Текст книги "На берегу неба (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/na-beregu-neba-sbornik-137843.jpg)
Автор книги: Василий Голованов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Чук подарил Геку машину, покупал все, что тот просил, – бумагу, холст, любые краски… Но сближаться с ним нынешним и с его друзьями не стал. Мы ведь жили, как во сне, и Гек, и я, и все зимние дачники, внезапно оказавшиеся хранителями прекрасного наследства времени чаепития. И каждый дом, который мы снимали, был сном о счастье: оно могло быть таким или этаким, с дверью на второй этаж или без, с трюмо, в котором мир отражался до бесконечности, пока не исчезал в тусклой дымке ртутной амальгамы; с деревянными, черными, под камень, колонками под бюсты Аполлона и Афродиты или с огромным кожаным креслом, в которое следовало усаживаться надолго, может быть, на целый день, укрываться пледом и, наугад раскрыв любую из сохранившихся в этом сне книг, незаметно засыпать над первым же абзацем: «…География Каспийского моря в античности есть, в сущности, история нескольких цитат, уцелевших от неизвестного произведения неизвестного автора, которые и много веков спустя использовались для создания “историй” и “географий” из тех же самых литературных обломков…» Некоторые сны становились любимыми, и тогда человек старался обосноваться в них надолго, перетекал из зимы в лето, пока хозяева дачи не замечали, что жилец давно уже лучше их освоился в их сне о прекрасном, и, ревнуя, не прогоняли его.
В то время с Геком и случилась история: он снял запустевший после смерти хозяина дом и решил остаться в нем навсегда. Он был слишком счастлив и поверил в счастье. У него была возлюбленная и ребенок, сын. Он сам был неотразим – настолько переполняли его любовь и творчество. В то лето он рисовал по картине в день. Он был гениален. Возможно, он видел все нереально, возможно, напротив – именно тогда он и был по-настоящему зрячим. Дом был ничем не выдающийся, собственно говоря, только половина простого, деревянного, оштукатуренного и побеленного дома, когда-то выстроенного известной в «Садах» красавицей Музой Федоровной и ее братом Жоржем. Жорж был цветовод артистического склада: с ранней весны до поздней осени одна волна цветов сменяла другую в его персидском саду, окатывая каждого, кто открывал калитку, каким-то райским ароматом: нарциссы, тюльпаны, пионы, лилии в обрамлении кулис из сирени и роз… Муза Федоровна музицировала на кабинетном рояле, вывезенном ее мужем из Вены как трофей для нормальной жизни. Сам муж, дядя Сережа, отставной майор, патетически читал стихи собственного сочинения – в общем, в эпоху чаепития это был знаменитейший дом. Но потом дядя Жорж умер, и, хотя цветы по-прежнему волнами сменяли друг друга в его саду, не давая траве заглушить себя, все разладилось и стало никчемным: дядя Сережа до дыр протер на локтях рукава своего майорского френча и занимался декламацией, только крепко залив за воротник. Рояль типа «миньон» навеки замолк; в нем свили себе из соломы гнезда и довольно плодовито неслись две рыжие курочки. В общем, дом исчерпал ресурс бравурной жизни и задумчиво ветшал, когда в пустующую половину Жоржа однажды въехал Гек со своим семейством.
