Электронная библиотека » Валерий Губин » » онлайн чтение - страница 3

Текст книги "Метафизика памяти"


  • Текст добавлен: 3 декабря 2018, 14:00


Автор книги: Валерий Губин


Жанр: Прочая образовательная литература, Наука и Образование


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Память, относящаяся к прошлому, возможна только на фоне вечности, с точки зрения вечности, при участии вечности в каждом поступке или переживании. У некоторых народов сохранился древнейший обряд похорон с участием плакальщиц – эти люди ведут себя артистически (они и есть артисты) – рвут на себе волосы, бьются головой о гроб, жалобно кричат, хотя на самом деле никаких чувств к покойнику не испытывают, их наняли разыграть действо. Но «спектакль» имеет огромный символический смысл: родственники, особенно дети, после такой встряски уже никогда не забудут своих умерших. Этот ритуал способствовал образованию и закреплению памяти, потому что забывать – естественно, а помнить – искусственно. Я человек, поскольку у меня есть память о смерти, которая постоянно тревожит меня, пугает, волнует, составляет существенную часть моих переживаний. Память не просто о смерти конкретных близких мне людей, но о смерти как символе, и о жизни как символе, помимо тех стараний, которые я прилагаю, чтобы выжить. Без символа человек был бы просто животным. «Все человеческое поведение начинается с использования символов. Именно символ преобразовал наших человекообразных предков в людей и очеловечил их. Все цивилизации порождены и сохраняются только посредством использования символов… Человеческое поведение – это символическое поведение; символическое поведение – это человеческое поведение. Символ – это вселенная человеческого»[24]24
   Уайт Л.А. Символ: начало и основа человеческого поведения // Антология исследований культуры. Символическое поле культуры. М., 2011. С. 173.


[Закрыть]
.

Символ, культ, ритуал – это все установки живущей в нас чистой памяти, которые преобразуют естественные, стихийно и случайно возникающие побуждения человека в устойчивые духовные константы его бытия. Он преобразует самого человека из естественного в духовное существо, закрепляет в нем память. Флоренский приводил пример, что на каждой панихиде мы слышим зов Церкви: «Надгробное рыдание творяще песнь “аллилуиа…» – что в переводе на мирской язык означает «превращающе, претворяюще, преобразующе свое рыдание при гробе близких, дорогих и милых сердцу, свою неудержимую скорбь, неизбывную тоску души своей – преобразующе ее в ликующую, торжествующую, победно-радостную хвалу Богу – в “аллилуиа”…»[25]25
   Флоренский П.А. Из богословского наследия // Богослов. тр. № 17. 1977. С. 136.


[Закрыть]
.

Мы чувствуем символическую природу окружающего нас мира, для нас все символ: пламя костра, звездное небо, шум реки. И в этом смысле мы помним о другом мире, который придает смысл и значимость этому.

Например, первобытная семья, перед тем как идти на охоту, три раза обегала вокруг тотемного столба и пять раз приседала. Считалось, что после этого охота будет удачной. Если смотреть со стороны, это кажется совершенной бессмыслицей. Но люди вводили себя в особое состояние, творили себе невидимых, символических покровителей – т. е. совершали чисто человеческие действия, развивали свою специфическую человеческую природу. И это было важным шагом в становлении человека.

Достаточно задуматься, писал Ле Гофф об этимологии слова «символ», чтобы понять, какое большое место занимала символическая интерпретация мира во всем его ментальном оснащении людей прошлого. «У греков “цимболон” означало знак благодарности, представлявший собой две половинки предмета, разделенного между двумя людьми. Итак, символ – это знак договора. Он был намеком на утраченное единство; он напоминал и взывал к высшей и скрытой реальности»[26]26
   Ле Гофф Ж. Цивилизации средневекового Запада. М., 1992. [Электронный ресурс] URL: http://modernlib.ru/books/le_goff_zhak/civilizaciya_ srednevekovogo_zapada/read/ (дата обращения: 02.11.2016).


