Читать книгу "Зов крови. Обречённые"

Глава 8. Удавка и Настойка

Дамиан

Рассвет застал меня в коридоре, прислонившимся к холодной каменной стене напротив её двери. Каждый мускул горел, челюсти были сведены так, что, казалось, вот-вот треснут зубы. В ушах до сих пор стоял низкий непрекращающийся вой зверя, запертого в клетку из моей плоти. Клетка устояла. На сей раз.

Внутри царила тишина, измотанная, зыбкая. Зверь, шипя и скалясь, отполз в самые потаенные глубины и пока не рвался на волю с прежней яростью. Не потому, что насытился или покорился, а потому, что я нашел действенный рычаг давления.

Её смерть.

Решение было ясным, холодным и логичным. Если невыносимая тяга и пожирающая разум жажда не ослабнут – я сверну шею этой девчонке. Своими руками. Прерву истинную связь самым окончательным из возможных способов. И тогда мы все – я, она и этот проклятый зверь во мне отправимся прямо в преисподнюю на поклон к самой Смерти. Пусть она разбирается с тем, что мы натворили.

Угроза сработала. Не на зверя, ведь тому чужды концепции самоуничтожения. Она сработала на меня. Дала опору. Крайнюю, ужасающую, но опору. Пока я мог держать в уме этот безупречный, жестокий план, я мог дышать. Мог заставить ноги двигаться, оттолкнуться от стены и, не оглядываясь на дверь, пойти прочь.

День прошел в бледной, напряженной имитации нормальности. Отчеты. Планы. Холодная, деловая беседа с Дрейвеном, в которой я видел немой вопрос в его глазах, но не давал вырваться наружу ни единому слову о ночи и о Танассии. Я избегал даже мыслей о её имени. Оно было крючком, за который могло уцепиться всё, что я так тщательно подавлял.

Но к вечеру напряжение, накопленное за недели с момента того проклятого обряда, сгустилось в тупую, физическую боль у основания черепа. Это была знакомая тяжесть – тяга к простому, примитивному, животному способу сбросить пар. Раньше, до неё и до болезни, это работало. Был отлаженный, безэмоциональный ритуал: просто близость, лишённая каких-либо либо высоких чувств и обязательств.

Напряжение копилось. Оно сжималось в грудной клетке горячим, тяжелым шаром. Зверь, сдерживаемый угрозой, тоже не дремал. Он нашептывал, напоминал о каждой детали: как пахнут ее волосы – пергаментом, травами и шелком; как бьется ее сердце – часто и взволнованно, когда я рядом; как выглядит изгиб ее шеи…

Мне нужно было сбросить это. Любым способом. Обычным, человеческим, пусть грязным, но простым.

Уже на протяжении долгого времени в поместье не устраивались шумные приемы и не проводились деловые встречи в компании умелых девиц, способных сделать мужской разговор более приятным и непринуждённым. И сейчас точно было не то время, чтобы возвращать эти традиции. Но в доме всегда топтались служанки, готовые услужить своим хозяевам любым способом.

Одну из них – русоволосую, с пышными формами и наглым взглядом – я за эти дни замечал возле себя не однократно. Она не отводила глаз, когда я проходил мимо, будто ждала приглашения. И сегодня вечером, когда темнота снова начала давить на виски, я нашел ее в кладовой у кухни.

– Господин? – ее глаза широко распахнулись, и в них вспыхнул вовсе не страх, а предвкушение.

– Молчи, – отрезал я, и мой голос прозвучал пугающе хрипло.

Я прижал ее к прохладной каменной стене и склонился лицом к шее, пытаясь вызвать в себе хоть что-то, кроме ледяной, расчетливой необходимости. Ее запах – мыло, пот, дешевые духи. Не тот! Ее сердцебиение – частое, возбужденное. Не то!

– Господин, я… я всегда… – начала сбивчиво шептать, и тогда зверь проснулся.