И тут ему совершенно сорвало крышу, хотя он был довольно крепок на голову. Он вдруг поверил в возможность быть – или даже оставаться – счастливым, купив этот дом. Конечно, этот дом с прекрасным садом, с подвалом, полным добра, с солнечной терраской и темноватыми, но уютными комнатами, был создан не просто для жилья, но для жизни, для того, чтобы выходить утром в сад, вдыхать аромат цветов, умываться под рукомойником, слушая птиц, а вечером, после работы с красками или в саду, садиться на галерее с чашкой чая, спокойно курить, наблюдая, как любимая срезает цветы для свежего букета, и слушать, как гремит кузнечик в остывающей зелени…
Однажды мы с Геком залезли в подвал дома и, шаг за шагом продвигаясь вперед, стали извлекать оттуда вещи времен вечернего чаепития: корзины, горшки, ящики для яблок и для луковиц тюльпанов, мешки с побелкой, изржавленный дамский велосипед с лопнувшей на заднем крыле сеткой, закрывающей спицы колеса от случайного попадания легкого платья; были там вилы, лопаты, грабли и прочий инструмент, который так и хотелось оживить и пустить в дело; были странные орудия, назначение которых было нам непонятно; были лисьи капканы, рамки для пчелиных сот и медогонка, фонарь путевого обходчика и вкопанные в холодную глину бутыли со старым вином. Одну такую бутыль мы выволокли на свет; но, вместо вина, из нее выплеснулся странный, белый, похожий на чайный гриб скользкий пузырь, который тут же порвался, разбрызгав вокруг темную, похожую на кровь жидкость, – и мы с изумлением смотрели, как засыхает на солнце эта живая оболочка умершего вина, а может быть, какое-то неизвестное, в темноте бутыли созревшее живое существо…
– Я понял… – прошептал вдруг Гек. – Ты только не смейся… Они нашли, эти люди… Рецепт счастья: они им владели. Они претерпели и воевали – и поэтому поняли… Самое главное… Сами они уже не могут ничего рассказать, они жалки и стары, но вещи – они много красноречивее, посмотри…
Я готов был согласиться, но вдруг – так что я даже вздрогнул от неожиданности – прямо у нас за спинами раздался хриплый каркающий голос:
– Ну, хлопцы, что будем делать: разваривать заварушку или заваривать разварушку?!
Это был дядя Сережа, черт бы его взял, уже набравшийся, в вонючей серой майке и грязном платке, завязанном четырьмя узелками и надетом на голову. Гек, видно, решил поддерживать хорошие отношения с будущим соседом, потому что, хлопнув старика по спине, весело сказал:
– А давай, дядь Сереж, заварушку заварим, а разварушку разварим!
– Во! – довольный ответом, вскричал дядя Сережа: – Будешь, значит, дом покупать?
– Есть такая мысль, – вежливо сказал Гек.
– А покойника не боишься? – вдруг серьезно спросил дядя Сережа.
– Какого покойника?
– Который здесь вот на стропилине висел, – тихо сказал дядя Сережа. – На галерее. Аккурат, где ты куришь. Я каждый вечер смотрю: и как он тебя ногами-то не задевает…
– Не задевает, – спокойно сказал Гек, хотя, признаться, рассказ о кончине дяди Жоржа после только что открытой нами истины о рецепте счастья странно впечатлил его.
– Ну, тогда, может, купишь… – странно и долго глядя на Гека, будто видя что-то или кого-то другого, произнес дядя Сережа.
Только Чук подошел к делу чисто практически.
– Ты пойми, чего хочешь, – говорил он брату. – Хочешь, возьмем этот дом. А хочешь, я тебе мастерскую на своем участке построю – вопросов нет.
– Я здесь хочу.
– Здесь плохо, братик, только одно. Через дорогу участок видишь? – уже откуплен. Там строиться будет один чеченский бугор, с которым любовь у меня может не сладиться. Вот это плохо. А все рассказы эти – ерунда.
– Я знаю, – сказал Гек. – Но я в ваши дела лезть не собираюсь.
– И это правильно: бери деньги, а в дела не лезь. Не боишься, значит, дядю Жоржика? Он с тоски повесился, не горюй. Никакой мистики. На старости лет жениться захотел, а у него еще от первой жены оставалась приемная дочь; тоже ничего себе пожилая бабушка. И она рассудила, что раз новая жена – то дом этот ей не достанется. И так заморочила беднягу старика, что тот не нашел лучшего выхода, как в петлю. А дочка сама через четыре года померла, хотя пожить могла бы еще. Но что сделала? Завещала дом трем Жоржиковым родственникам в разных городах. Чтоб никому не достался. Стервой, значит, оказалась баба. Ну что, не передумал?
– Нет, – сказал Гек. – Все это здесь ни при чем.
– Ладно, – сказал Чук. – Тогда мы эти кончики свяжем. Будешь жить.