[Закрыть]
. Поэтому в средневековой мысли каждый материальный предмет рассматривался как изображение чего-то ему соответствовавшего в сфере более высокого и, таким образом, становившегося его символом. Надо только помнить о символическом значении каждого предмета и каждого слова. «Символизм был универсален, мыслить означало вечно открывать скрытые значения, непрерывно “священнодействовать”. Ибо скрытый мир был священ, а мышление символами было лишь разработкой и прояснением учеными людьми мышления магическими образами, присущего ментальности людей непросвещенных. И можно, наверное, сказать, что приворотные зелья, амулеты, магические заклинания, столь широко распространенные и так хорошо продававшиеся, были не более чем грубым проявлением все тех же верований и обычаев. А мощи, таинства и молитвы были для массы их разрешенными эквивалентами. И там, и тут речь шла о поиске ключей от дверей в скрытый мир, мир истинный и вечный, мир, который был спасением»[27]27
  Там же.


[Закрыть]
.

Каждое прочувствованное единство культуры покоится на общем языке ее символики. Символом является и сам человек как отдельное лицо и как часть мировой картины природы. Во всякий момент бодрствующей жизни человеческая душа строит из хаоса чувственного космос символически оформленных объектов или феноменов.

Все вышесказанное относится к памяти вообще, к способности человека вспоминать и держаться вспомненного, помнить о другом мире, другой жизни, которые забыты или прячутся от нас в нашем повседневном существовании.

От виртуальной памяти к актуальной

Второй образ памяти – это виртуальная память, которую можно выразить актуально, в конкретных воспоминаниях, она зависит от моих усилий и помимо них не существует, существует только через меня, через мои мысли, воображение, через мои мечты и надежды. Я не распоряжаюсь своими воспоминаниями, но мои усилия превращают их виртуальность в актуальность. Чтобы что-то вспомнить, надо это «выдумать», т. е. превратить в мысль, в образ, в ощущение. Только превращенное позволяет вырвать кусок из прошлого вообще, из безличной памяти и превратить в яркое переживание. Мои воспоминания искусственно сконструированы, срежиссированы и сконцентрированы во мне[28]28
  Набоков писал: «Внешние впечатления не создают хороших писателей; хорошие писатели сами выдумывают их в молодости, а потом используют так, как будто они и в самом деле существовали». Набоков В. Николай Гоголь // Набоков В. Собр. соч.: В 3 т. СПб., 1997. Т. 1. [Электронный ресурс] URL: http://gatchina3000.ru/literatura/nabokov_v_v/gogol.htm (дата обращения: 02.07.2016).


[Закрыть]
.

Вспомнить можно только то, что забыто. Все дни и годы неотличимы друг от друга, если в них ничего не случилось. Какой смысл запоминать что-нибудь случившееся со мной в таком-то году или в другом, например, в таком-то году я купил машину, в другом болел, а в третьем порвал новые штаны, перелезая через забор. Это не запоминается и не забывается.

Запомнившееся – это пережитое, память – совокупность таких переживаний, когда наше сознание воссоздает полный смысл случившегося, делает их яркими, объемными, расцвеченными, живыми, наполняющими нас чистой радостью или глубокой печалью, – т. е. память в точном смысле этого слова. Память – это не объективные картинки прошлого, как бы сделанные когда-то беспристрастным фотоаппаратом и вдруг всплывающие в нас, память – это всегда интерпретация. В разные годы и в разных состояниях духа я вспоминаю одни и те же факты, лица, слова по-разному. Они каждый раз обогащаются моим воспоминанием, я вспоминаю больше деталей, нюансов, оттенков. Я вспоминаю то, что раньше не мог увидеть в силу неразвитости моей чувственности, воображения. Это как воспоминания о прочитанном романе «Война и мир». Я его читал три раза: в девятом классе, в тридцать лет и в пятьдесят. И каждый раз вспоминаются три разных романа.

