Текст книги "Рыцарь темного солнца"
Автор книги: Валерия Вербинина
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 16,
в которой Мадленка расставляет силки
Отряд князя Доминика вернулся в замок, куда еще раньше успели добраться повозки со скорбным грузом. Тела – вернее, то, что от них оставалось, – отнесли в часовню, в которую вскоре явился епископ Флориан. Князь Диковский подробно доложил ему о столкновении с крестоносцами.
– Ну что ж, – заключил он, – и теперь мы должны не верить ей?
«Она» была, конечно, самозванная Магдалена Соболевская, стоявшая всего в нескольких шагах с потерянным выражением лица. Тут же вертелся и юркий Михал Краковский, не отстававший от потерпевшей ни на шаг. Еще во дворе он первым бросился к ней и помог сойти с лошади, за что был удостоен рассеянно-благодарного взгляда, а затем беспрепятственно прошествовал в часовню. От него не укрылось ни жалкое состояние молодой женщины, ни то, что она все время оглядывалась, словно ища кого-то, кто должен был научить ее, как вести себя дальше. Впрочем, только Михал знал истинную подоплеку этих взглядов самозванки, прочие же объясняли волнение панны Магдалены потрясением, которое ей довелось испытать.
– Да, – тихо сказал епископ, – теперь мы не можем не верить.
Он смотрел на голову матери Евлалии, и Мадленке – настоящей, рыжей Мадленке – почудилось, что он вот-вот расплачется.
– Это мать Евлалия, – тяжело промолвил епископ Флориан. Он подошел к телу Михала Соболевского. – А юношу я не знаю. Кто он?
Лжесестра порывалась что-то сказать, но голос изменил ей. Она закатила глаза и упала в обморок.
«Ловко, ничего не скажешь, – кипела настоящая Мадленка, наблюдая за трагическим фарсом. – Ясное дело, если даже она и знает Михала, то остальных ей нипочем не опознать».
Тем не менее она помогла донести бесчувственную самозванку до покоев княгини Гизелы. Княгиня – сухая, ничем не напоминающая своего красивого сводного брата женщина средних лет с пальцами, густо унизанными драгоценными перстнями, – сама вышла к ним навстречу и помогла уложить «бедную барышню» в постель. Мадленке страсть как хотелось остаться и понаблюдать, что будет дальше, но ее ждало разочарование: княгиня заявила ей, что мальчикам здесь не место, и выгнала настырного Михала Краковского из покоев.
Мадленка повиновалась, тая в душе злобу. Она понимала, что в ее положении было неразумно напрашиваться на ссору, однако ее подозрения против Августа Яворского вспыхнули с новой силой. Они готовы были обратиться в уверенность, когда пронесся слух, что самозванка тяжело больна.
«Ну-ну, – сказала себе Мадленка, – знаем мы эти болезни!».
Епископ Флориан сам служил заупокойную мессу по убитым, и лже-Михал, успевший подружиться с Августом, отвоевал себе местечко в его свите, недалеко от алтаря. Епископ говорил, что бог все видит и покарает вероломных убийц. Мадленка так и впилась взором в лицо Августа, но не смогла ничего на нем прочесть.
«Нет, наверное, он все-таки ни при чем. Иначе не держался бы так спокойно… – бежали ее отрывочные мысли. – А его мать, княгиня Гизела? Чего ради она отказывает себе в отдыхе, так самоотверженно ухаживая за больной? Нет, тут определенно что-то нечисто».
И на следующее утро Мадленка отправилась на поиски кузнеца Даниила из Галича, того самого, который делал тяжелые, пробивающие броню стрелы. Даниил в самом деле мог многое прояснить.
Кузнец оказался совершенно обыкновенного вида человеком, не высоким и не низким, с сильными, жилистыми руками. Волосы у него были светлые, как и борода, а лицо – чистое, приятное. Вокруг головы шла небольшая тесемка, чтобы пряди во время работы не лезли в глаза, ибо кузнечное дело – наука тонкая. Он так и заявил Мадленке на своем чудовищно исковерканном польском, который она едва понимала. Кузнец Даниил был русин и придерживался греческой веры, которую католики дружно презирали, считая богомерзкой византийской ересью. Впрочем, люди, как известно, всегда найдут повод для взаимной ненависти. Князь Диковский, очень ценивший кузнеца, препятствий в вере ему не чинил и предоставлял жить, как тому заблагорассудится, лишь бы работа ладилась. Мадленка покрутилась по кузнице, где было жарко, дышали горны, звенели молотки, которыми помощники кузнеца отбивали железо, и шипела вода, в которой охлаждали готовые изделия.