А через несколько дней его убили на даче, которую он снимал на Патриаршей горке. Какой-то парень с автоматом ждал за сортиром, и, когда Чук с утра пошел проветриться, тот просто всадил в него полный рожок, как беспредельщик или абсолютно неопытный псих. И убил. И все, что было вчера, и вообще все, что «было» в жизни Гека, сразу ушло. И счастье – если это было оно – никогда больше не выбирало Гека своим любимчиком. Из прошлой жизни брата к нему пришли люди и объяснили, как он должен вести себя на похоронах. Должен сказать прощальное слово и подтвердить, что мстить не будет.
– Кто убил? – спросил Гек.
– Мы разберемся. Если нужна будет помощь, скажешь. Но если ты сболтнешь где-нибудь, что отомстишь, ты просто исчезнешь, пойми. В нашем мире это серьезно. Пусть лучше считают, как есть – что ты художник и лох и бояться тебя нечего.
– Ладно, – сказал Гек. – Пусть считают, как хотят.
Потом он как-то сказал, что, когда мы хотим обрести что-то, жизнь всегда испытывает нас. Особенно если это дом, на который наложено проклятье. Счастье не отворачивалось от него – просто он сам стал видеть все по-другому.
Внешне ничего страшного не произошло, тем более что немногие в «Садах» знали, что приключилось с братом Гека на Патриаршей горке. Но для Гека это было настоящее крушение. Может быть, только его жена и поняла это. Какие-то мощные тяги лопнули, какие-то долго вызревавшие, важные надежды, которые даже в самый отчаянный час, как тросы, держат человека. И он сорвался. Не знаю, что больнее ударило его – гибель брата или лопнувшая, как мыльный пузырь, здесь, в «Садах», зародившаяся у него вера, что мир все же добр, и люди добры в своей сокровенной глубине, и счастье – неподдельное, доброе счастье – существует. Гек много пил, но спиртное не приносило ему покоя; в глубине его глаз все сильней разгорался какой-то лихорадочный огонь. Он словно все время искал вокруг что-то, но скоро, убедившись, что этого нет и здесь – в этом доме, на этой терраске, в этой компании, – прощался и отправлялся дальше на тщетные поиски. Он обошел всех, кого знал, все мансарды, где художники то робко, то кощунственно экспериментировали с цветом; все снятые на лето садовые домики, где поэты мастерили клетки для птиц, пытаясь приманить слова на звуки птичьих трелей; все заставленные аппаратурой веранды, где барабанщики и бас-гитаристы никому неизвестных групп, едва проснувшись, раскуривались травой, чтобы сразу нырнуть в groove – неслышный профанному уху ритм течения нашего мира во вселенском желобе. Но нигде, решительно нигде он не мог найти того, что потерял – покоя. И тогда он садился в машину и мчался так, будто надеялся скоростью прорвать оболочку своего отчаяния или где-нибудь налететь на случайность типа стоящего за поворотом асфальтоукладчика, которая навеки избавит его от муки существования.
Однажды он обнаружил, что женщина, которую он извлек стальным резцом из изначальной тьмы, его любимая, ушла от него и у него больше нет ни жены, ни сына. Она не перестала любить его, просто поняла, что его утрата важней для него, чем счастье с нею. Поняла, что больше никогда не утолит его жажду, ибо ни она, ни он сам не знают, чего он жаждет. И если он хочет погибнуть, то она будет только мешать ему, но все равно не поможет. Уходя, она оставляла ему шанс – последний шанс, которым он пользовался всегда, когда в его жизни иссякала надежда, – бежать.
Гек проснулся в пальто на голом диване, на верхней холодной терраске незнакомого дома. Окно было распахнуто и там, за окном, мощно шумел голыми ветвями деревьев стылый ветер, комкая и унося в общем потоке шума резкие крики осенних птиц – ворон и сорок. Впрочем, этот дом не был совсем не знаком Геку. Он снял его на зиму для своей семьи. Вчера, когда он понял, что любимая им женщина ушла, а у него в сердце нет слов, чтобы вернуть ее… Он зачем-то поднялся сюда, наверх. Открыл окно… Открыл, чтоб слушать ночной ветер… Или подохнуть…
– Полина! Полина-а!