С другой стороны, сколько в запомненном впечатлении от объективно существовавшей вещи или обстоятельства и сколько от моего воображения? Да и можно ли говорить об объективно существовавшей вещи? Вспомянутое, то, что действительно важно и нужно помнить, – это продукт моей работы, а не объективная данность. В определенном смысле воспоминания превращают реальный предмет в нечто ментальное, зыбкое, мерцающее, выходящее за границы и контуры. Так, Хайдеггер писал о глиняной чаше, что чаша сначала видится как вещь, а не как чистый предмет. Как предмет он противостоит нам в процессе изготовления. Однако сущность чаши открывается не через изготовление, это не просто кусок глины, сформованный руками гончара. Гончар делает не саму чашу, а стенки. Суть же чаши не в стенках, а в пустоте. Пустота имеет две функции – хранить (schenken) и наливать. Сущность вмещаемой пустоты обнаруживается в подарке (Geschenk). Что можно подарить? Можно подарить воду, она берется из росы, выпадающей с неба, и из источника, рождающегося в дремотной темноте земли. Можно подарить и глоток вина из чаши, в вине соединились питательные силы земли и солнца. Глоток вина – подарок для смертного, пожертвованный богами (giesen – жертвовать, Gus – налитое), т. е. в сущности чаши соединились земля, небо, солнце, божественное и смертное. Такое восприятие вещи уже недоступно современному человеку, он не чувствует самой вещественности вещи, не слышит голоса, каковым вещи взывают к нему, не чувствует вещь как проявление бытия. И в этом смысле не помнит о своем «вкладе» в вещь, не помнит своей причастности к ее сотворению[29]29
   См.: Хайдеггер М. Вещь // Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993. С. 320. «Если качества излучают вокруг себя определенный способ существования, если они обладают способностью очаровывать и тем, что мы только что назвали ценностью святого причастия, то именно потому, что ощущающий субъект не полагает их как объекты, он сопричастен им, он делает их своими и находит в них принцип своего актуального существования» (Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. С. 274).


[Закрыть]
.

Память превращает прошлое в произведение, произведение жизни, произведение искусства. Воспоминания о днях прошедшей любви, моя страсть, злость, растерянность, смущение и робость, переход от отчаяния к надежде, которыми я был раздавлен и подавлен, превращаются в моей памяти в стройное повествование, превращаются в сюжет, который организует и упорядочивает мою раздерганную случайными обстоятельствами жизнь. Воспоминания о любви и непосредственное любовное переживание соотносятся между собой так, как роман или лирическое стихотворение с газетным фельетоном. Действительность любви создается лишь в памяти, как и вообще любая действительность.

В настоящем мы никогда не получаем всего опыта, вообще мало что можно извлечь из настоящего. Говорят, что любовь – всегда в настоящем, воспоминания о любви – это не любовь. Но только в воспоминании, не в простом воспоминании, а в таком, когда поддержанные силой воображения, прежние переживания вновь становятся живыми, объемными, целостными, становятся подлинно настоящими. В настоящем я переживаю только отдельные, отрывистые и часто не связанные друг с другом впечатления, я ведь не знаю, чем это все закончится, я не анализирую себя, я просто живу и впитываю в себя впечатления, радуюсь своей любви или страдаю от нее, радуюсь каждой прожитой минуте. Теперь, вспоминая, я испытываю острое чувство жалости к тем давно ушедшим дням, когда я был счастлив, моя любовь в прошлом становится для меня сейчас неким целостным событием, изменившим мою жизнь, теперь моя любовь выступает передо мной в чистом виде, освобожденная от тех глупостей и досадных нелепостей, что я совершал. И возможно, мое сегодняшнее воспоминание-переживание сильнее той любви в прошлом по влиянию на меня, по тому потрясению, если мне действительно удалось оживить это прошлое. Я всматриваюсь в каждый день того времени, растягиваю воспоминание, смакую его, оно пронизывает меня до самой глубины души и только тогда мне открывает целостный смысл того, что со мною было.

 
В беспечных радостях, в живом очарованье,
О дни весны моей, вы скоро утекли.
Теките медленней в моем воспоминанье.
 