– А стрелы ты тоже делаешь? – спросила она у Даниила напрямик.
Тот кивнул и начал долго и нудно объяснять, что хорошая стрела должна быть и довольно легкой, чтобы далеко летела, и иметь прочный наконечник, чтобы ее не остановил никакой доспех, но тут возникают всякие проблемы, с которыми он, Даниил, все равно справляется.
– Потому что я лучше всех в своем деле, – объявил он Мадленке с обезоруживающей скромностью.
– Надо же! – выдохнула она зачарованно, наблюдая, как кусок железа под его руками превращается в узкий смертоносный клинок. – Наверное, твоими стрелами все в округе пользуются.
– Только князь Доминик и его люди, – был ответ. – Я не продаю своих секретов.
Мадленка, не удовлетворенная таким ответом, ибо он нисколько не сужал круг ее поисков, стала расспрашивать про Августа, про Петра из Познани и остальных, пока Даниил ее не выгнал. Разговор, однако, еще больше укрепил ее в подозрении, что исполнителей страшного преступления надо искать именно здесь, при дворе князя Доминика.
Мадленка шныряла среди придворных, задавала окольным путем всякие вопросы про то, кто где был десятого числа, пока не убедилась в их бесполезности. Никто не помнил, уезжал ли тогда Август с утра или оставался в княжеской резиденции. Правда, в тот день, кажется, была охота, ничего особенного. Или она состоялась девятого? Князь Доминик затравил дикого кабана, но кабан Мадленке был совершенно ни к чему. Люди при дворе Диковских находились в постоянном движении – то прибывали гости из Кракова, то заезжали родственники, то, наоборот, отправляли какое-то посольство, – и никто не обращал особого внимания на перемещение целых толп народа.
«Нет, так я ничего не выясню, – думала отчаявшаяся Мадленка, пялясь со своего ложа непроглядной ночью на потолок своей каморки. – Может быть, открыться все-таки кому-нибудь? Взять хотя бы епископа Флориана: он духовное лицо и к тому же, кажется, хороший человек».
Чем больше думала Мадленка, тем больше склонялась в пользу своего решения, но стоило ей после мучительных колебаний подойти к епископу, как тот воззрился на нее и довольно сухо спросил: «Что тебе надо, сын мой?» А Мадленка с детства не выносила, когда к ней обращались снисходительно, и в сердцах подумала, что пастырю надо быть все-таки мягче к своим ближним. Поэтому довольно невежливо ответив: «Ничего», повернулась и убежала.
Через некоторое время она узнала, что покойная настоятельница действительно оставила почти все свое имущество крестнику Августу, а епископу отписала пятьдесят золотых на нужды бедных. Разболтал новость, конечно же, всеведущий Дезидерий, и Мадленка, устав гадать, стал бы кто-то убивать восемнадцать христианских душ ради каких-то пятидесяти золотых, порешила, что неприветливый епископ все-таки устроил бы ее в качестве виновника. Потому что к главному подозреваемому, Августу, она успела серьезно и искренне привязаться.
Август был добрый, щедрый, правда, вспыльчивый и порою поступавший необдуманно, но впоследствии он всегда жалел об этом. Вдобавок юноша оказался открытым и прямодушным человеком. Мадленка хорошо его изучила, состоя у него на службе, и ей как-то не верилось, что столь примерный христианин мог приказать убить свою крестную мать, даже завещай она ему луну со звездами и небо в придачу.
Девушка упросила его разрешить ей увидеть самозванку. Август решил, что Михал не на шутку влюблен, и стал поддразнивать его. На что Мадленка клятвенно (и вполне искренне) заверила своего друга, что скорее удавится, чем влюбится в женщину.