Это в соседнем доме древний старик зовет свою глухую жену. Она не слышит. Время от времени, оторвавшись от дел, она подходит к нему, видит полные мольбы глаза, его искричавшийся рот – и понимает, что он звал и зовет, ибо он зовет все время. Он лежит где-то в глубине огромного, ветшающего дома. Но орет так, что и при ветре слышно метров за сто:
– Полина-а! Полина!! Полина!!!
Какая старость и одиночество в этих нечеловеческих воплях, – думает Гек. – Какое отчаяние. Старик кричит уже с полчаса. Он знает, что жена где-то далеко, в соседней комнате или в саду, и надо усилить вибрации голоса, чтобы пробить неимоверные толщи глухоты между ними. Со стороны эти вопли так страшны, что кажется, будто старик упал с лестницы и сломал себе шею да так и лежит вниз головой. И никто не идет ему на помощь.
Гек поискал в кармане сигареты, нашел одну и закурил. Самое-то главное, что ничего страшного не произошло. Просто это одиночество. И старик хочет, чтоб его старая глухая жена подошла к нему в этот ненастный день. А она? Точно не слышит – или просто не реагирует? «Черт с ним, – думает, может быть, она, переставляя с места на место посуду на терраске. – Ничего с ним не сделается, поорет еще с полчаса, а там уж я подойду, только бы он не обделался…»
Гек стряхнул пепел на пол. В этом и есть настоящая жуть – конца жизни и конца любви. В отсутствии принципиальной иллюзии… Именно в голой правде, в окончательной выясненности самая жуть и есть…
Старик докричался все-таки: зашел кто-то из соседей. Слышен низкий женский голос и его мужской, привыкший к высокой звательной ноте:
– Я боюсь вас…
– Я просто услышала крики и зашла, но раз ничего не случилось, извините, Андрей Миронович…
– Я вас не знаю…
– Я Аннушка…
Да, старик не звал никого из чужого мира. Он звал своих из своего. Ему нужна одна Полина, его древняя спутница, чтобы разделить его отчаяние перед смертью и невероятную тяжесть прожитых лет. Кажется, он 1912 года. Невероятно… Однако он успокоился. Видимо, соседка привела-таки к нему Полину, и он затих. Что же произошло? Она пришла? И что? И ничего. А он успокоился: что это – как ни принципиальная иллюзия?!
Разогнув одубевшие руки и ноги, Гек подошел к окну чтобы закрыть его. Сверху он видел участок и дом старика. Неожиданно на участке он заметил… существо. Конечно же, это был человек и, конечно же, женщина, но, помилуй Бог, в «Садах» он не видывал ничего подобного. Она была в драном зеленом платке и в ветхом, всюду подшитом пальто, надетом прямо на голое тело. Босыми ногами она переступала по остывшей, приготовившейся к снегу земле. Медленно переступала, внимательно вглядываясь во что-то там, под ногами. Потом присела и большими руками стала гладить выцветшие пучки травы, как со звериной нежностью гладят старые бабки головы малых ребят, и вдруг низким, похожим на глухое ворчание голосом произнесла:
– Земля… – она несколько раз прикоснулась ладонью к земле. – Мать. Продают землю, – бормотала она, дотрагиваясь до хохолков травы, словно обращаясь к ним. – Мать не простит. Не простит…
Гек осторожно прикрыл окно и сквозь стекло еще поглядел на безумную. Потом дверь дома открылась, бабка Полина вынесла Аннушке половину круглого хлеба. Та взяла, поклонившись, и, перекрестив старуху, отправилась, твердо ступая босыми ногами по мерзлой дороге навстречу зиме…
Последнее, что увидел Гек, глядя ей вслед, – белую стену дома дяди Жоржа, где он мечтал осуществить свое счастье, и отрытый прямо посреди персидского сада котлован под новое строительство…
Сколько же дней он был без памяти, то работая, то пьянствуя, если не заметил, что в утраченном им раю началась уже стройка? Он не знал. Он был поражен: дом Абдуллы, «чеченского бугра», о котором предупреждал его когда-то Чук, был выстроен уже наполовину, хотя размерами напоминал скорее санаторий или резиденцию правительства в изгнании. Особо умные говорили, что строят подпольную мечеть. И правда, хозяин ни разу не появился на стройке. Были только рабочие, чеченцы – здоровые, веселые мужики. Война в Чечне уже шла вовсю, и все относились к ним настороженно, но они никогда не позволяли себе ничего такого, что могло бы вызвать неудовольствие садоводов…