А.С. Пушкин

Любовь существует только в прошлом. «Любовь инстинктивно, самозащитно отталкивает свое реальное осуществление – чтобы пребыть: уже вечно существовать в тоске, воспоминании, что “счастье было так близко, так возможно”»[30]30
   Гачев Г. Национальные образы мира. Космо-Психо-Логос. М., 1995. С. 254.


[Закрыть]
. Она, писал Г. Гачев, существует как вечная рана в сердце – и в этой взаимной боли и божественном несчастье любящие неизменно и вечно принадлежат друг другу.

Если сравнить то, что мы вспомнили, с тем, что существует в нашем повседневном эмпирическом опыте, то между ними обнаруживается такая же разница, как между различными мирами, потому что мир, всплывший в нашем воспоминании, поддержан нашим продуктивным воображением, в нем нет никакой случайности, никакой сумятицы страхов и надежд, это метафорический мир, и именно поэтому только такой мир реален и истинен «Все, чем владею, кажется мне лживо, А что прошло – передо мною живо!» (Гёте).

А.С. Пушкин со всеми его любовными романами, скандалами, дуэлями остался в прошлом, а перед нами сейчас только «гений чистой красоты». Все уходит – печали, радости, разочарования, вспышки раздражения и злобы, желание отомстить и насладиться победой над поверженным врагом. Остается монограмма личности, или ничего не остается. И когда человек вспоминает свою жизнь, то вспоминает едва ли несколько часов (особо счастливые – несколько месяцев) пребывания в этой «чистой красоте», самом важном времени прошедшей жизни.

 
…Душа моя
Хранит ли образ незабвенный?
Любви блаженство знал ли я?
Тоскою ль долгой изнуренный,
Таил я слезы в тишине?
Где та была, которой очи,
Как небо, улыбались мне?
Вся жизнь, одна ли, две ли ночи?
 
А.С. Пушкин

И в этом смысле не мы помним, а наш дух вспоминает себя через нас. Нам кажется, что мы вспоминаем какие-либо события нашей жизни, но на самом деле мы вспоминаем не сами события или отрезки нашей жизни, а то, каким образом наш дух их переработал, усвоил, оценил. Аура прошлого создает постоянно присутствующий мир духов. Истинной реальностью обладает только то, что претворено нашей памятью, усилено ею, преображено. Память не складывает все случаи жизни и ощущения в свою копилку, а метафорически усиливает их. «Смутные воспоминания – метафоры жизни» (Делез).

Дело не в самих событиях или протекающих годах, а в том духовном настрое, который господствовал в то или иное время. Все, что происходило со мной и не находило отклика в моей душе, как бы и не существовало, или, возникнув, тут же рассеялось и исчезло навсегда, как исчезли многие года моей жизни, поскольку в них не случилось ничего такого, что можно было закрепить опытом искусства. Только через этот опыт – опыт творчества, работу воображения, через построение воздушных замков, через мечту – воспоминания образуют память.

Есть два прошлых: прошлое, которое было и которое исчезло, и прошлое, которое и сейчас для нас есть как составная часть нашего настоящего. Второе прошлое, существующее в памяти настоящего, есть уже совсем другое прошлое, прошлое преображенное и просветленное, относительно его мы совершили творческий акт, и оно вошло в состав нашего настоящего…[31]31
   Бердяев Н.А. Я и мир объектов. «Чтобы вызвать прошлое в виде образа, надо обладать способностью отвлекаться от действия в настоящем, надо уметь ценить бесполезное, надо хотеть помечтать. Быть может, только человек способен на усилия такого рода. К тому же прошлое, к которому мы восходим таким образом, трудно уловимо, всегда готово ускользнуть от нас, как будто регрессивной памяти мешает другая память, более естественная, поступательное движение к которой подготавливает нас к действию и жизни» (Бергсон А. Материя и память. С. 208–209).