– Эх ты, монашек! – засмеялся Август. – И кто только не говорил до тебя таких слов!
«Магдалена Соболевская» полулежала в постели, опираясь на подушки. Выглядела она, по мнению настоящей Мадленки, вполне здоровой, хотя в замке и поговаривали, что молодая женщина пребывает чуть ли не при смерти.
– А, монастырский беглец, – слабым голосом сказала та и протянула князю Августу руку для поцелуя.
Мадленка кашлянула и осведомилась о самочувствии ее милости.
– Тяжко мне, – вздохнула самозванка кротко. – Так ты меня проведать пришел?
– Да, – сказала Мадленка, потупясь, и добавила: – Хочу быть пажом вашей милости.
Август пихнул Мадленку локтем в бок.
– Полно тебе! Госпожа, не один шляхтич будет рад пажом тебе служить, а этого обормота оставь мне.
«Обормот» ответил взглядом, исполненным красноречивой ярости.
– Я подумаю, – милостиво произнесла самозванка и откинулась на подушки, прикрыв глаза.
Мадленка поняла, что аудиенция окончена.
На другой день один из людей князя послал прыткого Михала принести веревку, которая зачем-то понадобилась Августу. Мадленка слетала за требуемым, но при виде веревки похолодела: та была точь-в-точь так же сплетена, как и та, которой привязали к дереву ее брата.
Это оказалось последней каплей. Мадленка доставила веревку по назначению, ушла в свою каморку и крепко призадумалась. В голову ей пришла одна мысль, но она не была уверена, сработает ли ее план так, как надо.
Ночью Мадленка раздобыла чернил, вырвала часть страницы из Библии матери Евлалии, которая теперь постоянно была с ней, и корявыми буквами написала следующее: «Я знаю, что ты лжешь. Ты не Мадленка Соболевская, которую я видел. Если не хочешь, чтобы я разоблачил тебя, приготовь сто золотых и жди меня в полночь возле замковых часов, иначе твоему обману конец».
Перечитала записку. Послание показалось ей ясным и довольно угрожающим. Оставалось найти человека, который его передаст и не станет задавать лишних вопросов. Мадленка долго думала, но ровным счетом ничего не придумала и разозлилась. Потом решила: «Да я сама и передам. В замке всегда полно паломников, странников и прочих, а завтра как раз большое празднество. Скажу: от неизвестного человека. То-то она удивится».
В каморке было душно, и Мадленка, которой внезапно ее ложе показалось жестким и неудобным, поднялась и вышла на воздух. Вдоль стены кралась какая-то фигура, двигавшаяся прямо на Мадленку, и моя героиня внезапно почувствовала, как сердце захолонуло у нее в груди.
– Спаси и сохрани, – только и успела пискнуть Мадленка.
Едва она подняла дрожащую руку, чтобы перекреститься, как увидела прямо перед собой лишенные выражения глаза, волосы, свешивающиеся в беспорядке на молодое и красивое, но дикое и отталкивающее лицо. Женщина – ибо тень оказалась именно женщиной – испустила дикий вопль и скрылась в ночи, а Мадленке захотелось немедленно вернуться в каморку, в тесноту и духоту.
«Фу, – сказала она себе, понемногу успокаиваясь, – это же просто Эдита Безумная. Господи, как она меня напугала!»
Глава 17,
заканчивающаяся не так, как начиналась
Наступило утро большого празднества. В княжеский замок стекались богато одетые гости с женами, чадами и домочадцами, и, так как слуг на всех не хватало, Михала Краковского тоже приставили к делу.
Мадленка показывала дорогим гостям их покои, помогала разгружать поклажу, подносила свечи, простыни, подогретую воду, ругалась с челядью приезжих и к трем часам пополудни так запыхалась, что не могла уже вымолвить ни слова. Оказалось, что принимать большое количество народу вовсе не простое дело, как ей думалось. То и дело вспыхивали перебранки: кому-то чудилось, что его комнату продувают сквозняки, кто-то ворчал, что его не по заслугам нарочно запихнули в жалкий закуток, третий, едва прибыв, громким голосом требовал вина, да не какого-нибудь, а непременно мальвазию… А слуги порою вели себя еще более вызывающе, чем хозяева.
