Текст книги "Святой Грааль. Вторая история из цикла «Анекдоты для Геракла»"

– До вас очередь еще дойдет, – пообещал Лешка.

Он чуть сжал нежные ягодицы – так, чтобы Клеопатра не вырвалась, даже если бы захотела – и поднял женское тело на вытянутых руках. За то короткое мгновение, что царица замерла в предвкушении чего-то ею еще неизведанного, она тысячу раз успела воскликнуть: «Да, мой бог!».

– Я не бог, – усмехнулся Сизоворокин, – я только учусь, – и резко свел руки в локтях.

Клеопатра закричала – не боли, а от восторга – и в свою очередь впилась ногтями в мужские плечи. А потом они потеряли счет и времени, и позам, которых у обоих в памяти оказалось великое множество. В краткие мгновения восприятия реальности Алексей видел ошарашенные рожи египтян. Особенно молодежи, куда-то подевавшей свои опахала. Сейчас они – потные и покрасневшие – судорожно дергались где-то за ложем, не в силах отвести взглядов от откровенной эротики, густо замешанной на порнографии. Сизоворонкин их понимал – сам когда-то был юным и озабоченным.

Впрочем, все посторонние мысли и образы тут же таяли в голове; сейчас не разум, а тело и гормоны, подстегнутые волшебным питьем, управляли мощным телом. А еще их подстегивал непрерывный стон Клеопатры, в котором Алексей без всякого перевода читал: «Еще! Еще!! Не останавливайся!!!».

И Алексей-Геракл никогда бы не остановился, если бы под ногу не подвернулся какой-то гладкий камень.

– Грааль! – обожгла нутро посторонняя мысль, – это все он! Проклятый камень; из-за него я забыл обо всем на свете – об Олимпе; о задании, которое хочешь, не хочешь, а надо выполнять. Даже об анекдотах!

Нет, об анекдотах Сизоворонкин забыть не мог.

Встречаются два друга:

– Представляешь, я тут женился, на англичанке. Зовут Кони.

– Ну и как тебе?

– Ничего, только сексом с ней тяжело заниматься; постоянно приходится говорить: «Чуть помедленнее, Кони, чуть помедленнее…».

Алексей прошептал последние слова в нежное ушко, которое восприняло их как очередной комплимент, и действительно стал замедлять темп, превращать неукротимую скачку в усыпляющую негу. Даже чуть анекдот про колыбельную не рассказал. Но этого не потребовалось – царица мерно засопела со счастливой улыбкой на губах. Геракл поднялся на чуть дрожащих ногах и медленно обвел взглядом зрителей. Мальчишки смотрели восторженно и завистливо; в неграх поселилась какая-то обреченность. Лешка прочел в их глазах: «Ну вот, теперь точно головы снесут. Потому что такого мы показать богине Египта ни за что не сможем!». А те, кто стоял тут с саблями наголо, явно пребывали в замешательстве. Они ждали команды повелительницы, а та беззастенчиво дрыхла, кокетливо подтянув одну коленку к полным грудям.

Сизоворонкин сам шагнул навстречу им – с Граалем в одной руке и собственной набедренной повязкой в другой. Это было проблемой – завязывать ее Алексей так и не научился, а ждать, что она сползет с чресел в самый ответственный момент, не желал. Между тем один из стражников, отличавшийся более густой и длинной бородой на физиономии, решил проявить самостоятельность – замахнулся на полубога своим оружием. Этому чудаку на букву «м» Геракл просто пнул ногой в промежность. Что-то твердое и напряженное там мгновенно превратилось в кашу-размазню. А сам стражник выпучил глаза, громко икнул, и рухнул на ковер в позе еще не рожденного младенца. Второй лишь на мгновение опустил глаза на напарника, и тут же был награжден ударом волшебной чаши по макушке, защищенной круглым шлемом. Камень заставил прочную сталь звонко зазвенеть. Сам Грааль не раскололся от мощного удара, но содержимое щедро плеснулось на лицо стражника. Тот машинально лизнул языком и замычал от удовольствия. Лешка представил себе, что этот потный мужик прямо в железе, с мечом в руке, лезет на спящую Клеопатру, и его всего передернуло от отвращения. Чувство собственника в этом мире еще никто не отменял, и Геракл поднял руку, чтобы свернуть незадачливому стражу шею. Однако сам Сизоворонкин решил иначе. Он поднял взрослого мужчину в облачении древнеегипетского воина за шкирку, как напроказившего котенка, и ткнул его мордой – только не в его собственное дерьмо, а в оконце, откуда потянуло могильным холодом. Оно проявилось в мраморной стене, лишь только невидимой пленки, разделявшей два мира, коснулся Грааль.