От него исходил не просто гнев, а абсолютная ярость первобытного отвращения. Он взревел у меня в черепе с такой силой, что я отшатнулся, едва не оглохнув. Руки сами собой сжались в кулаки, когти впились в ладони до крови. В глазах поплыл кроваво-золотой туман.

«НЕТ! НЕ ОНА!» – стучало в висках барабанной дробью, и мое собственное тело стало мне враждебным. Мутило. Даже прикосновение ее платья к моей руке, казалось, вызывало больной тошнотворный спазм. Я смотрел на испуганное, растерянное лицо служанки и не видел ее. Видел лишь чужое, ненужное, оскорбительное присутствие рядом. Слишком близко. Неправильно.

– Убирайся, – рявкнул, и в голосе эхом отозвался предупреждающий рык. – И если хоть слово кому-то скажешь…

Девушка не дослушала мою угрозу до конца, вырвалась и убежала прочь, задыхаясь от страха.

Я остался один в полумраке кладовой, опираясь лбом о холодный камень. Дрожал. Не от желания, а от бессильной, унизительной ярости. Зверь диктовал мне не только что хотеть, но и чего НЕ хотеть! Этот чёртов подселенец отнял у меня даже жалкую иллюзию нормальности, лишил животной разрядки! Он сузил мой мир до одного человека. До нее.

Отчаяние, черное и густое, как деготь, поднялось из самых глубин. Я хотел вернуться к своей жизни, в которой был Дамианом, уважаемым аристократом и суровым директором магической академии, а не лишённым рассудка рабом инстинктов, привязанным к юной некромантке, как цепной пес.

Но зверь не просто бунтовал. Он устраивал погром и топтал всё внутри, требуя своего. Её. Только её. Её тихие шаги по коридору. Запах пергамента и ночных цветов в её волосах. Звук её дыхания, прерывистого от страха или сосредоточенного в изучении заклинания. Даже этот едва уловимый, горьковатый привкус некротической энергии, который витал вокруг неё, теперь пах для меня не смертью, а… жизнью. Единственно возможной жизнью.

И самое ужасное было в том, что и я этого хотел. Не только зверь, а я – Дамиан. Холодный самовлюбленный дампир, который никогда не зацикливался на одной женщине и с легкостью избавлялся от того, что доставляло мне неудобство. Теперь единственной реальностью и единственным магнитным полюсом в моём разрушенном мире была она. Танассия, тьма ее раздери!

Я рухнул в кресло у камина, схватившись за голову. Удавка затягивалась. Угроза убийством была палкой о двух концах. Она сдерживала зверя, но не отменяла желания, делая его более мучительным, ибо теперь оно было окрашено тенью смерти, которой я отважился угрожать.

Так жить было нельзя. Я сходил с ума, понимая, что это безумие рано или поздно погубит нас обоих. И тогда я вспомнил о нашем недельной давности разговоре с Дрейвеном, который тогда положил передо мной на стол небольшой флакон с каким-то снадобьем.

– Это из ведьмовской лавки, – сказал он, избегая моего взгляда. – Настойка. Она не блокирует связь, но… усыпляет ту часть, что наиболее агрессивна. Дает передышку и позволяет мыслить.

Тогда я взглянул на флакон с таким презрением, что брат содрогнулся. Все эти зелья и снадобья, словно костыли для слабых. Я всегда полагался только на свою силу и свою волю. Принять помощь, да еще такую… химическую, было равносильно признанию поражения. Но сейчас я был побежден. Окончательно и бесповоротно.

Обречённо выдохнув, я встал с кресла и подошел к потайному отделению в письменном столе. Флакон лежал там, холодный и осуждающий. Сквозь хрусталь просвечивала жидкость цвета черного чая с мерцающими золотыми искорками.

Принципы? Гордость? Что они значили перед лицом этого всепоглощающего хаоса? Что они значили, если единственной альтернативой было: либо труп молоденькой девчонки, либо моё окончательное падение?