Наконец Мадленка, уставшая и измотанная, заявила Дезидерию, что ее требует к себе Август, и, прихватив на кухне ломоть жареного гуся, сбежала на чердак, где могла спокойно отдышаться и перекусить, не боясь, что ее потревожат. Покончив с гусем, ногтем выковырнула из зубов застрявшие в них кусочки мяса (что поделаешь – зубочистки еще не были изобретены), после чего вновь обдумала свой план разоблачения и перечла записку. Тут нашей героине пришла в голову одна мысль, от которой ее сердце прямо-таки запрыгало: а что, если самозванка, упорствуя в своей мнимой болезни, останется в покоях княгини Гизелы и на пир не явится? Впору было прибегать к крайним средствам.
– Господи! – с жаром воскликнула Мадленка. – Ты все знаешь, все видишь, сделай же так, чтобы эта… – она прикусила язык, ибо в разговоре с таким собеседником ругаться все-таки не пристало, – чтобы преступница пришла, и я обещаю тебе: смерть твоей служительницы (Мадленка имела в виду покойную настоятельницу) не останется неотомщенной.
Девушка вздохнула и, сложив драгоценную записку, от которой зависело ее будущее, от нечего делать стала листать Библию, которую постоянно носила с собой. Стрелы и веревку, оставшуюся от брата Михала, Мадленка надежно припрятала в своей каморке, ибо стрелы оказались дьявольски острые и даже сквозь одежду кололи кожу, а над слугой князя, перепоясанным веревкой, потешались прочие челядинцы, одетые не в пример лучше его. Мадленка смирилась и убрала драгоценные улики, заложив их в груду заплесневелого хлама, но кинжал покойного крестоносца, добытый с таким трудом, и душеспасительную книгу оставила при себе.
Библия матери Евлалии была небольшой, с ладонь величиною, и, как водилось в то время, когда до изобретения печатного станка и появления первой печатной Библии оставался не один десяток лет, рукописной. Буквицы в ней красиво выделены красным, а в тексте разбросано около десятка довольно безжизненных миниатюрных рисунков. Мать Евлалия была особой весьма благочестивой, и на полях книги сохранились пометки, сделанные ее почерком. Так, напротив рассказа об Авеле и Каине помечено: «Алчность и гордыня ведут к братоубийственной розни», а история о том, как царь Давид весьма остроумно избавился от своего полководца Урии, послав его на верную смерть, чтобы только завладеть его женой, удостоилась следующего примечания: «Помнить, что в жизни часто случается и наоборот: простолюдины подымают взоры на жен своих господ, коих им надлежит почитать». Исав, продавший свои права за чечевичную похлебку, был заклеймен как «недостойный».
Мадленка хотела посмотреть, что будет дальше, однако ее прервали: на чердак явилась целая орава чужих слуг, которым не нашлось иного места для ночлега, и Дезидерий, приведший их, весьма неодобрительно уставился на рыжего бездельника Михала Краковского. Сразу видно, монашек, ни к чему не пригодный: когда честные люди работают в поте лица своего, он, вместо того чтобы трудиться, читает Священное Писание. Мадленка поспешила убраться от греха подальше в свою каморку и была неприятно удивлена, обнаружив там какого-то развязного парня, объявившего, что тут его законное место и он его никому не уступит. Парень вел себя в высшей степени странно и, хихикая, предлагал рыжему юноше разделить с ним постель, уверяя, что в ней хватит места на двоих. Так как Мадленка отлично знала, что он врет (она одна едва умещалась на ложе), то вежливо поблагодарила парня за заботу и удалилась в часовню, где все еще стояли дощатые гробы с останками людей, которых она знала и любила. Останки матери-настоятельницы и сестры Урсулы накануне уже увезли для захоронения в их монастыре. Остальных, очевидно, должны были отправить в Каменки, но епископ ждал распоряжений самозванки, а та, ясное дело, не торопилась с ними. Мадленка, вспомнив об этом, сдвинула брови.
