых каверз ждать от него не придется.
К тому же не следует забывать, что престолоблюстителю, когда он станет царем, тоже желательно сохранить о своем погибшем предшественнике самые добрые, теплые и светлые воспоминания.
– И про шахматы ты понапрасну так про него. Я опосля того, яко коньков своих ему подарил, долгонько пыхтел, да и голова еще не та, что прежде, потому в конце он все равно меня одолевал, а добивать не стал – фигуры смешал и говорит, мол, пущай ничья. А ты эвон, – попрекнул он меня.
И это в духе Дмитрия. Если явный верх за ним, тогда он может проявить и милосердие, и доброту. Вот только...
Впрочем, не будем напоминать трапезную и подосланных им убийц – пусть лучше забудутся. У Годунова и со снами проблем выше крыши, так что в сторону тягостные эпизоды, благо что закончились они благополучно, а это главное.
Вместо этого я поинтересовался, снятся ли царевичу кошмары. Дескать, давно он о них ничего не рассказывал.
Федор помрачнел, досадливо махнул рукой, но потом все-таки нехотя выдавил:
– Опосля зелья смертного сызнова... – И с вызовом: – Сам управлюсь, чай, не дитё.
Очень хорошо. Нет, что снова все усилилось – это плохо, но что моя вчерашняя воспитательная работа оказалась столь плодотворной – это замечательно, так что теперь можно подумать о том, как помочь Басманову, ибо такие вещи, как отравление, безнаказанными оставлять нельзя.
Как говорил капитан Жеглов, вор должен сидеть в тюрьме, а от себя добавлю, что убийца сидеть не должен. Ему полагается лежать.
В земле.
Навечно.
И то, что покушение оказалось неудачным, роли не играет. Все равно надо помочь Петру Федоровичу изловить участников, а уж положить их в землю он и сам запросто cможет.
Но тут вышла любопытная закавыка. Следуя моим указаниям, боярин вычислил у собранных в царевых палатах ювелиров, кто заказал перстеньки, о чем сразу рассказал мне.
Поначалу я порадовался, что уговорил Басманова обойтись без кнута и дыбы, поскольку признал перстеньки не кто иной, как Запон, который явно ни при чем и вообще честный человек, о чем я тут же сообщил боярину.
Тот скривился, жадно выпил полный кубок кваса и уточнил:
– Стало быть, считаешь, что есть ему вера?
– Конечно, – убежденно подтвердил я и напомнил: – Теперь тебе осталось известить бояр, что...
– Да не надо никого извещать, – буркнул Петр Федорович и как-то странно посмотрел на меня.
– То есть как не надо? – удивился я. – А как же ты тогда узнаешь...
– И узнавать не надо, – вздохнул Басманов. – Он сам уже назвал мне имечко.
– Еще лучше, – искренне обрадовался я.
– Кому лучшее, а кому и хужее, – загадочно заметил боярин и буднично, как бы между прочим, сообщил: – Он мне твое имечко назвал.
Я уставился на него, полагая, что Петр Федорович неудачно пошутил. Да нет, тот был серьезнее некуда.
Вот тебе и раз!
И зачем вполне приличному ювелиру ни с того ни с сего клеветать на меня?!
Хотя постой, есть один вариант... Ведь ему могли сделать этот заказ от моего имени.
Схема простая – вновь одним выстрелом убиваются два зайца, о чем я и сообщил Басманову, но тот покачал головой и заявил, что согласно рассказу Запона князь Мак-Альпин сам сделал ему этот заказ.
Лично.
Глава 7
Новые требования Дмитрия...
– Ежели бы не твои советы, яко изловити отравителя, я бы вмиг за тобой стрельцов послал, – сознался мне боярин, подробно рассказав о результатах опроса серебряника Запона. – А так помыслил погодить покамест да тебя послухать. – Но смотрел настороженно.
В ответ я заявил, что теперь это для меня дело чести, а от Петра Федоровича требуется лишь одно – в нужный час, когда я о том ему скажу, оповестить прочих бояр о том, где и как мы ведем поиски.
Действовал я просто.
Ювелиру клеветать на меня нужды нет, поэтому ответ напрашивался сам собой – заказ действительно мой, но сделал я его в тот день, когда под предлогом изготовления украшений для Марии Григорьевны, Ксении Борисовны и невесты Федора задумал обчистить царскую сокровищницу, поимев оттуда кучу камней для будущих перстней и колье.
Тогда все сходилось.
В тот день Запон пообещал мне изготовить не меньше трех сотен перстней. Сдал он их мне под счет камней и даже сверх обещанного – аж триста восемнадцать, пояснив, что два загубил непутевый подмастерье, сломав лапки-держатели.
Получалось...
На допросе, который проводил лично я, почти сразу выяснилось, что Дудора, так звали помощника Запона, надул хозяина, толканув перстеньки налево, а вместо них вернул ювелиру кусочки золота, равные по весу перстням, пояснив, что, мол, со злости расплющил их молотком.
При виде дыбы паренек вообще стал словоохотлив до предела, выложив все до донышка. Дескать, очень уж большие деньги пообещал ему хороший знакомец Губач, служивший у боярина... Василия Ивановича Шуйского.
Сам Дудора поначалу колебался, но, как назло, сошлось одно к одному, ибо Губачу тоже не требовалась ни вычурность, ни филигранная отделка – интересовала только скорость исполнения и приличного размера камни.
Пояснил это Губач тем, что он уже давно обхаживает одну купчиху, вот и решил соблазнить ее сразу двумя перстеньками, чтоб она ему отдалась. Соображает баба в цацках плохо, а потому главное, чтоб камешек был не мелким, а оправа толстая, как сама купчиха, вот и все.
Но беда в том, что через два, от силы три дня приезжает муж, а потому надо расстараться побыстрее, а уж он за оплатой не постоит. Ну и, разумеется, Дудора должен о том помалкивать, то есть ничего у него Губач не покупал и вообще к нему не заходил, а то мало ли, дойдет до купца, который лютый ревнивец, и уж тогда пиши пропало...
Вот Дудора и соблазнился.
На полученный щедрый аванс подмастерье быстро прикупил два камешка-рубина нужного размера, вогнал их в оправу и на следующий день отдал заказчику, получив окончательный расчет.
Теперь оставалось не упустить мужичка, которому срочно понадобились перстни, для чего я решил подстраховаться и усадил в лавку к Запону сразу двух своих парней. Еще пятеро приглядывали за входами-выходами.
Знакомец Дудоры появился, как я и предполагал, в тот же вечер.
Убедившись, что в лавке никого, кроме подмастерья, нет и бегло осведомившись насчет двух мальцов, про которых Дудора пояснил, что это новые ученики Запона, так как он сам уходит от хозяина и открывает свое дело, вызвал парня на улицу.
Дескать, надо потолковать насчет еще одного чрезвычайно выгодного заказа.
Дальнейшее прошло как в стандартном детективном кино. Правда, Дудору этот бандит все-таки успел подрезать, но слегка – больше напугал, поскольку, едва блеснул нож, мои снайперы всадили в него сразу две арбалетные стрелы, целясь так, чтоб подранить, но не убить, а еще двое поспешили обезоружить воющего от боли незадачливого киллера.
Этим же вечером несостоявшийся убийца лично предстал пред ясны очи Петра Федоровича.
Но тут я сплоховал.
Надо было довести начатое до конца, но, поприсутствовав на допросе, я уже через полчаса понял – Губач предан своему хозяину не на страх, а на совесть. Получалось, что без вздергивания на дыбу и полосования кнутом не обойтись, а любоваться пытками я как-то еще не научился.
Понимаю, что тут без нее никак и так далее, но все равно смотреть на это было неприятно, а потому я ушел из темницы, бросив на ходу слегка удивленному Басманову, что дальше он пусть как-нибудь сам.
И надо же было такому случиться, что палач не рассчитал своих усилий и первыми же тремя ударами вышиб из обвиняемого дух, заметив в свое оправдание, что тот оказался уж больно хлипок.
Честно говоря, мне как-то плохо верилось, что профессионал, который в своем деле собаку съел, мог так неумело владеть кнутом. Не сходилось оно что-то, но не пойман – не вор.
Впрочем, суд все равно состоялся, причем Дмитрий демонстративно самоустранился от него. Мол, коль покушение готовилось на его священную особу, то он не вправе присутствовать в числе судей и пусть все решает сенат.
Сам Шуйский все отрицал, достаточно ловко выкручиваясь. Дескать, никому он ничего не поручал, а Губача, который действительно служил у него, боярин отпустил на волю еще две седмицы назад, а потому за него не в ответе.
Увы, но и дворня тоже подтвердила, что и впрямь ни в тереме боярина, ни на его подворье они за последние две седмицы Губача не видели.
Более того, Шуйский набрался наглости предположить, что не иначе как дерзкий холоп тут же нанялся к иному хозяину, который и повелел ему совершить это черное дело.
Мало того, так боярин еще высказал собственную догадку. Мол, раза два с тех пор он видел своего бывшего холопа отирающимся поблизости от подворья... князя Мак-Альпина, а теперь мыслит – может, тот ошивался там неспроста?
Однако Басманов немедленно заявил, что он уже опросил дворовых людей князя и Губач ни разу не попадался им на глаза, а потому если и бродил там, то, напротив, со злым умыслом.
Как знать, если бы не его вмешательство, возможно, и меня отволокли бы в пыточную, тем более что настрой у бояр был довольно-таки решительный, особенно у той семерки, которая по моему распоряжению слегка подмела своими бородами мусор на царском дворе.
– А ежели потачку иноземцам давати, то уж своим родовым сам бог велел, – заявил перед вынесением приговора князь Мстиславский, и большинством голосов сената всех трех Шуйских приговорили... к ссылке, ибо вина их, по утверждению князя Воротынского, не доказана.
Против, настаивая на смертной казни, были только «путивльцы» и «кромчане», то есть те, кто перешел на сторону Дмитрия под Кромами, но их оказалось слишком мало.
Сам государь тоже был недоволен этим решением, но, будучи уверен в том, что приговор сената будет суров, он вновь решил сунуть Шуйских под топор чужими руками. Теперь ему осталось лишь скрепя сердце утвердить его, оговорив для себя лишь право попугать старшего из братьев, чтоб впредь даже не помышлял об учинении козней.
Именно потому согласно официальному решению Василий Иванович и был приговорен к плахе. Но бумага с помилованием уже была заготовлена, и, как мне кажется, «попугать» у Дмитрия тоже не получилось, поскольку доброхоты из числа бояр ухитрились известить старшего из Шуйских о том, что казнь будет фиктивной.
Возможно, я и ошибаюсь, но мне кажется, что именно потому он и вел себя так мужественно на Болоте перед самой казнью – и пощады не просил, и по-прежнему все отрицал, во всеуслышание объявив, что страдает за православный народ безвинно.
Ну а в самый последний момент, когда палач уже бесцеремонно содрал с него кафтан и принялся возиться с ожерельем рубахи[21]21
Ожерельем в те времена называли еще и нарядные и богато украшенные воротники, в том числе и у рубах, которые, как правило, были пристежные.
[Закрыть] – оно никак не хотело расстегиваться, – из Кремля прискакал гонец с помилованием.
Дескать, царь по своему милосердию не желает проливать кровь, а потому заменяет казнь ссылкой Василия Ивановича в Вятку[22]22
Ныне город Киров.
[Закрыть] под неусыпный надзор своего верного слуги... Федора Борисовича Годунова.
– А что думает по этому поводу пристав? – полюбопытствовал я часом позже, глядя на взбешенного этим помилованием Басманова, который и был им у Шуйского вместе с боярином Салтыковым.
– Что надо благодарить бога за столь милосердного государя, – мрачно ответил Петр Федорович и смачно, от души выматерился.
– Не боишься, что Годунов войдет в сговор с опальным? – поинтересовался я у самого Дмитрия.