[Закрыть]

Человек – среднее звено между этими двумя началами: между памятью вообще и памятью как актуальным переживанием. Его основная задача – держать эти два образа памяти. Держать пропорцию между тем, что нельзя высказать и понять, и тем, что высказывается и понимается. Держать своей жизнью. И пока он держит, возможны его сознание, мысль, творчество. Память вообще – это та атмосфера, тот фон, на котором актуализируются и становятся переживаемыми конкретные воспоминания.

То, что мы однажды видели, слышали, испытали, выучили, не окончательно утрачено, но продолжает существовать, поскольку мы можем о нем вспомнить и узнать его. Оно продолжает существовать. Но где? «Оно появляется, – пишет А. Бергсон, – мало-помалу, как сгущающаяся туманность; из виртуального состояния оно переходит в актуальное, и по мере того как обрисовываются его контуры и окрашивается его поверхность, оно стремится уподобиться восприятию. Но своими нижними корнями оно остается связанным с прошлым, и мы никогда не приняли бы его за воспоминание, если бы на нем не оставалось следов его изначальной виртуальности и если бы, будучи в настоящем, оно все же не было бы чем-то выходящим за пределы настоящего»[32]32
  Бергсон А. Материя и память. С. 243–244.


[Закрыть]
.

Всякое актуальное воспоминание связано с виртуальным, из него вытекает, несет на себе следы своей виртуальности, ощущение глубины, из которой оно вырастает. Несет в себе ощущение той жизненной силы, которая не может быть результатом индивидуального, вспоминающего сознания, силы, которая придает образам памяти убедительность и продуктивность.

И в определенном смысле можно сказать, что память вспоминает самое себя, также как мысль, по М. Хайдеггеру, есть память о бытии и сверх этого ничто. Она допускает бытию – быть. А память допускает мысли мыслить.

Память расколдовывает мир. Мир нужно постоянно оживлять, ибо он все время застывает и омертвляется. Живого состояния мы достигаем, когда включена вся цепь впечатлений, когда все видно и понятно. В этом смысле в любом восприятии уже есть все. А то, что мы не оживили, смотрит на нас, а мы не чувствуем его взгляда. Нам ничего не дано автоматически, нет никаких врожденных знаний и представлений, все нужно вспоминать. И достаточно долго удерживаться в этом воспоминании. Как говорил Платон, всякое познание – припоминание. И это нужно понимать буквально. Пока я не вытащу из себя самое главное, чему нельзя научить, о чем не написано в учебниках или инструкциях, – свое собственное понимание, свой, пусть наивный и неточный, взгляд на проблему, на мир, на что угодно – и, в этом смысле, не вспомню, вся моя осведомленность, весь мой ум останется набором банальных, тривиальных истин. (Гегель, комментируя платоновскую «теорию воспоминания», говорил, что Errinerung (воспоминание) происходит от слова inner (внутренний).) Все, что я не преломил сквозь собственный дух, все не истина. Или, лучше сказать, все это мертвые истины. Память, как пишет Эдвард Кейси в книге «Воспоминание: феноменологический анализ», присутствует повсюду в ткани нашей повседневности, и она есть нечто большее, чем воспроизведение прошлого. Память, в первую очередь, – ответственность человека перед самим собой, ответственность за свое существование в мире[33]33
   См.: Шевцов К.П. Память в современных концепциях познания и субъективности. Аналитический научный обзор. СПб., 2011. [Электронный ресурс] URL: http://philosophy.spbu.ru/userfiles/science/reviews/shevcov.pdf (дата обращения: 08.12.2012).


[Закрыть]
.

Память подобна проявлению совести в нас: либо она вся работает, либо ты какие-то куски и образы прячешь, замазываешь их, замаскировываешь от самого себя и тем делаешь свое существование неполноценным, неистинным.