Без дальнейших раздумий я вытащил пробку и выпил содержимое залпом.

На вкус густая жидкость оказалась как пепел и полынь, с легкой примесью мёда и меди. В первые секунды ничего не произошло, но потом тяжелое тепло разлилось от желудка по всему телу. Достаточно неприятное ощущение, похожее на то, словно внутрь меня залили жидкий свинец.

А потом… тишина.

Настоящая. Не измученная, не выстраданная, а глубокая, бархатная и, казалось, давно забытая. Тот навязчивый гул на заднем плане сознания, вечный спутник последних недель, стих. Давящее присутствие в каждой клетке, постоянное напряжение в челюсти, в кулаках – растворилось. Я сделал глубокий вдох, и воздух впервые за долгое время не пах ею. Он пах просто воздухом – холодным, с пылью и дымом из камина.

Я подошел к окну и оперся лбом о ледяное стекло, за которым раскинулись равнинные просторы, некогда вселяющие в сознание чувство ясности и контроля. Я смотрел на них и… просто видел огороженную высокой изгородью территорию. Не символ своей тюрьмы или свободы, не фон для внутренней драмы или семейного счастья, а просто место, которое я раньше считал своим домом.

Это было чудо. Но это было и поражение.

Я продал часть своего контроля за эту тишину. Принял костыль. Но, всесильная тьма, какое это было облегчение! В этой тишине я мог наконец подумать. Не как зверь, не как одержимый, а как Дамиан. Как хозяин этих земель, как старший брат, как обычный человек, чья жизнь оказалась прикована к жизни другой.

Я не знал, сколько продлится действие зелья и какой ценой оно обернется позже. Но у меня был шанс: небольшой, хрупкий просвет во всем этом безумии. Шанс поднять голову, оглядеться и, возможно, найти другой путь. Не путь угроз и насилия, а что-то иное.

Вернуться к прошлой жизни, конечно, было уже невозможно. Она была сожжена дотла этой связью и прошлыми ошибками. Но в этой тишине, купленной ценой своей гордости, я впервые позволил себе подумать: а может, и не нужно возвращаться?

Может, нужно попытаться построить что-то новое? Что-то, что не будет ни прежней беззаботной жизнью, ни адом одержимости…

Я отвернулся от окна и взглянул на дверь, ведущую в коридор. Туда, где в своей комнате, наверное, тоже терзалась в мучительных сомнениях она. Моя некромантка. Моя истинная. Мое проклятье и мой… шанс.

Впервые за много дней я не чувствовал к ней слепой ярости или всепоглощающей жажды. Только тяжелую, бесконечно сложную реальность, которую нам предстояло разделить. И в тишине, дарованной зельем, это не казалось немедленным приговором. Это казалось самой трудной в моей жизни задачей.

Я сел обратно в кресло, закрыл глаза, и в непривычной тишине своего разума начал строить планы. Завтра я смогу войти в ее комнату, не боясь, что мои руки сами потянутся к ее горлу или талии. Возможно, даже смогу поговорить с ней о книгах или о бунтующей силе, не слыша в ушах рев крови. Я смогу притвориться нормальным, чтобы дать нам обоим надежду на то, что у нас есть время, и что мы найдем выход.

Но в глубине этой искусственно созданной тишины, в самой сердцевине только что принятых решений, шевелился холодный, неумолимый вопрос: что будет, когда действие зелья закончится?

Глава 9. Пыль слов и ледяные искры

Танассия

За неделю я выработала чёткий ритуал. Утром – подъем, купание в прохладной воде под душем и тщательное одевание. Платья, отобранные в гардеробной и перенесённые в мою спальню, были немного старомодны, а некоторые из них и вовсе слишком вычурны для повседневной носки, но я радовалась тому, что хотя бы не пришлось ходить в одном и том же наряде, затаскивая и застирывая его до дыр.