Однажды Гек, как в самом начале своей жизни в «Садах», пошел прогуляться по улицам, перешел железную дорогу и оказался в пролеске, откуда издалека виден был город. Прямо перед ним, под толстой парниковой пленкой, лежали на земле люди. Из-за того, что ночью было холодно, изнутри пленка запотела и казалось, что они спят подо льдом. Раньше здесь разбивали свой лагерь цыгане. Но это были не цыгане. То были люди, еще не ведавшие холода: они спали на голой земле в полосатых ватных халатах, как стая, сгрудив в середину детей. Так впервые явились в «Сады» таджики, гонимые с юга межплеменной резней. Цыгане в ту осень тоже впервые не снялись и не уехали на юг: на юге было тепло, но безденежно и голодно, а тут под боком была Москва, исполинский котел, в котором денно и нощно варилось какое-то сучье варево, источающее приторный аромат денег. Цыгане перенесли табор в глубь леса, выстроили палатки на сваях, сперли все матрасы и все железные бочки в округе, чтоб понаделать из них печки, и стали сводить лес на дрова. А чтобы сделать свой лагерь неприступным, они вдумчиво, как шахматную доску, засрали все подступы к нему и все ведущие в лес тропинки. Таким же образом они отбили у поселка ближайший к лесу колодец, пользоваться которым продолжал лишь Леха – одинокий мужик, живущий со старым эрдельтерьером на отшибе у леса. Он не без смущения пользовался колодцем, зная брезгливые мысли, которые думают о нем соплеменники, но в глубине души думал, что и соплеменники дрянь, раз попустили такое. Он боялся, что цыгане сманят и съедят его любимого пса, но жалел и цыганок, которые влажным дыханием отогревали детей у слабого желтого огня всю долгую-долгую ночь, когда по лесу бродили черные великаны мороза, с треском рвали деревья, скрипели снегом, взвевали ледяной ветер, пронизывающий, как ножи, и дышали смертью сквозь тонкие стенки палаток…
Гек понял, что поселок полон одичавшими от нужды, несчастными, готовыми на все и ко всему людьми. Потом они все обвыкли и приспособились – молдаване вообще перебрались в город, нанятые хозяевами рынков торговать в рядах вместо русских баб, а таджики, напротив, остались, купив один большой дом, который они населили, как улей, живя в нем никому непонятной жизнью. Хохлы поначалу приезжали работать на стройках сезонно и к Рождеству все же уезжали наведывать родственников, но потом в работе не стало перерыва и по крайней мере часть из них научилась обходиться без своих жен и детей, так же как молдаванки – без своих мужиков, оставшихся на родине пить вино и курить свои длинные трубки.
Молдаван, вернее молдаванок, первым пустил к себе старик Харитон, весь дом которого, как на заказ, состоял из двадцати примерно крошечных клетушек, не считая двух более просторных, но таких же холодных домиков в саду, где прежде жили летние дачники. Молдаванки приезжали с рынка последней электричкой, пробегали залитую нестерпимым холодом и собачьим лаем улицу и, набившись в клетушки, отапливаемые слабым голубым газом, укладывались плотнее друг к другу и, отогревшись, ели. И так скоротав ночь, вновь ранней электричкой с огромными сумками уезжали в Москву, чтобы успеть занять место на рынке. За эти адские ночи, когда, прижимаясь друг к другу, они благодарили Господа только за то, что он не оставил ни одну из них умирать в одиночестве в снегу, они платили старой Харитонихе по 10 рублей с человека. И та скоро так ожаднела от этих даровых денег, что приказала мужу выгнать из закута старого немого бомжа, который жил в доме не за деньги, а за работу. Бомж был человек беспорочный, но сильно поврежденный жизнью, гонимый, как все эти люди, крахом прежней своей судьбы, но, в отличие от других, одинокий – видно, русский. Разговаривать он умел, просто не делал этого. К Харитону он прибился еще летом, вырыл ему огромную яму под гаражом и в мешках растаскал глину по всему поселку, ибо на участке ее уже некуда было сваливать. Пока он копал, пилил, таскал кирпич и воду, его без разговоров держали в закуте, скармливая остатки еды со стола; но зимой, когда работы стало мало, Харитонихе показалось, что он только зря дышит и молчит у себя в углу, и она выгнала его, пустив на одно его бесплатное место четверых молдаван. Бомж пошел таскать ящики в магазин, но ночевать в тепле его все равно не оставляли, а отправляли в сарай на сеновал, где скоро он прорыл глубокие норы в самой гуще старого, но все еще согревающего сена.