– Ничего, братец, – сказала она, обращаясь к гробу Михала, – потерпи, еще немного осталось…
В часовню вошли ксендз Домбровский и епископ Флориан, и Мадленка юркнула в угол, съежилась там и перестала дышать. Разговор, который вели ксендз и духовный пастырь, заинтересовал ее до чрезвычайности, и она уже ничуть не жалела, что вынуждена была прийти сюда.
– А я против! – резко сказал епископ. – Нам ни к чему портить отношения с крестоносцами. Князь Доминик представил действия своего племянника как месть за мать Евлалию, но… Но! – Епископ значительно воздел указательный палец. Левое веко его дергалось.
– Месть – не христианское дело, – проблеял ксендз Домбровский.
– Я предложил отправить посла в Мальборк, – продолжал епископ Флориан, очевидно, не слушая его и разговаривая больше с самим собой, чем со своим собеседником. – И освободить рыцаря, который сидит в подземелье. Они расправились с матерью Евлалией, а пан Август разбил их рыцарей, и все, надо остановиться. Я высказал свои соображения князю Доминику, но он и его племянник подняли меня на смех. – Епископ промолчал, а затем добавил: – Вы не хуже меня знаете, какие у нас отношения с королем Владиславом, да хранит его бог. Если крестоносцы нападут на нас, нам неоткуда будет ждать помощи.
– Бог не допустит, – пискнул ксендз.
– Может быть, – сухо сказал Флориан, потирая подбородок холеной рукой. – И, мне кажется, я знаю, что в этом случае будет делать наш милостивый король. Он подождет, пока крестоносцы не перебьют всех нас, после чего выступит из Кракова, прогонит их обратно за Торн и заберет наши земли себе.
– Как можно! – ксендз побагровел. Казалось, ему тяжело дышать.
– О, – епископ печально улыбнулся, – вы не имели с ним дела, а я имел. Поверьте моему слову, надо быть трижды безумцем, чтобы идти поперек его воли.
Мадленка застыла, предвкушая продолжение, но явившийся паж доложил, что князь Диковский просит епископа к себе, и Флориан ушел. Ксендз тоже удалился, тогда девушка, выбравшись из своего укрытия, смогла беспрепятственно пробраться к выходу. Только что она до конца постигла, какое бремя возложено на нее.
«Выходит, из-за того, что я молчу и позволяю самозванке говорить всякий вздор, может начаться война, – думалось ей. – Но что же мне теперь делать? Открыться Флориану?»
В таких мыслях ее застиг недремлющий Дезидерий. Он распек Михала в подобающих случаю выражениях и послал его устраивать пожилого пана, явившегося из какой-то Варшавы. На пане была траченная молью одежда, но, если верить его речам, он происходил от самого Карла Великого, и ни один европейский король ему в подметки не годился.
«Если человек так кичится своими предками, значит, самому ему похвастаться нечем», – злобно подумала Мадленка.
Развязавшись со старым паном, она стала бродить возле покоев княгини Гизелы, надеясь вызнать что-нибудь о самозванке. Мадленке почему-то верилось, что ее лжетезка не сумеет устоять перед соблазном посетить торжество, к которому кузнец Даниил отчеканил две сотни серебряных кубков. На кухне, где Мадленка уже побывала, вовсю кипела работа, и огромный, как гора, да еще с пузом, которое одно было весом с человека, повар Амбросий надрывал глотку, гонял подручных, смешивал, пробовал, раздавал тумаки, воздевал свои лапищи с толстыми, как сардельки, пальцами и одобрительно кряхтел, когда дело шло на лад, и богохульствовал, когда оно не ладилось. Мадленка только сунула нос в царство Амбросия и немедленно убралась восвояси, ибо когда княжеский повар священнодействовал, попадаться ему на глаза было опасно. В замке вообще царило радостное оживление. Дамы белились и румянились, украшали себя драгоценностями и надевали лучшие платья, служанки сбились с ног, выполняя поручения капризных польских красавиц. И у Мадленки защемило в груди, когда она подумала, что тоже могла бы быть среди приглашенных в одежде, более подобающей ее природе, чем ужасные мужские обноски, и, как знать, может быть, даже сам князь Доминик удостоил бы ее танца. Ведь она ничем не хуже полудохлой рыбы панны Анджелики, по которой почему-то все сходят с ума. Да и прочие барышни, по правде говоря, не представляют собой ничего выдающегося. Подумать только, она бы могла…
– Опять рыжее чучело здесь! Чего тебе надобно, мальчик?
Никогда еще человека не низвергали с небес на землю столь бесцеремонным образом. Мадленка вздрогнула и широко раскрытыми глазами посмотрела на княгиню Гизелу, только что вышедшую из своих покоев. Княгиня в нетерпении постукивала носком туфли по полу, и Мадленка почувствовала, как в ней закипает глухая обида. «Рыжее чучело»! Она смеет попрекать ее, Мадленку Соболевскую, цветом ее волос! Да все лучшие люди на земле были рыжими, потому что из вялых блондинов и угрюмых брюнетов никогда не выходит ничего путного, а рыжий – самый яркий, самый солнечный, самый веселый цвет. Ее, Мадленкин, дедушка был рыжий, а он был самым мудрым человеком, которого она знала; мало того, и король Ричард Львиное Сердце, образец рыцаря, о котором она читала в какой-то книжке, тоже был рыжий, а это что-нибудь да значит. Мадленка открыла было рот для того, чтобы дать достойный отпор, но тут же захлопнула его. Бледное лицо лже-Магдалены Соолевской улыбнулось ей из-за плеча княгини, и моя героиня обомлела. Ах, какое платье было на самозванке! Платье, перед которым меркло даже то, аксамитовое, расшитое жемчугами. Боже, до чего несправедлива жизнь – всякие проходимцы разгуливают в золотой парче, а честные люди почитают за счастье спать на грязной соломе. Мадленка была готова заплакать.
– Он мой рыцарь, – заявила вдруг самозванка раздраженной княгине, видя, что рыжий мальчик не в силах вымолвить ни слова и только часто-часто моргает длинными светлыми ресницами.
Княгиня Гизела смерила «рыцаря» Михала таким взглядом, будто пред ней было какое-то докучное насекомое, и прошелестела платьем мимо. За ней проследовала самозванка, сочувственно улыбнувшаяся незадачливому поклоннику, и многочисленная свита княгини Яворской.
Мадленка, опомнившись, бросилась за ними и едва успела протолкнуться в большой зал, гудевший, как улей. Для слуг за столами не было места, и она примостилась в углу, за спинами музыкантов. Вошел князь Доминик, одетый во все винно-алое (сердце Мадленки затрепетало), и пир начался.
Девушка не замечала смены блюд, не слушала заздравных речей. Вытянув длинную тоненькую шею, она мучительно прикидывала, когда уместнее подойти к самозванке и передать ей роковую записку. Слуги вносили все новые и новые кушанья – лебедей, которых приготовили и вновь одели во все их перья, так что птицы выглядели как живые; тушу кабана, из которой, когда ее разрезали, вылетели живые жаворонки, и прочие шедевры тогдашнего кулинарного искусства, которые на наш непросвещенный вкус показались бы обыкновенными извращениями. Панна Анджелика сидела за столом ниже князя; ее полуопущенные, как всегда, веки трепетали, на губах блуждала загадочная улыбка, и движения ее казались Мадленке неестественными, нарочито замедленными. С горечью девушка вынуждена была констатировать, что князь, несмотря ни на что, уделял «вялой литовской рыбе» больше внимания, чем остальным дамам, и ревность начала терзать ее маленькое храброе сердечко. «Ну и что, – думала она, – он, может, и любит ее, но я все равно лучше. Когда он это поймет…»
Мадленка не успела додумать свою мысль, не успела сообразить, что же, собственно, произойдет, когда князь Доминик поймет, что она лучше всех дам. Музыканты заиграли громче, и панна Ивинская, статная красавица с черными вразлет бровями, которую кое-кто даже прочил в невесты князю Доминику, вышла на середину зала, собираясь танцевать. Однако ей не суждено было одной покрасоваться перед князем, потому что к ней, обменявшись улыбками с хозяином пира, тотчас присоединилась ненавистная литвинка, и дамы стали двигаться друг против друга, с вызовом в глазах стараясь перещеголять друг друга изяществом движений. Все, затаив дыхание, наблюдали за их необычной дуэлью, а награда победительнице – зеленоглазый князь Доминик – сидел тут же, и по тому, как он смотрел на них, Мадленке стало ясно, что панне Ивинской ничего не светит, хоть она и красивее, и станом тоньше, и танцует более обдуманно и верно. Мадленка тихонько скользнула с места и, достав из-за пазухи записку, приблизилась к самозванке, которая, сидя неподалеку от княгини, хлопала ладонями в такт музыке. Мадленке пришлось застенчиво кашлянуть, чтобы ее присутствие заметили.
– Панна…
– А? – Мадленка была готова поклясться, что на лице самозванки появился испуг. Однако, узнав Михала, та тотчас успокоилась. – Это ты! Что тебе?
– Там просили передать послание для вас, – промямлила Мадленка, которой ее план внезапно стал казаться несусветной глупостью, и подала самозванке узкую полоску. – Любовное, надо полагать, – рискнула предположить она вслух, а про себя ужаснувшись: «Господи, что я говорю!»
– Не твоего ума дело, – сразу став ледяной, отозвалась самозванка. – От кого записка?
– От пана, – объявила Мадленка и неопределенно махнула рукой куда-то в зал, – вон там.
Самозванка развернула записку и стала читать. Мадленка впилась глазами в ее лицо. На нем отразилось именно то, что она ожидала: недоумение, замешательство, а затем – самый неприкрытый страх. Самозванка медленно сложила записку и оперлась рукою о стол. Все ее тело поникло, она словно постарела разом на много лет.
– Так от кого записка? – сквозь зубы спросила она.
– Да вон он… – поспешно начала Мадленка, обернулась и изобразила на лице недоумение. – Надо же, уже ушел!
– Хорошо, ступай, – прошелестел в ответ тихий голос. – Ступай! – уже в ярости крикнула самозванка, видя, что Мадленка все еще стоит около нее, и даже княгиня Гизела обернулась на этот крик.
Панна Ивинская и Анджелика закончили танцевать и остановились, вскинув головы, уперев руки в боки и тяжело дыша. Гости разразились громкими рукоплесканиями и криками восторга.
Мадленка отошла в сторону, выжидая, когда самозванка, потеряв голову, побежит искать того, кто надоумил ее играть чужую роль, и тем самым выдаст себя. Княгиня Гизела о чем-то спросила у «панны Соболевской», но та ничего не ответила. Она поднялась из-за стола и стала пробираться к выходу. Лицо ее было так бледно, что люди смотрели на нее с сочувствием.
– Эк наша госпожа Ивинскую-то обошла! – произнес голос над самым ухом Мадленки.
Моя героиня резко обернулась, на мгновение выпустив из поля зрения ненавистную самозванку. Впрочем, Мадленка вряд ли пожалела об этом, ибо то, что она увидела, явно заслуживало ее внимания.
В шаге от нее стояла Мария, служанка Анджелики. Ничего особенного не было ни в Марии, ни в том, что она находилась здесь. Особенным был тот предмет, который украшал правое запястье служанки, и Мадленка почувствовала, как крик застревает у нее в горле. Она с усилием сглотнула, отвела взор и вновь посмотрела на предмет. Когда-то прежде она видела его – прежде, когда он принадлежал матери Евлалии. Мадленка помнила, как, опуская погибшую настоятельницу в импровизированную могилу, отыскала ее четки в траве и положила ей на грудь. Они были бирюзовые, из красивых, гладко обточенных бусин, но Мария, очевидно, не понявшая их истинного назначения, надела их как браслет. Одна из бусин была с выщербинкой, и цепкий взгляд Мадленки тотчас отыскал ее. Сомнений больше не оставалось: это были те самые четки. Но как они могли попасть к служанке? Только через того, кто раскопал курган в русле высохшего ручья. Если, правда, четки не нашли тогда, когда князь Доминик и его дружина обнаружили изуродованные тела. Такое тоже вероятно, но Мадленка ничего подобного не помнила.
Когда девушка наконец заставила себя взглянуть на то место, где минуту назад находилась самозванка, той уже и след простыл.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?