После одевания следовал завтрак в своей комнате, принесенный молчаливой, испуганной служанкой. Потом – долгий путь по бесконечным коридорам в библиотеку.

Я всегда шла быстро, с прямой спиной и чуть приподнятым подбородком. Взгляд – прямо перед собой, ни на кого не отвлекаясь.

Я научилась не замечать испуганные или осуждающие взгляды слуг, не вздрагивать от скрипа открывающихся дверей. Страх был со мной всегда, как верный спутник, сидящий на плече и шепчущий на ухо о каждом теневом изгибе, о каждом шорохе за спиной. Но я сжимала его в кулак глубоко в кармане платья, и притворялась, что его нет. Гордость и дерзость были моим щитом.

Если ты выглядишь так, будто все вокруг должно тебе подчиняться, иногда в это начинают верить даже стены.

Библиотека же стала моим убежищем и полем битвы одновременно. Это была комната величиной с огромный зал, уставленная до потолка темными дубовыми стеллажами. Воздух пах старым пергаментом, пылью и высушенными травами, которыми перекладывали фолианты от моли. Здесь я чувствовала себя чуть увереннее. Здесь были ответы. Или хотя бы достаточно сложные вопросы, позволяющие на время забыть о собственной незавидной участи и о ситуации в целом.

Я погрузилась в изучение манускриптов по оккультным связям. Тексты были старые, некоторые – написанные на почти забытых диалектах со странными символами на полях. «Узы Пламени и Тени», «Симбиоз душ: теория и практика принудительного слияния», «Истинная связь: дар или проклятие богов?». Последнюю я перечитывала уже в третий раз, вдумываясь в каждое слово.

Автор, некромант по имени Алтаир, писал с циничной прямотой: «Истинная связь не выбирает. Она навязывается. Это не союз сердец, а сцепление когтей. Самое опасное в ней – не магическая составляющая, а психологическая. Она обнажает самые темные базовые инстинкты, стирая наносные слои цивилизации. Тот, кто сильнее духом, может попытаться надеть узду. Слабый будет съеден заживо изнутри».

Что бы это всё значило…

Я задумчиво сидела на высокой ступеньке передвижной библиотечной лестницы, уткнувшись в пожелтевшие страницы, когда открылась дверь.

Я вздрогнула всем телом, и книга едва не выскользнула из рук, а сердце застучало где-то в горле. Это было неосознанно, рефлекс, против которого моя гордая поза была бессильна. И, конечно, это увидел ОН.

Дамиан вошел бесшумно, как и все в этом проклятом доме. Он был одет в простую, но дорогую темную рубашку и брюки. Волосы, казалось, были приглажены, но в них все равно читалась дикость. Он выглядел… иначе. Не таким изможденным и пылающим изнутри дикой болью, как в ту ночь. Он выглядел отстраненно. Холодно. Как ледяная статуя, созданная по подобию человека.

Его взгляд скользнул по мне, будто оценивая картину на стене, и в серебристой стали глаз я не увидела ни вспышки зверя, ни человеческого страдания. Только плоскую, безразличную насмешку.

– Я слышал, ты превратила мою библиотеку в свой кабинет, – сказал мужчина абсолютно ровным голосом, чуть глуховатым, лишенным тех низких, опасных обертонов, что я помнила. – Постарайся не устроить здесь пожар. Некоторые фолианты бесценны.

Я ощутила, как по щекам разливается жар. Не от страха, а от злости. От этой унизительной, свысока брошенной фразы. И мой щит сработал мгновенно.

– Не беспокойся, – парировала я, намеренно медленно закрывая книгу. – Я уже научилась отличать «бесценный манускрипт» от «сборника сказок для умалишенных». Пока что последних попадалось больше.

Его бровь едва заметно дрогнула. Не злобой, а скорее удивлением. Как будто он услышал, что кукла, висящая на проволоке, неожиданно ответила.

– Остроумие, – констатировал он и сделал несколько шагов вглубь зала, не глядя на меня, а разглядывал корешки книг на соседнем стеллаже. – Не думал, что у некромантов оно водится. Видимо, кроме пакостной магии, вам по силам и светские беседы.

Укол был точным и болезненным. Дамиан напомнил мне о моем происхождении, о пропасти между нашими мирами, и я резко встала, всё еще держась за лестницу.

– Нам многое по силам, например, стойко стоять на ногах и ровно держать спину в любой ситуации, – гордо заявила я в ответ, сходя со ступеньки.

И в этот момент треклятая нога, затекшая от долгого сидения, подкосилась. Я качнулась, рука бессильно дернулась в воздухе, и я едва не рухнула с последней ступени. Но, на радость, не упала, а просто неуклюже, со стуком приземлилась на пол, чувствуя, как жар стыда заливает щеки.

Дампир не двинулся с места, чтобы мне помочь. Он даже не изменился в лице. Только его глаза, эти холодные серебряные озера, наконец-то, полностью устремились на меня. И в них вспыхнуло вовсе не беспокойство, а… раздраженная презрительность.

– Аккуратнее, – произнес он ледяным тоном. – Кости у вас, смертных, хрупкие. Сломаешь шею на ровном месте, и кто тогда будет разгадывать тайны нашей с тобой… ситуации?

Сделанная пауза перед словом «ситуация» была красноречивее любых оскорблений. Как будто наша связь была досадным пятном на ковре, неприятной, но вполне решаемой проблемой по хозяйству.

Я выпрямилась и отряхнула платье, хотя пыли на нем не было. Злость кипела во мне, выжигая страх.

– Не беспокойтесь о моей шее, профессор, – выпалила, глядя ему прямо в глаза. – Я, в отличие от некоторых, привыкла держать голову прямо. Даже когда вокруг одни недоброжелатели и… прочие опасности. А с костями я разберусь сама. У меня, как-никак, есть опыт в восстановительной магии.

Дамиан нахмурился. На лбу легла едва заметная морщинка. Казалось, мое упоминание магии, моей магии, слегка вывело его из состояния ледяного равнодушия.

– Не советую практиковать ее в стенах моего дома, – сказал он уже без прежней отстраненности, а с привычной, властной ноткой в голосе. – Лаяна и так намекала, что твои «изыскания» тревожат духов поместья. Они не привыкли к некромантической энергии.

– А вы, значит, привыкли? – не удержалась от колкости я. – Или, может, просто не замечаете ничего, кроме собственного величия? Духи, говорите? Может, это просто сквозняк в старых стенах, а вы всё сваливаете на потусторонние силы?

Между нами повисло напряжение. Не то адское, животное, что было ночью. Другое – острое, колючее, как поединок на рапирах. Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, и воздух будто трещал от невысказанных оскорблений и от этой глупой, нервной перепалки.

Дамиан смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось: ледяная корка давала трещину. Я увидела в них не зверя, а человека – усталого, раздраженного, задетого за живое. И что-то еще… любопытство? Нет, не то. Сложнее. Как будто он впервые рассматривал не «проблему», не «истинную», а меня. Танассию. Девушку, которая грубит, едва не падает с лестниц и не боится огрызаться в лицо высокородному дампиру.

– Твое высокомерие, девочка, когда-нибудь тебя погубит, – произнес он, но уже без прежней холодности. В голосе слышалась усталая, почти живая интонация.

– А твоя отстраненность уже погубила что-то в тебе самом, – ответила я, не отводя взгляда. – По крайней мере, так кажется со стороны.

Он так резко отвернулся, будто получил пощечину. Его плечи напряглись, и мужчина прошел к окну, чтобы уставиться в серый день за стеклом.

– Читай книги, – бросил он через плечо, и его голос снова стал гладким, невыразительным, но это уже была наигранность, я это почувствовала. – И старайся не разбиться. Убирать осколки потом будет некому.

И он ушел. Так же бесшумно, как и пришел. А я снова осталась одна среди тишины и пыли. Сердце все еще бешено колотилось, но теперь не только от испуга. От чего-то другого. От странного, разряженного после ссоры воздуха. От искр, которые проскочили между нами сквозь лед. От понимания, что за этой маской холодного деспота всё еще прячется тот, кто метался в агонии у моей кровати. И от смутной, тревожащей догадки: а что, если его холодность и равнодушие тоже всего лишь щит? Такой же, как и моя дерзость?

Я вздохнула, снова взобралась на лестницу и открыла книгу. Но слова теперь плясали перед глазами, не желая складываться в предложения. В ушах все еще звучал его голос: и ледяной, и живой. А где-то глубоко внутри, под грудной костью, тихо, едва уловимо, дрогнула и отозвалась та самая нить.

Глава 10. Сад, псы и острое жало ревности

Танассия

Дни слипались в одно серое, тягучее месиво. Библиотека, комната, снова библиотека. Пыльные фолианты, в которых истина о нашей связи утопала в аллегориях и запутанных философских рассуждениях. Иногда ледяные, колкие столкновения с Дамианом, после которых воздух в поместье казался еще разреженнее, а я – еще более чужой.

Моя гордая поза начинала утомлять даже меня саму. Под ней копилось что-то невыразимое: тоска по просторам полей, по запаху мокрой земли и тлена склепов, по… нормальности в моем понимании.

Именно поэтому сегодня я, не сказав никому ни слова, повернула не к знакомым дубовым дверям библиотеки, а к выходу, ведущему в сад. Сердце заколотилось глупо и робко, когда я нажала на железную скобу. Я ждала окрика, запрета, но его не последовало.

Что ж…

Сад оказался не ухоженным парком, а чем-то диковатым, полузаброшенным. Подстриженные когда-то кусты бузины и боярышника буйно разрослись, тропинки были усыпаны прошлогодней листвой и первыми робкими ростками подснежников. Воздух пах сыростью, прелой листвой и чем-то цветущим где-то в глубине. Это был запах свободы, хоть и ограниченной каменной стеной по периметру. Я глубоко вдохнула, впервые за долгое время почувствовав, как плечи сами собой расправляются.

Вечер сгущался быстро, окрашивая небо в сиреневые тона. Я уже собиралась вернуться, когда услышала лязг тяжелого замка и скрип открывающейся калитки где-то в стороне. А потом из-за живой изгороди выбежали… существа.

Я замерла, леденящий ужас сковал ноги. Это были псы, но такие, каких я видела лишь в кошмарах или на иллюстрациях к трактатам о запрещенных экспериментах.

Костлявые, с обвислой кожей странного сизого оттенка, сквозь которую в некоторых местах проглядывали ребра и сухожилия. Их глаза мерцали тусклым желтым светом, как гнилушки, а пасти были усеяны рядами длинных, игловидных зубов. Некромантские твари. Чудовища.

Они остановились, и шесть пар светящихся глаз уставились на меня. Спустя пару мгновений существа зарычали, низко, вибрирующе, и медленно, расходясь полукругом, пошли на меня. Инстинкт кричал бежать, но ноги будто стали ватными. Я лишь судорожно сжала кулаки, готовясь… к чему? У меня не было жезла, не было компонентов.

Но потом самый крупный пес с разорванным ухом принюхался, и вдруг его рычание оборвалось. Он склонил свою уродливую голову, подошел ближе и… ткнулся холодным, влажным носом мне в ладонь. Я вздрогнула от неожиданности.

Другие псы последовали его примеру. Их грозные хвосты, больше похожие на позвоночники с клочьями шерсти, вдруг задвигались – неуклюже, костляво, но явно дружелюбно. Они обнюхивали меня, тыкались мордами в колени, и в их светящихся глазах не было ни злобы, ни голода. Было… признание.

Что-то внутри меня дрогнуло и болезненно сжалось. Тепло пролилось в душу, такое неожиданное и щемящее, что к горлу подступил ком. Эти уродцы, порождения темной магии, поняли меня и приняли, как свою. А я… я вспомнила Краксуса и ласковую ласочку, которую носила за пазухой во время долгих часов изучения свитков. Они остались там, в доме Мортазарта. Брошенные. Позабытые ли?

Тоска нахлынула такой острой волной, что у меня закружилась голова. Вся моя бравада, все высокомерные речи рассыпались в прах. Я была просто девчонкой, которая скучала по дому и по своим питомцам.

Всякая охота практиковаться в магии, даже просто думать о ней, пропала, и я бесцельно побрела по тропинке дальше, а псы лениво потрусили за мной, поскуливая и тычась в руки, будто успокаивая и прося ласки.

И тут в сад ворвался Дамиан.

Он появился так стремительно, что казалось, не бежал, а материализовался из сгущающихся сумерек. Он был без плаща, рубашка расстегнута на груди, волосы в беспорядке. Его лицо… На нем был написан такой явный, не прикрытый никакой маской испуг, что у меня перехватило дыхание. Дампир смотрел на меня, потом на псов, снова на меня. Его взгляд метнулся к моим рукам, ногам, будто ища раны и разрывы.

А потом мужчина увидел, что псы виляют хвостами, потираясь мордами о мои ноги. И всё. Испуг испарился, словно его и не было. Как по волшебству, его черты застыли в привычной ледяной маске. Он выпрямился, сгладил рукой волосы. Дышал всё еще часто, но теперь это выглядело как раздражение, а не заботливая паника.

– Тебя предупреждали, что по вечерам во дворе небезопасно? – его голос прозвучал резко, но без той животной хрипоты, что была в первую ночь. Был лишь холодный, надменный укор.

Мой щит, пошатнувшийся было, мгновенно встал на место, закаленный новым приступом злости. От его страха за меня стало тепло и странно, а от этой внезапной холодности – горько и обидно.

– Предупреждали? – парировала я, гладя крупного пса по костлявой холке. – Меня вообще мало о чем здесь предупреждают. Думала, тут хотя бы сад безопасен. Оказалось, опасны только его хозяева.

Дампир фыркнул, сделав шаг ближе. Псы насторожились, но, почуяв отсутствие угрозы от него или уловив что-то еще, что было между нами, лишь внимательно наблюдали.

– Хозяева, – повторил он, и в его глазах мелькнул знакомый огонек – не звериного, а чисто человеческого раздражения. – А ты, значит, эксперт по безопасности? Та, что едва не сломала шею на библиотечной лестнице?

– Лучше быть неуклюжей, чем… чем паникером, влетающим в сад как угорелый при виде собственных псов, – выпалила, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Мы стояли так близко, что я видела, как дрогнула тонкая кожица у его глаза.

– Паникером? – повысил голос на полтона, и это было почти что возмущение. – Эти «псы», как ты их мило называешь, могут разорвать любого. Их создавал не садовник для забавы!

– И что? Они явно умнее некоторых, – я не отводила взгляда, чувствуя, как воздух между нами снова заискрил, зарядился особой энергией, когда каждое слово и укол, и притяжение. – Они сразу поняли, что я не угроза. А ты…

– А я что? – перебил он, сделав еще шаг.

Теперь нас разделяло меньше метра. Я чувствовала исходящий от него холодок или это был жар, замаскированный под холод? Слышала его ровное, нарочито спокойное дыхание.

– Я должен был спокойно наблюдать, как моя… гостья становится ужином для некро-доберманов?

– Твоя «гостья» уже научилась за себя постоять! – я выпрямилась, подняв подбородок.