– Если бы вы знали, как это страшно, Гек… Ведь почти каждую ночь они пугают меня…
Гек по старинке зашел на чай к своей первой дачной хозяйке, а теперь сам был не рад, выслушивая выдуманные страхи овдовевшей и всеми забытой женщины.
– Ну кто станет вас пугать, Алевтина Ивановна? Кому мы нужны? – он из вежливости не повторил «вы», интонационно сделав упор на «мы» – маленькие люди.
– Я заметила: это мужчина. Всегда один и тот же.
– Мужчина… – вслух вздохнул Гек. – И что же он делает?
– Самое страшное, когда ничего не делает. Просто прижмется лицом к стеклу и ждет, когда я случайно замечу… У него омерзительная рожа. Вы видите, я теперь все окна завешиваю шторами?
– А он?
– Стучит. То в стенку постучит, то в окно…
«Во беда, – подумал Гек. – Ведь это диагноз».
– И иногда говорит, – добавила Алевтина Ивановна для убедительности.
– Что говорит?
– Продай землю, говорит.
– Продай землю?! – подскочил Гек. Вот это уже неожиданность, тут диагноз ни при чем.
– А вы что?
– Я думаю, может, продать? У меня есть квартирка в Москве. А здесь они меня замучают… Алевтина Ивановна вдруг горько разрыдалась, давая испуганной душе всласть пожаловаться сильному человеку.
– Кто это – они?
– Я не знаю, но ведь они есть: найдут какой-нибудь ослабевший дом вроде моего и клюют, клюют, пока не сживут со свету… А землю продадут. Ведь деньги огромные…
– Да-а… – сказал Гек. – А я вам и не поверил сначала.
– Да я бы вам следы показала. Под окнами все исхожено…
– Скажите, – замялся Гек. – А вы про Аннушку знаете?
– Про Аннушку? – протянула Алевтина Ивановна. – Ну конечно… Она ведь председателем правления товарищества была – Анна Петровна. При ней общественный сад сделали, где свалка раньше была, и площадку детскую, и каток заливали каждую зиму… Она сама на коньках каталась… И уличное освещение…
– А что ж у нее вид сейчас такой… – Гек поискал необидное слово, – поношенный?
– Поношенный?! – вскричала Алевтина Ивановна. – Да ее в дурдом упрятали, и если б она письмо другу покойного мужа не передала… он юрист был… Ее бы сжили со свету точно! Потом уж и провода ей рвали, и сарай поджигали, и мальчишки окна ей били, и собак натравливали…
– Кто?! – слушая весь этот перечень чудовищных подлостей, изумлялся Гек. – Кто?
– Как кто? Родственники и соседи… Хотели, чтоб она им участок отдала…
За чайным столиком воцарилась тишина. В этот момент в стену трижды громко постучали.
– Вот, – побледнела Алевтина Ивановна. – Начинается.
– Погасите свет, – сказал Гек.
Глухие удары в стену повторились, будто стучали черенком лопаты. Потом задребезжало окно. Каждый раз дребезг и постукивания совпадали с шумом проходящего мимо поезда: в доме они были отлично слышны, а снаружи заглушались лязгом колес. Поэтому, в очередной раз заслышав поезд, Гек приоткрыл дверь и выскользнул наружу. Человек обходил дом по кругу и сейчас должен был быть за ближайшим углом, слева. Шум электрички все нарастал. Гек прижался к стене. Электричка просвистнула и стала тормозить. Гек выглянул из-за угла. Правда, человек. Будто сидит у окна, дергая стекло какой-то присоской. Гек прыгнул, надеясь сбить его одним ударом ноги. Все-таки Чук не зря же учил его. Но что тот сомнется, как пустое пальто и сразу откинется на снег, Гек не ожидал. Он сгреб его и, еще не исчерпав злобы, необходимой для драки, долбанул башкой о стену. Тот ожил и стал слабо вырываться.
– Погоди-погоди, мы тебя сейчас разглядим… – сквозь зубы проговорил Гек, нашаривая в кармане зажигалку.
Поезд с лязгом тронулся от платформы под потрескивание дальнего салюта, вспышка которого, отразившись в небе, позволила Геку без зажигалки разглядеть лицо противника – это был Ванька, слабоумный рабочий Стаса, одного из садовских князьков.
– Ты что ж делаешь, сволочь?! – заорал Гек, глядя в уродливое, с вывернутыми вперед ноздрями лицо придурка. Снег, растаявший на Ванькиных щеках, все ярче отблескивал искрами неведомого праздника. – А что, если я тебя сейчас к Стасу отволоку и все расскажу, он же тебя собаке скормит, дурья твоя башка!
– Не нада-а!! – истошно заорал вдруг Ванька, глядя почему-то даже не на Гека, а как бы сквозь него, на небо, откуда стеной накатывал треск грандиозного фейерверка неизвестно какого праздника, черт бы его побрал. – Не нада-а!!! – буквально завизжал Ванька, раздувая под носом кровавые сопли. – Гори-им!!! Пожар!!!
Гек пришел в себя: вокруг было светло, как днем. Из-за магазина в полнеба вставало желтое пламя, с жутким треском разрывая пополам завесу ночного неба… Он бросил Ваньку и, как был, в одном свитере, кинулся туда, куда со всех сторон сбегались люди. Картина, которую они застали, была и величественна, и страшна: сарай, где ночевал бомж, уже догорал, но на верху его металась фигура старухи, выхватывая целые пучки пламени из клубов огня и отбрасывая их прочь.
– Слезай, Аннушка, прыгай! – закричал кто-то.
– Прыгай, прыгай! – завторили люди, как будто старухе не было семидесяти лет и она не должна была, по всей логике вещей, вслед за бомжом ухнуть в огненный колодец догоравшего сруба, чтобы исчезнуть в нем навсегда.
Но она прыгнула. И тут люди увидели ее по-прежнему босой и безумной, с распущенными сожженными волосами – и глаза их наполнились страхом. Она усмехнулась, глядя на них и пошла прочь. После того, чем отплатил ей человеческий род за ее заботы – не без колебаний, но зато бесповоротно и окончательно сдавшись неправде и стяжательству, – она имела все основания плевать на все их скрепленное порукой круговой подлости сообщество. Она выбирала свой путь. Не вспять, нет. Конечно, она не надеялась вернуть времена, когда сила бескорыстия в последний раз объединила людей на посадке деревьев общего сада. Она не могла отменить ни времени, ни нравов, восторжествовавших в нем. Ее опыт был радикальнее – она отринула время человечества и двинулась прямо к матери-природе. Очень скоро она поняла, что путь избран верный, надежный. Она отказалась от общения с людьми, и люди забыли о ней. Но птицы, звери, деревья и растения, которые окружали ее, делались все понятнее, все роднее. Она чувствовала, как приближается друг-дождь, по тому, как радуются растения, открывая навстречу влаге свои устьица. Она чувствовала под ногами воду, мощную воду, а не тот продырявленный частными скважинами водоносный пласт, который уже не мог напитать общие колодцы. Подземная река рассекала землю прямо под нею и наполняла силой. Босыми ногами она чувствовала мощь летнего солнца, запекающего голую красную глину. Но особенно она любила крупитчатый мартовский снег, еще таящий в себе холод зимы, но уже пронизанный со всех сторон лучами и заключающий в себе солнце, как твердые ядрышки…
Только поначалу, когда она еще не понимала как следует, что делает, когда ей временами казалось еще, что она просто бедна и ужасающе одета, ей было трудно. Потом она осознала подвиг, и ей сделалось легко; она не стала получать пенсию, платить за свет и газ, так что свет ей, в конце концов, отключили, и она привыкла жить в темноте, находя, что этак ничуть не хуже. Ибо только людей в темноте сверлят ерундовые тревожные мысли; у нее же мыслей давно никаких не было, были только глубокие, спокойные чувства вроде желания жить в нежной любви ко всякой твари, рождающейся под луной, будь то кошка, мышь или паук, жить беспорочно, наперекор людям, избравшим похоть наживы и сладострастия себе в поводыри. Видимо, чувства эти были настолько явными, что не только мальчишки, прежде с наслаждением травившие ее, но и другие, взрослые, насмешливые и сильные люди перестали выдерживать ее взгляд и, заметив, первыми обходили ее.
В молодости она была очень сильна, и оказалось, что сила не оставила ее: она приволокла откуда-то несколько бетонных свай, поднять которые мог только кран, и навалила их грудой посреди переулка, навсегда сделав его непроезжим для машин. Как-то один отставной военный, выстроивший рядом дом, поклялся ей размести завал бульдозером. Она ответила тем, что принесла от железной дороги несколько запасных рельсов и просто бросила поперек переулка…
Однажды вернулось лето. Гек собрал все свое художество и перетащил на заброшенную, но зато сдающуюся за какие-то смешные деньги терраску такой же заброшенной и отчасти уже разваливающейся дачи, хозяйка которой, милая старушка, жила тем, что держала кур. Теперь, вернувшись откуда-нибудь далеко за полночь, Гек просыпался под крик первого петуха, затем под крик второго, а затем уж под дружное квохтанье всего птичника. Хозяйка по-бабьи жалела Гека и, считая, что ведет он пропащую и беспутную жизнь, иногда для здоровья дарила яичко. Гек и вправду агонизировал в бурных возлияниях летней поры, был и здесь, и там – иногда даже одновременно, но все видели, что он дошел до ручки, и гадали, будет ли вообще продолжение у этого житья при курятнике или он размозжит-таки себе голову, как Женя, сын старика Харитона, всю ночь просидевший в разбитой «Волге» у дуба, куда его угораздило врезаться…
Однажды, когда Гек вполпьяна шел по улице, к нему подбежал паренек. Он не знал, как вернее обратиться к чужому человеку, но дело было, видно, нешуточное, и он просто сказал:
– Дядь, а на том участке топорами кидаются…
Если бы Гек был трезв, он бы увидел, что парень весь зацепенел от ужаса. Но он не был трезв и, подумав, что паренек просто дрейфит, потрепал его по щеке, чтоб ободрить в трудной мальчишеской доле: ведь он и сам вырос в местах, где ребята носили под ватником обрезы, а про ножи он и не стал бы говорить.
– Не дрейфь, – сказал Гек. – Они просто учатся метать томагавки…
– Да? – беспомощно спросил паренек.
– Ну да, – сказал Гек. На всякий случай он все же поглядел сквозь штакетник туда, куда с ужасом смотрел паренек. Никого там не было, мальчишки, если и были, то давно уже смылись, и Гек видел только прóклятый дом Нетопыренко, по самые окна заросший дудником и лопухами, про который ему давным-давно рассказывал Павел Дмитриевич.
Раньше чем пропел второй петух, Гека разбудил властный, дребезжащий во всех стеклах терраски стук. Он продрал глаза и увидел за дверью человека в милицейской форме и паренька.
– Этот, – сказал парнишка.
– Вы не могли бы нам помочь? – спросил тот, в форме, сквозь стекло видя, что Гек проснулся.
– Нет, – обозлился Гек.
– В общем, это не праздное предложение, и если вы пройдете со мной, то убедитесь…
– Дядь, вы меня, что, не помните? – спросил парнишка, когда Гек открыл дверь.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?