Тело в руках Алексея неистово задергалось, а когда мощная рука вдернула его обратно в тварный мир, царскую опочивальню заполнил крик ужаса, который никак не кончался, и который заставил проснуться Клеопатру; вскочить с перекошенным от боли лицом второго стражника, а потом и вбежать в распахнутые двери целую ораву других стражей. Сизоворонкину в этой толчее стало неуютно. Прежде всего потому, что он понял – еще мгновение, и ему придется крушить кости и ломать шеи – только чтобы остаться невредимым самому.

– А кстати, – подумал он, ныряя в оконце, – тень бессмертия и неуязвимости уже коснулась меня? Сколько я уже мальвазии выпил… И сколько еще выпью!

Он еще успел оглянуться, чтобы в последний раз насладиться прекрасным видом царицы Египта, уже стоящей на ложе в полный рост. В лице божественной Клеопатры еще царило блаженство и благодарность ему, полубогу, за эти мгновения, а может, столетия. Но что-то в нем, в чеканном профиле древнеегипетского канона красоты, уже тянулось вслед за Сизоворонкиным – в царство мертвых. И он понял, что эта прекрасная женщина уже получила в жизни то, о чем мечтала. И что новые страсти, и новые мужчины – какими бы умелыми они не были – не заставят царицу забыть об этом дне. И это разочарование будет копиться в ней; оно будет усугубляться пропажей волшебного сосуда, и когда-нибудь – совсем скоро – прорвется в роковую минуту, когда эти нежные и опытные руки достанут из ларца смертельных аспидов.

Лицо Клеопатры таяло в застывающей дымке, а Алексей в первый раз в мире мертвых содрогнулся; ну не любил он змей! Он искренне пожелал царице отодвинуть этот страшный миг как можно дальше. Наслаждаться жизнью – хоть и без Грааля. Выйти замуж, что ли!

– А муза у вас есть?

– А муза нет. Вот такая в зызни зопа…

Вокруг по-прежнему мерцали огоньки. Круг теперь стал поменьше – в нем осталось шесть окон. Они ничем не отличались друг от друга. Сизоворонкин непроизвольно втянул поглубже туманного воздуха; убедился, что кухней не пахнет, и отдал право первого шага Гераклу. Тело само шагнуло вперед, к стремительно выросшему окну. Лешка заглянул внутрь, и в первый момент ничего и никого не заметил. Комната – если окно действительно вело в комнату – была погружена во тьму. Из нее несло чем-то кислым и неприятным настолько, что Алексею расхотелось попадать в этот мир.

– Эх, грехи мои тяжкие, – простонал кто-то в темноте уныло.

Почти сразу что-то затрещало; тьму разорвал целый сноп искр, а потом зародился огонек, осветивший прежде всего крючковатый нос на бледном мужском лице. Сравнивать этот персонаж с Клеопатрой было не просто неприлично – чудовищно и оскорбительно для царицы. И все же у этих двух таких разных персонажей было общее – Грааль. На столе, теперь достаточно ярко освещенном каким-то допотопным светильником, стояла копия сосуда, который сжимал в руке Сизоворонкин. Но пробовать то, что было налито в копию серого мира, чем-то схожего с Царством мертвых, ему категорически не хотелось.

– А ведь придется, – вздохнул он, кое-как наматывая на бедра длинный кусок ткани.

Лицо старика, теперь сидевшего за столом, не выразило при появлении полубога никаких чувств. Наверное, потому, что на нем просто не оставалось места для чего-то иного, кроме грусти. Не легкой меланхолии или, как раньше говорили, сплина. В лице этом давно и прочно поселилась вселенская грусть. Оно не изменило выражение, даже когда Алексей поднял со столешницы бокал, и, держа его подальше от собственного, в котором перемешались безумная страсть и лучшие яства всех времен и народов, отхлебнул из нового сосуда.

Лучше бы он этого не делал. Лешка рухнул на стул рядом с незнакомцем, придавленный к полу чудовищным грузом беспросветной тоски. Все, что было внутри него черного и грязного, взбаламутилось, заполнило тело без остатка.

– Давайте поговорим о смысле жизни…

– Не хочется.

– Ладно, пойдем длинным путем. Хотите выпить?

Вообще-то такой анекдот нужно рассказывать женщинам. Но унылый мужчина за столом кивнул, и Алексей подсунул ему Грааль. Свой, конечно. По мере того, как огромный кадык на морщинистой, плохо выбритой шее скакал все быстрее, а глаза над бокалом выпучивались в изумленной, а потом восторженной гримасе, Сизоворонкин понял, что с бокалом он угадал. А когда незнакомец, наконец, со стуком опустил волшебный сосуд на столешницу, Лешка даже чуть не отскочил от него в угол – таким желанием было заполнено сейчас лицо старика. Впрочем, стариком этого человека называть было рано. Несколько глотков из Грааля разгладили его морщины; заполнили румянцем щеки, а глаза, как уже говорилось, заставили сверкать ярко и ищуще.

– Потом, – остановил, наконец, его порыв Алексей, успевший тоже испить оживляющей влаги, – потом пойдешь отрываться. Сначала ответь мне – зачем ты пьешь эту гадость?

Он потряс емкостью в левой руке, заставив румянец на щеках незнакомца чуть потускнеть.

– Деклетианий. Так зовут меня, чужеземец.

– Ну, не такой уж я и чужеземец, – проворчал про себя Сизоворонкин, – настоящий Геракл тоже был… является греком, как и ты, парень. Алексей (это он представился уже вслух, тоже ограничившись именем). Так что заставляет травиться этим?

Бокал еще раз плеснул своим содержимым.

– Это сосуд греха, чужеземец, – начал пояснение Деклетианий, – мудрец, что подарил его, предполагал, что со временем он может явить миру остальные пороки, ради которых стоит жить на земле. А как узнать, что питье в этом сосуде (он ткнул пальцем в Грааль, несущий тоску) несет нечто иное, чем уныние? Только попробовав.

– Ага, методом проб и ошибок, – сообразил Алексей, – только вот тебе еще одна ошибка, экспериментатор. Грехов-то издавна люди насчитывают всего семь. Я имею в виде общепринятых, смертных.

– Вот! – вскричал Деклетианий, бросая жаркие взоры не на Сизоворонкина, а на его бокал, – вот общепринятая ошибка. В то время, как ученый муж Евагрий Понтийский доказал, что на самом деле таких грехов восемь.

– И я, кажется, этому понтийскому парню склонен поверить, – подумал Лешка, вспомнив восемь огоньков во мгле Царства мертвых; вслух он очень вкрадчиво спросил, взболтав Грааль перед носом грека, – может, ты помнишь их все? Огласи, как говорится, весь список.

Деклетианий не стал ломаться, огласил:

– Первый, и один из самых страшных – чревоугодие.

Сизоворонкин вспомнил толстяка из французского средневековья, и согласился.

– Второй, – продолжил грек, – прелюбодеяние и блуд.

Тут Лешка-Геракл вспомнил Клеопатру и не стал сразу кивать.

– Если это и грех, – подумал он, – то такой, без которого никак не обойтись. Иначе, откуда дети будут браться? К тому же насчет нас с Клеопатрой… Я парень молодой, неженатый; она тоже живет… жила по законам своего государства…

Тот факт, что законы эти, быть может, Клеопатра сама и написала (если, конечно, умела писать), Алексей предпочел проигнорировать. Вместо этого он еще раз вспомнил волнующие изгибы тела египетской царицы, и… Грозно сверкнул очами на Деклетиания, который шумно задышал в опасной близости от него.

– Продолжай, – сурово кивнул он греку.

Тот вздохнул, и продолжил – теперь уже без пауз:

– Алчность, печаль, гнев, уныние, тщеславие, гордыня.

Сизоворонкин сначала примерил все это на грека; решил, что последнему больше всего подходит уныние, и только потом восхитился – с немалой долей возмущения:

– А как же грех смертоубийства? Где пропали предательство, зависть, черствость. Это что – если я сейчас сверну этому дохляку шею, то буду пред богами чист и невинен, аки агнец? А если сяду опять рядом и буду скулить как сука, потерявшая сразу и хозяина, и щенков, то стану неугодным провидению?

Деклетианий печально кивнул. Скорее всего тому обстоятельству, что отобрать волшебный бокал у громилы, ворвавшегося в его унылое жилище, никак не получится.

– Это ты зря, парень! – ухмыльнулся Геракл, – сейчас для тебя провидение – это я! Очень доброе провидение. На – лечись!

Понимая, что ударная доза «лекарства» в виде эликсира сладострастия и чревоугодия может стать для изголодавшегося страстотерпца смертельной, он свел за спиной оба бокала, ощутив, как тело пронзила приятная истома – сродни слабому электрическому току. Это соединились три сущности Грааля.

Алексей протянул сосуд с тремя смертными грехами Деклетианию, и тот жадно припал к бокалу. Сизоворонкин его понимал. Он впал в грех уныния всего на пару десятков секунд, и то до сих пор зябко поводил плечами, а этот грек…

Деклетианий наконец оторвался от питья. Его глаза теперь стали совершенно безумными. Сизоворонкин от греха подальше решил опередить его; подтолкнул в спину, предварительно открыв скрипучую дверь. Снаружи в комнату ворвалось низко сидящее солнце, навстречу которому и устремился грек. Алексей выходить туда, в мир, где соседи двадцать лет лишь наблюдали за страданиями Деклетиания, не стал.

– Теперь он вам вашу «любовь» вернет, – позлорадствовал Лешка, ныряя в свое оконце, – может, сегодня тут родился местный Казанова? Или поручик Ржевский?

– Ржевский недолюбливал женщин… Не успевал!

– А я? – подумал Алексей, выбирая, к какому из пяти оставшихся светлых пятен шагнуть, – я успеваю? Или Зевс не врал, когда утверждал, что здесь, в Царстве мертвых, нет ни прошлого, ни будущего.

Сизоворонкину вдруг стало совсем неуютно. Ему захотелось назад, к теплому свету трапезной в олимпийском дворце, а лучше – на ложе роскошной спальни, где его ждала бы одна из богинь.

– А хоть бы и не одна, – облизнулся он, вглядываясь в очередную комнату.

Нет, это была не комната. Огонь из большой жаровни освещал юрту, и людей, которые разыгрывали в ней очередную драму. Главным действующим лицом в ней был властный старик с жидкой бородкой красноватого в свете углей цвета. Он был одет в какой-то совсем не праздничный халат и кожаные сапоги, туго натянутые на кривоватые ноги. Старик, очевидно, только что вскочил с маленькой скамеечки, и сейчас навис над распростершимся перед ним соплеменником, чей наряд был гораздо роскошней и богаче. А вот фигура этого монгола (Сизоворонкин готов был внимать словам нового языка, который уже знал – на этот раз древнемонгольскому) выражала всем – поникшими плечами, мелко трясущимся задом и всхлипыванием со стороны уткнувшегося в кошму лица – раскаяние, страх и понимание неизбежности сурового наказания.

– Ты не юзбаши, – сурово бросил в его спину старик, – ты кусок навоза под копытами наших коней. Как надлежит поступить с трусом, Субудай?

– Юз – сто; баши – глава… Значит, сотник, – перевел Лешка.

У входа в юрту ворохнулась куча железа и кожи, оказавшаяся еще одним стариком с изборожденным морщинами темным лицом и жидкими усами того же красноватого цвета.

– Твоя Яса говорит, о Великий, что этого презренного, недостойного следовать за тобой к Последнему морю, следует оставить здесь – на потеху диким зверям. А каждого десятого из его сотни предать милосердной смерти чистым железом.

– Приступайте, – махнул рукой неизвестный пока Алексею повелитель.

К преступнику, вина которого была неизвестна полубогу, подскочили от войлочной двери еще две живые груды, теперь уже практически полностью железные.

– Барласы… Или тиграуды, – всплыло в памяти Сизоворонкина давно и напрочь забытые названия из когда-то прочитанной книжки.

Тиграуды (это название понравилось ему больше) подхватили труса под руки, но не утащили его прочь – на ту самую встречу с дикими зверьми – а вздернули его так высоко, что монгольский воин, чем-то провинившийся перед своим повелителем, провис позвоночником над полом. Теперь трясся не только зад, но и все тело монгола. Сизоворонкин не успел ни посочувствовать этому несчастному, ни заполниться презрением к нему. Субудай, оказавшийся на удивление проворным старичком весом далеко за сотню кило, высоко подпрыгнул и обрушился всеми своими килограммами на тот самый позвоночник. Алексей услышал громкий противный треск, означающий, что этому человеку не сможет помочь уже ничто и никто – даже боги. Теперь тиграуды поспешили утащить из юрты потерявшего сознание мужика. Следом, низко поклонившись повелителю, вышел и Субудай – очевидно, чтобы выполнить вторую часть уложения Ясы властного старика.

Алексей, уже решивший для себя, что встретится здесь с ипостасью Грааля, дарующей гнев, с удивлением увидел, как лицо оставшегося в одиночестве бородатого старика тут же разгладилось; оно не было теперь гневным. Скорее этого человека можно было назвать мечтателем – покорителем земель до того самого Последнего моря, о котором говорил Субудай. Мечтой повелителя действительно было дойти до берега, за которым нет ничего, кроме соленых волн, повернуть назад своего коня, и воскликнуть, обращаясь к покоренным землям и народам: «Я сделал это!».

– Гордыня, – понял Сизоворокин, – вот чем питает его Грааль!

Он заскочил в юрту и остановился перед стариком, который даже в своей гордыне не мог не отметить, что человек, появившийся перед ним из ниоткуда, имеет право говорить с ним на равных. Может потому, что обнаженный незнакомец с фигурой, о какой мог мечтать любой нормальный мужик, сжимал в руках бокал, удивительно смахивающий на его собственный. Он метнулся взглядом к сундучку, где, очевидно, и хранился артефакт. Это движение разрушило эффект появления полубога. Перед Сизоворонкиным опять стоял Властелин, пред которым все остальные – в том числе и Лешка-Геракл – были букашками под ногами его коня.

– Доктор, у меня в квартире бегает какой-то зверек и разговаривает со мной.

– Это белочка к вам заглянула… Пьете, наверное, не просыхая.

– Нет, что вы, я непьющий

– Значит, писец пришел…

– Я не белочка, и не писец, – сообщил старику Алексей, – я посланник из будущего.

Это гордеца задело; но только в контексте того, достигнет ли Последнего моря он, Чингиз из рода Борджигинов, собравший все племена монголов и других народов в бесчисленную рать. И куда направится он, Потрясатель Вселенной, теперь, когда перед ним склонилось великое синьское царство.

На последнее замечание школьных знаний Лешки хватило. Он помнил, что именно после похода на Китай великий завоеватель скончается в походе, и будет погребен неизвестно где.

– Эх, – немного помечтал он, – что бы мне попасть к тебе в тот момент, когда тебя хоронили с почестями. Стал бы Алексей Сизоворонкин знаменитостью – первооткрывателем могилы Чингисхана.

Но об этом он говорить старику не стал; зато с нескрываемым злорадством сообщил:

– А никакого Последнего моря и нет. Земля, понимаешь ли, круглая. И если ты со всем своим войском будешь переть вперед, не поворачивая никуда, то попадешь опять туда, откуда и вышел – в междуречье Онона и Керулена. Но столько тебе не пройти – жизни не хватит.

Лешка, довольный своими познаниями в географии, уставился в лицо владыки. Увы – тот не дрогнул ни мускулом в своей скуластой узкоглазой физиономии. Видимо, силу Грааля, дарующего этому человеку гордыню, превозмочь было невозможно.

– Разве что умыкнуть его, – усмехнулся он, – кстати, за этим я сюда и пришел.

– Не верю, – открыл, наконец, рот Чингисхан, – что деяния мои пойдут прахом под копыта коней, а имя мое развеют ветры степей.

– Это да, – вынужден был согласиться Сизоворонкин, – твое имя действительно не забудут. Даже через (он произвел нехитрый подсчет) … восемьсот лет.

Старик довольно кивнул и тут же осел на свою скамейку под стремительным, но достаточно бережным ударом по черепушке. И это было милосердием к нему – изымать артефакт под безумным от безвозвратной потери взглядом Алексей посчитал бесчеловечным.

– Хотя, – оглянулся он в достаточно скромной походной юрте повелителя стран и народов, – слово человечность тут, наверное, ни разу не звучало.

Грааль действительно ждал его в сундучке. Последний был чудовищно толст, да еще прикован надежной цепью к столбу. А замок на сундуке был едва ли не больше его самого. Но Сизоворонкин почувствовал по нетерпеливому дрожанию своего Грааля, что четвертая ипостась внутри, и что она жаждет воссоединения.

– Почему ты закрылся от меня? Я же слышу, как тебе одиноко, как ты стонешь внутри.

– Петрович, блин, отойди от туалета! Дай посидеть спокойно.

Одна восьмая Грааля спокойно сидеть в сундуке не пожелала. Стоило только Лешке поднести свой артефакт к сундуку, как внутри него что-то стукнулось о крышку столь мощно, что последняя отлетела в сторону, повиснув на замке. А Сизоворонкин едва успел подхватить второй Грааль. Прежде чем соединить эти две сущности единого, он обтер набедренной повязкой, которую по-прежнему держал в руке, краешек сосуда и отхлебнул очень скромный глоток. Это хватило, чтобы планы Алексея-Геракла на будущее кардинально поменялись.

– А может, ну его, Зевса… и всех его красавиц-дочерей вместе с ним. Может, мне занять место этого ничтожества, и возглавить поход к последнему морю? Ах, да – моря-то такого нет… Значит – будем покорять планету. Русь дремучую, чванливую Европу. Америку открою; налогами обложу весь мир так, что…

– Пап, вот тут пишут, что татаро-монголы обложили народ такой данью, что он ни вздохнуть, ни пукнуть не мог. Выгребали все, оставляли лишь самый минимум. Интересно было бы на себе это прочувствовать.

– Вот женишься, сынок, прочувствуешь…

Две части артефакта наконец соединились – даже без помощи Алексея – и он, подпрыгнувший на месте от электрического разряда, на этот раз достаточно мощного, тут же выбросил бредовые мечтания из головы. Гораздо сильнее его сейчас занимал вопрос:

– Это что, с каждым разом будет бить все сильнее? Так даже сердце полубога может не выдержать.

Он, ворча и ругаясь, полез из юрты в Царство мертвых. Напоследок он бросил взгляд на лицо Потрясателя вселенной. Старик привалился к войлочной стене и хрипло дышал. Его лицо даже в красноватых огнях жаровни было неестественно бледным. Сизоворонкин представил себе, какое будет выражение этого лица, когда Чингисхан увидит раскуроченный сундучок, и понял, что о сердце нужно думать совсем не ему, Алексею.

– Что там у нас еще оставалось? – задал он себе вопрос, останавливаясь у очередного светлого пятна, – тщеславие, гнев, алчность?.. О! – печаль!

В окошке он увидел картину, достойную кисти великого художника, отразившего неизбывную печаль Аленушки у пруда. К собственному стыду, Сизоворонкин не помнил, кто написал этот шедевр.

– Какой стыд у полубога? – задал он себе вопрос, – к тому же такого греха в списке досточтимого Евагрия Понтийского нет. А в качестве наказания за собственную дремучесть обязуюсь прогнать печаль из глаз этой красавицы.

Красавица действительно была достойна кисти самого великого художника. В этой белокурой девушке не было ничего общего с неистовой Лилит, страстной Клеопатрой, и очень раскрепощенной Артемидой. Сизоворонкин мысленно наделил этими чертами незнакомку, поднявшую к нему печальные глаза, и результат ему очень понравился. Он огляделся. Вокруг был парк; ухоженный и безлюдный. Незнакомка сидела на скамье у пруда, явно искусственного, и молчала.

– О чем грустим, красавица? – бодро заявил Сизоворонкин, присаживаясь рядом.

– А чему радоваться? – на безукоризненном немецком языке ответила та, поразив полубога еще и мелодичностью своего голоса, – тому, что все тлен, тщета и суета? Что все проходит, и жизнь, и любовь? Что тебя – как бы ты не был благочестив и милосерден – забудут не через поколения; через годы, а может, часы?

– Благочестив и милосерден? – Алексей едва не расхохотался про себя, – жги, убивай и насилуй – и тебя не забудут… да хотя бы и через восемь сотен лет, как того же Чингисхана. А тебя, милая, будут помнить разве что мужики, к которым ты снизойдешь. А не снизойдешь – плюнут, и пройдут мимо.

В лице незнакомки образ вселенской грусти не дрогнул; она словно забыла, что рядом сидит молодой да пригожий парень, каких поискать – вряд ли найдешь. А парень, как не сомневался Сизоворонкин, был доктором как раз для таких вот дамочек. Он ничуть не удивился и не обиделся на наплевательское к себе отношение. Напрягать могучие мускулы – рук, груди, ног… ну еще кое-каких, не менее интересных, он не стал. Зато достал из кое-как сооруженной набедренной повязки, в которой ухитрился устроить карман, волшебный артефакт. Девушка, которая даже не назвалась, на Грааль посмотрела лишь с чуть заметным удивлением.

– Отец сегодня уже поил меня из Сосуда Благочестия, – равнодушно заметила она.

– Отец? – хмыкнул Сизоворонкин, – он сам тоже пьет из этого… сосуда?

– А как же?! – все-таки удивилась незнакомка, – и сам он, и я, и мои младшие братья и сестры.

– Младшие сестры – это хорошо, – проворчал Лешка-Геракл, – я, пожалуй, наведаюсь сюда еще раз… попозже. А пока, милая, прими-ка внеочередную дозу лекарства. Пей-пей!

Девушка слабо трепыхнулась в могучих объятиях полубога. Алексей не отрывал с нежного лица глаз. Ему было безумно интересно наблюдать сам процесс трансформации безразличной ко всему особу в…

– Ох, ты! – воскликнул он, когда глаза незнакомки, в которых загорелись хищные огоньки, остановились на его лице с плотоядным выражением.

– Ах, ты! – это он воскликнул, когда девушка буквально вырвала у него Грааль, и прильнула к горлышку, глотая жадно и нетерпеливо, не отпуская, впрочем, второй ладошки с узла набедренной повязки.

– Ух, ты! – это воскликнули они уже вместе, когда узел, наконец, поддался, и уже обе девичьи ладошки с недюжинной силой стиснули все, что попало в них.

У меня сейчас постоянная подруга, у нас серьезные отношения. Так что, девушки, извините… Встречаться получится только на вашей территории.

Сизоворонкин лукавил – никакой постоянной подруги у него пока не было; но вот насчет «вашей территории» – угадал в самое яблочко. Потому что понеслось – прямо здесь, на аккуратно постриженном газоне, который нежно щекотал гераклову спину, когда он оказывался снизу. А оказывался он там все чаще, и чаще, изумляясь неистовости Магдалены – так назвалась дочка местного властителя.

– А вот и он сам, – Алексей не сделал даже попытки остановить разбушевавшуюся немку, – что-то ты, дядя, печален. Наверное, отхлебнул из своего кубка, прежде чем идти искать дочь?

Грааль – его печальная ипостась – тоже был тут, вместе с маркграфом. Высокий, неестественно выпрямленный господин с изумлением и зарождающимся возмущением воззрился на игры молодых людей, сейчас полностью обнаженных; потом перевел взгляд на обрывки девичьих одежд, и…

– Это не я, это она сама разорвала их в клочья! – приготовился в притворном ужасе воскликнуть Сизоворонкин.

Но этого не потребовалось. Прежде, чем разразиться проклятьями и перейти к активным действиям в отношении растлителя юной души и тела, старик заглянул в свой артефакт и машинально глотнул из него. Теперь в его взгляде не было ничего, кроме бесконечной печали. И картинка разнузданного разврата на лужайке должна была эту печаль только усугубить. Только ее, этой картинки, уже не было. Алексей-Геракл вскочил на ноги, воспользовавшись секундной заминкой так и не насытившейся Магдалены, и даже успел намотать на бедра первую попавшуюся тряпку, которая оказалась частью девичьего платья. Внутри этого необычного одеяния ждал своего часа (точнее минуты) Грааль.

Сизоворонкин надолго задерживаться в этом поместье, и в этом времени не собирался. На вопрос правителя, папашки Магдалены: «Что, даже чаю не попьете?», – он бы ответил решительным отказом. Ведь его Грааль таил в себе рецепты самых аппетитных блюд земных цивилизаций. И мог придумать что-то новое, никем неизведанное – пожелай только того Лешка.

Он остановился перед ландграфом и изобразил на физиономии глубочайшее почтение и изумление, обращенное к волшебному сосуду.

– Неужели это то самое сокровище, о котором говорят все?

В лице ландграфа ничего не дрогнуло; неприкрытые лесть и восхищение незнакомца не смогли даже на гран потеснить печаль в его взоре. Сизоворонкин вздохнул и перешел от слов к делу. Тонкие пальцы властителя местных земель были на удивление сильными, но разве они могли что-то противопоставить олимпийскому чемпиону и полубогу. Алексей выдернул чашу из руки ландграфа практически мгновенно; еще быстрее он выхватил свою часть артефакта из-под новой набедренной повязки. Между двумя мужчинами сверкнула молния, от которой старик в ужасе отшатнулся, а Сизоворонкин удовлетворенно ухмыльнулся – его предположение о возрастании силы электрического тока в Граале блестяще… не подтвердилось. Нынешний удар был красивым, но ничуть не болезненным.

– Купил энергосберегающую лампочку, пришел домой, подключил, а она не горит.

– Все правильно! Бережет энергию…

Ландграф об электрической лампочке слышал, скорее всего, впервые в жизни; точнее – он сейчас ничего не слышал. Он страдал, не решаясь броситься в бой за собственное имущество. Алексей жадничать не стал – сунул Грааль прямо ко рту старика. Тот опять машинально открыл рот и глотнул. Его глаза полезли на лоб еще стремительней, чем у Магдалены. А хищное выражение его физиономии почти напугало Лешку-Геракла. Хорошо еще, что Алексей был здесь не один; в смысле объектов повышенного внимания было два – сам Сизоворонкин, и прекрасная Магдалена. Во избежание непоправимого, о котором и сам старик, и его дочь, наверное, жалели бы до конца своих дней, полубогу пришлось задержаться.

Он подхватил ландграфа на плечо – так, чтобы тот не мог дотянуться шаловливыми ручками ни до чего интимного – и зашагал к видневшемуся совсем недалеко строению. Это не был дворец, или замок. Сарай – так назвал его Алексей. Главное – что из него доносились женские голоса.

– «Шерше ля фам»? Лучше ищите деньги, женщина вас сама найдет.

– Ну, у тебя, папаша, денег хватает, – усмехнулся Сизоворонкин, буквально зашвыривая ландграфа в приоткрытую дверь и плотно прикрывая ее.

В спину полубогу, уже спешащему к заветному окошку, у которого теперь Магдалене предстояло вздыхать, вспоминая полуобнаженного олимпийца, ударил слитный женский крик – сначала испуганный, потом восторженный и, наконец, по-базарному деловой. Словно там, в овине или коровнике, тетки делили какое-то имущество.

– Всем хватит, – усмехнулся Алексей.

Он притормозил было у спящей на траве Магдалены, чтобы поменять обрывки ее платья на свой гардеробчик. Увы – для этого надо было разбудить красавицу, потому что сейчас его набедренная повязка заменяла девушке подушку.

– Ладно, – махнул он, спрыгивая с узкого подоконника в царство теней, – заберу в следующий раз. К тому же интересно будет посмотреть на лица олимпийцев, когда они увидят это.