Его взгляд скользнул по линии моей шеи, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

– Или ты думаешь, все девушки беспомощны и ждут, когда сильный мужчина примчится их спасать? – добавила, стараясь выровнять сбившееся напрочь дыхание.

Дамиан на мое высказывание лишь усмехнулся. Сухо и беззвучно.

– Сильный мужчина… – произнес он, и в его голосе вдруг прозвучала усталая горечь, которая задела меня сильнее любой насмешки. – Да, именно так. Спасатель дам. Отличная роль.

Дампир неожиданно протянул руку, будто чтобы отодвинуть ветку у меня за спиной. Его пальцы не коснулись, но прошли так близко от щеки, что я ощутила движение воздуха. И мы оба вздрогнули. Я – от внезапного электрического разряда, пробежавшего по коже, а дампир резко отдернул руку, будто обжегшись, и его маска на мгновение дрогнула, обнажив ту самую мучительную внутреннюю борьбу, которую я видела раньше. В его глазах вспыхнуло знакомое серебристое пламя и тут же погасло, задавленное силой воли.

Мы стояли, глядя друг на друга, оба выведенные из равновесия этим случайным, несостоявшимся касанием. Словесная перепалка замерла на самом интересном месте, сменившись тягостным, густым молчанием, в котором было слишком много всего: и злость, и вызов, и это чертово притяжение, которое висело между нами толще вечернего тумана.

Наше уединение нарушил скрип гравия под тяжелыми шагами. Из-за поворота показался домоправитель, старый и мрачный, как сама усадьба. Он почтительно склонил голову перед Дамианом, стараясь не смотреть на меня. Привычное дело…

– Владыка, прошу прощения за беспокойство, – его голос был глухим и бесцветным, как обычно. – Прибыл экипаж. Из столицы. С госпожой Оливией.

И произошло нечто странное. Всё напряжение, вся колючая энергия, что висела между нами, мгновенно испарилась.

Поза Дамиана изменилась – спина стала прямее, плечи расправились. Но самое главное – его лицо. Ледяная маска не просто вернулась. Она ожила. В уголках его губ дрогнула не то чтобы улыбка, а тень чего-то ожидаемого и приятного. В глазах, только что пылавших то ли гневом, то ли чем-то иным, вспыхнул холодный, но живой интерес. Оживление. Почти… тепло.

– Оливия? Уже? – произнес мужчина, и в его голосе прозвучала непривычная легкость, похожая на предвкушение. – Прекрасно. Проводи гостью внутрь, я буду ждать ее в кабинете.

Дамиан кивнул домоправителю, и тот удалился, а потом дампир повернулся ко мне, и его взгляд снова стал отстраненным, хозяйским.

– Тебе лучше пойти в свои покои, – сказал он бегло, уже мысленно находясь где-то далеко от этого сада и от меня. – Вечером прохладно.

И он ушел. Быстро, целеустремленно, не оглядываясь.

А я осталась стоять среди дружелюбно поскуливающих псов, но внутри у меня все перевернулось. Госпожа Оливия. Кто она? Откуда? И почему одно лишь ее имя способно стереть с его лица все следы нашей перепалки, нашей… чего бы то ни было?

И тогда, остро и несправедливо, ударила не просто обида или досада. Это был удар чего-то жгучего, впивающегося прямо в сердце.

Ревность…

Глупая, бесправная, унизительная. Она пронзила меня, как раскаленная игла, и тут же, по той самой треклятой истинной связи, рванулась от меня туда, к нему, уходящему к какой-то Оливии.

Я почувствовала, как где-то вдали, уже на пороге дома, он слегка замедлил шаг, будто споткнувшись о невидимую преграду, но так и не обернулся.

Псы тревожно заскулили, тычась мордами в мои сжатые в кулаки ладони, но их тепло больше не помогало. В саду резко стемнело, и стало очень, очень одиноко.