– Бояться престолоблюстителю надобно, – хладнокровно парировал он. – Шуйский – та еще лиса. Ежели вскроется, он сразу поведает, будто нарочно на сговор подбивал, чтоб тайные мысли выведать и тем заслужить себе прощение. – И криво ухмыльнулся. – Да и чего мне опасаться, коль рядом с Годуновым будет за тайного пристава ажно цельный потомок древнего еллинского бога.
– А все-таки зря ты боярам уступил, – не утерпел я. – Надо было тебе самому возглавить суд.
Царь пожал плечами, давая понять, что все равно поезд ушел и назад ничего не вернуть, но затем, очевидно не желая сознаваться в собственном промахе, загадочно покосился на меня и протянул:
– А может, и не зря... Мне вот тут весы твои припомнились. Мнится, что без Шуйских та чаша с боярами излиха полегчает, а кой-кто советовал в равновесии их держати. К тому же и Христос заповедал нам быть милосердными.
– А он не уточнил, что следует остерегаться злоупотреблять милосердием? – язвительно осведомился я, но разговор продолжать не стал – бессмысленно.
Я бы вообще не стал ничего говорить, если бы меня не смущала эта ссылка, точнее, ее место. Возможно, Дмитрий пошутил, но мне всерьез показалось, что присутствие Шуйского в Вятке создаст изрядно неудобств для нас с Федором.
Правильно по сути сказано, что Василий Иванович – лиса. Возможно, даже слишком деликатно. Я бы назвал его кровожадным хорьком. Мы не куры, но эдакий зверь по соседству нам ни к чему.
Однако место ссылки Дмитрий менять не собирался, а потому я завел речь о другом. Мол, учитывая, что владения царевичу выделены, а в Москве ему делать нечего, да и нет у него столько здоровья, чтобы сиживать на царских пирах, дескать, один раз обошлось, но чудеса случаются крайне редко и полагаться на них не хотелось бы, а потому не пора ли нам в путь-дорогу?
Дмитрий возражал, но делал это лениво, вроде как соблюдая вежливость, не больше.
Так хозяева из чувства приличия замечают надоевшему гостю, когда он наконец-то собирается уезжать: «Что, уже (причем даже без знака вопроса). А то погостили бы еще немного. – И поскорее, чтоб не передумал: – Ну нет так нет».
Вот и «красное солнышко» действовало в том же духе.
Дескать, неужто сам Годунов желает поскорее покинуть столицу для последующего прозябания в Костроме, причем даже не дождавшись торжественного венчания Дмитрия на царство.
– Кто дальше от Юпитера, тот дальше и от его молний, – заметил я. – Ты все сильнее клонишься в сторону бояр, а они готовы приложить все силы, чтобы оклеветать царевича, да и меня заодно.
Напомнил я и о том, что прошла уже половина лета, а нам с Годуновым предстоит обустройство в Костроме, что займет немало времени.
Зато в том, что касалось меня, он был настроен куда решительнее. Сразу чувствовалось – он всерьез заинтересован, чтобы я побыл в Москве.
– Эвон сколь ты всего сказывал мне в Серпухове. Выходит, словеса пустые были? – попрекнул он.
Пришлось вскользь заметить, что сопротивление новшествам со стороны высокоуважаемого сената будет куда сильнее, если они вычислят, что все они предлагаются не кем иным, как князем Мак-Альпином.
– Куда проще, государь, наговорить мне все это Басманову или Бучинскому под запись, и пусть все считают, будто это исходит именно от тебя. Сейчас настрой народа таков, что люди с радостью воспримут все что угодно, если оно придумано тобой. Ну а я, понятное дело, молчок.
Понравилось – вон как довольно заерзал на своем кресле, но уже через секунду, встрепенувшись, спохватился и напомнил:
– А как же флот? Ты ж и его мне обещал? Тут одними бумагами не обойтись – умельцы надобны.
– Но и я не мастер-корабел, чтоб строить его.
– И слушать не желаю, – замахал он на меня руками. – Сам зри: во всем тебе уступаю, так что и ты меня удоволь, а потому ничего страшного с твоим ученичком не случится, коли он немного побудет в Костроме без тебя.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?