Дни мои все более переливаются в память. И жизнь превращается в нечто странное, двойное: есть одна, всамделишняя, и другая, призрачная, изделие памяти, и они существуют рядом. Как в испорченном телевизоре двойное изображение. И вот задумываюсь: что же есть память? Благо или мука? Для чего нам дана? После смерти Гали казалось, что нет лютее страдания, чем страдание памяти, хотел уйти вслед за ней или превратиться в животное, лишь бы не вспоминать, хотел уехать в другой город, к какому-нибудь товарищу, такому же старику, как я, чтобы не мешать детям в их жизни и чтобы они не терзали меня вечным напоминанием, но товарищей не осталось, ехать не к кому и некуда, и я решил, что память назначена нам как негасимый, опаляющий нас самосуд или, лучше сказать, самоказнь, но через какое-то время, может, года через четыре или лет через пять я почувствовал, что в страданиях памяти есть отрада, Галя оставалась со мной, ее неисчезновение продолжало приносить боль, но я радовался этой боли. Тогда подумал, память – это отплата за самое дорогое, что отнимают у человека. Памятью природа расквитывается с нами за смерть. Тут и есть наше бедное бессмертие (Ю. Трифонов. Старик).

Нельзя быть совестливым на 50 процентов, точно также нельзя жить частью памяти, например, помнить только то, что было тебе приятно и никак не подрывало твоего хорошего мнения о самом себе. Многое из случившегося в жизни вспоминать неприятно, но поскольку оно вошло в плоть и кровь, стало частью моего бытия, – прятать его от себя – значит искажать собственный облик, не быть самим собой, исполнять некую роль, в которой не все слова твердо выучил, и в любой момент можешь позорно провалиться.

К тому же мой облик складывается не только из моих воспоминаний. Как мне не хватает того меня, каким меня видят другие, так мне не хватает памяти обо мне, той мимолетной тени, какой я проношусь, мелькаю в сознании других людей. Ведь кто-то меня все время вспоминает – родные, сослуживцы, друзья, люди, которым я что-нибудь должен. То есть меня плотным кольцом окружают не только мои воспоминания, но и воспоминания других людей обо мне. Последние невидимы и неслышимы для меня, но тоже входят в мою ауру.

«Я помню тебя совсем другим», – говорит мне мой приятель, с которым мы давно не виделись. Тот, кого он помнит, давно превратился в призрак. Но это призрак мой, это отголосок моего существования. Мы чаще всего и не подозреваем, скольких призраков, составляющих содержание нашего образа, носим в себе. И сколько призраков мы видим в других. Если я вдруг узнаю в пожилой женщине, которую не видел много лет, 20-летнюю красавицу, это я увидел призрак. Вспоминать – значит видеть призраки.

Может быть, это призрачное существование более выражает нашу природу, может быть, наша призрачность и есть наша духовность. Занимаясь интеллектуальной деятельностью, мы еще не вышли к чистому духу, мы еще не видим призраков.

Чем больше людей меня помнят, тем больше я призрачен. Они ведь вспоминают меня не действительного, а такого, каким меня рисует их фантазия, в их воспоминаниях часто очень мало от меня как конкретного физического лица. То есть наши воспоминания не только уходят в глубь времен, за пределы нашей жизни (как считал Пруст), но и вширь, за пределы нашего возможного опыта. Мы словно бы ищем в других эти мимолетные тени воспоминаний о себе, нам не хватает их, чтобы воссоздать свой целостный облик. В конечном счете я весь превращусь в чьи-нибудь воспоминания, и это делает мое существование уже сейчас зыбким и неопределенным.

 
Я ведаю, что боги превращали
Людей в предметы, не убив сознанья,
Чтоб вечно жили дивные печали.
Ты превращен в мое воспоминанье…
 
А. Ахматова

Я уже сейчас в какой-то степени призрак, просто с годами эта призрачность возрастает. Мы, видимо, бессознательно желаем, чтобы наше существование выглядело как можно более призрачным, хрупким, ибо только в таком состоянии можно попытаться попасть в царство духа, открыть в себе духовное измерение. Поскольку, находясь в полном здравии, в твердом убеждении в реальности своего тела и духа, этого сделать нельзя. В пожилом возрасте весь мир все более делается неотчетливым, смутным и призрачным, потому что я отделен от него толстым слоем моих воспоминаний.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 | Следующая
  • 4.6 Оценок: 5

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации