Читать книгу "Зов крови. Обречённые"

Глава 8. Удавка и Настойка

Дамиан

Рассвет застал меня в коридоре, прислонившимся к холодной каменной стене напротив её двери. Каждый мускул горел, челюсти были сведены так, что, казалось, вот-вот треснут зубы. В ушах до сих пор стоял низкий непрекращающийся вой зверя, запертого в клетку из моей плоти. Клетка устояла. На сей раз.

Внутри царила тишина, измотанная, зыбкая. Зверь, шипя и скалясь, отполз в самые потаенные глубины и пока не рвался на волю с прежней яростью. Не потому, что насытился или покорился, а потому, что я нашел действенный рычаг давления.

Её смерть.

Решение было ясным, холодным и логичным. Если невыносимая тяга и пожирающая разум жажда не ослабнут – я сверну шею этой девчонке. Своими руками. Прерву истинную связь самым окончательным из возможных способов. И тогда мы все – я, она и этот проклятый зверь во мне отправимся прямо в преисподнюю на поклон к самой Смерти. Пусть она разбирается с тем, что мы натворили.

Угроза сработала. Не на зверя, ведь тому чужды концепции самоуничтожения. Она сработала на меня. Дала опору. Крайнюю, ужасающую, но опору. Пока я мог держать в уме этот безупречный, жестокий план, я мог дышать. Мог заставить ноги двигаться, оттолкнуться от стены и, не оглядываясь на дверь, пойти прочь.

День прошел в бледной, напряженной имитации нормальности. Отчеты. Планы. Холодная, деловая беседа с Дрейвеном, в которой я видел немой вопрос в его глазах, но не давал вырваться наружу ни единому слову о ночи и о Танассии. Я избегал даже мыслей о её имени. Оно было крючком, за который могло уцепиться всё, что я так тщательно подавлял.

Но к вечеру напряжение, накопленное за недели с момента того проклятого обряда, сгустилось в тупую, физическую боль у основания черепа. Это была знакомая тяжесть – тяга к простому, примитивному, животному способу сбросить пар. Раньше, до неё и до болезни, это работало. Был отлаженный, безэмоциональный ритуал: просто близость, лишённая каких-либо либо высоких чувств и обязательств.

Напряжение копилось. Оно сжималось в грудной клетке горячим, тяжелым шаром. Зверь, сдерживаемый угрозой, тоже не дремал. Он нашептывал, напоминал о каждой детали: как пахнут ее волосы – пергаментом, травами и шелком; как бьется ее сердце – часто и взволнованно, когда я рядом; как выглядит изгиб ее шеи…

Мне нужно было сбросить это. Любым способом. Обычным, человеческим, пусть грязным, но простым.

Уже на протяжении долгого времени в поместье не устраивались шумные приемы и не проводились деловые встречи в компании умелых девиц, способных сделать мужской разговор более приятным и непринуждённым. И сейчас точно было не то время, чтобы возвращать эти традиции. Но в доме всегда топтались служанки, готовые услужить своим хозяевам любым способом.

Одну из них – русоволосую, с пышными формами и наглым взглядом – я за эти дни замечал возле себя не однократно. Она не отводила глаз, когда я проходил мимо, будто ждала приглашения. И сегодня вечером, когда темнота снова начала давить на виски, я нашел ее в кладовой у кухни.

– Господин? – ее глаза широко распахнулись, и в них вспыхнул вовсе не страх, а предвкушение.

– Молчи, – отрезал я, и мой голос прозвучал пугающе хрипло.

Я прижал ее к прохладной каменной стене и склонился лицом к шее, пытаясь вызвать в себе хоть что-то, кроме ледяной, расчетливой необходимости. Ее запах – мыло, пот, дешевые духи. Не тот! Ее сердцебиение – частое, возбужденное. Не то!

– Господин, я… я всегда… – начала сбивчиво шептать, и тогда зверь проснулся.

От него исходил не просто гнев, а абсолютная ярость первобытного отвращения. Он взревел у меня в черепе с такой силой, что я отшатнулся, едва не оглохнув. Руки сами собой сжались в кулаки, когти впились в ладони до крови. В глазах поплыл кроваво-золотой туман.

«НЕТ! НЕ ОНА!» – стучало в висках барабанной дробью, и мое собственное тело стало мне враждебным. Мутило. Даже прикосновение ее платья к моей руке, казалось, вызывало больной тошнотворный спазм. Я смотрел на испуганное, растерянное лицо служанки и не видел ее. Видел лишь чужое, ненужное, оскорбительное присутствие рядом. Слишком близко. Неправильно.

– Убирайся, – рявкнул, и в голосе эхом отозвался предупреждающий рык. – И если хоть слово кому-то скажешь…

Девушка не дослушала мою угрозу до конца, вырвалась и убежала прочь, задыхаясь от страха.

Я остался один в полумраке кладовой, опираясь лбом о холодный камень. Дрожал. Не от желания, а от бессильной, унизительной ярости. Зверь диктовал мне не только что хотеть, но и чего НЕ хотеть! Этот чёртов подселенец отнял у меня даже жалкую иллюзию нормальности, лишил животной разрядки! Он сузил мой мир до одного человека. До нее.

Отчаяние, черное и густое, как деготь, поднялось из самых глубин. Я хотел вернуться к своей жизни, в которой был Дамианом, уважаемым аристократом и суровым директором магической академии, а не лишённым рассудка рабом инстинктов, привязанным к юной некромантке, как цепной пес.

Но зверь не просто бунтовал. Он устраивал погром и топтал всё внутри, требуя своего. Её. Только её. Её тихие шаги по коридору. Запах пергамента и ночных цветов в её волосах. Звук её дыхания, прерывистого от страха или сосредоточенного в изучении заклинания. Даже этот едва уловимый, горьковатый привкус некротической энергии, который витал вокруг неё, теперь пах для меня не смертью, а… жизнью. Единственно возможной жизнью.

И самое ужасное было в том, что и я этого хотел. Не только зверь, а я – Дамиан. Холодный самовлюбленный дампир, который никогда не зацикливался на одной женщине и с легкостью избавлялся от того, что доставляло мне неудобство. Теперь единственной реальностью и единственным магнитным полюсом в моём разрушенном мире была она. Танассия, тьма ее раздери!

Я рухнул в кресло у камина, схватившись за голову. Удавка затягивалась. Угроза убийством была палкой о двух концах. Она сдерживала зверя, но не отменяла желания, делая его более мучительным, ибо теперь оно было окрашено тенью смерти, которой я отважился угрожать.

Так жить было нельзя. Я сходил с ума, понимая, что это безумие рано или поздно погубит нас обоих. И тогда я вспомнил о нашем недельной давности разговоре с Дрейвеном, который тогда положил передо мной на стол небольшой флакон с каким-то снадобьем.

– Это из ведьмовской лавки, – сказал он, избегая моего взгляда. – Настойка. Она не блокирует связь, но… усыпляет ту часть, что наиболее агрессивна. Дает передышку и позволяет мыслить.

Тогда я взглянул на флакон с таким презрением, что брат содрогнулся. Все эти зелья и снадобья, словно костыли для слабых. Я всегда полагался только на свою силу и свою волю. Принять помощь, да еще такую… химическую, было равносильно признанию поражения. Но сейчас я был побежден. Окончательно и бесповоротно.

Обречённо выдохнув, я встал с кресла и подошел к потайному отделению в письменном столе. Флакон лежал там, холодный и осуждающий. Сквозь хрусталь просвечивала жидкость цвета черного чая с мерцающими золотыми искорками.

Принципы? Гордость? Что они значили перед лицом этого всепоглощающего хаоса? Что они значили, если единственной альтернативой было: либо труп молоденькой девчонки, либо моё окончательное падение?

Без дальнейших раздумий я вытащил пробку и выпил содержимое залпом.

На вкус густая жидкость оказалась как пепел и полынь, с легкой примесью мёда и меди. В первые секунды ничего не произошло, но потом тяжелое тепло разлилось от желудка по всему телу. Достаточно неприятное ощущение, похожее на то, словно внутрь меня залили жидкий свинец.

А потом… тишина.

Настоящая. Не измученная, не выстраданная, а глубокая, бархатная и, казалось, давно забытая. Тот навязчивый гул на заднем плане сознания, вечный спутник последних недель, стих. Давящее присутствие в каждой клетке, постоянное напряжение в челюсти, в кулаках – растворилось. Я сделал глубокий вдох, и воздух впервые за долгое время не пах ею. Он пах просто воздухом – холодным, с пылью и дымом из камина.

Я подошел к окну и оперся лбом о ледяное стекло, за которым раскинулись равнинные просторы, некогда вселяющие в сознание чувство ясности и контроля. Я смотрел на них и… просто видел огороженную высокой изгородью территорию. Не символ своей тюрьмы или свободы, не фон для внутренней драмы или семейного счастья, а просто место, которое я раньше считал своим домом.

Это было чудо. Но это было и поражение.

Я продал часть своего контроля за эту тишину. Принял костыль. Но, всесильная тьма, какое это было облегчение! В этой тишине я мог наконец подумать. Не как зверь, не как одержимый, а как Дамиан. Как хозяин этих земель, как старший брат, как обычный человек, чья жизнь оказалась прикована к жизни другой.

Я не знал, сколько продлится действие зелья и какой ценой оно обернется позже. Но у меня был шанс: небольшой, хрупкий просвет во всем этом безумии. Шанс поднять голову, оглядеться и, возможно, найти другой путь. Не путь угроз и насилия, а что-то иное.

Вернуться к прошлой жизни, конечно, было уже невозможно. Она была сожжена дотла этой связью и прошлыми ошибками. Но в этой тишине, купленной ценой своей гордости, я впервые позволил себе подумать: а может, и не нужно возвращаться?

Может, нужно попытаться построить что-то новое? Что-то, что не будет ни прежней беззаботной жизнью, ни адом одержимости…

Я отвернулся от окна и взглянул на дверь, ведущую в коридор. Туда, где в своей комнате, наверное, тоже терзалась в мучительных сомнениях она. Моя некромантка. Моя истинная. Мое проклятье и мой… шанс.

Впервые за много дней я не чувствовал к ней слепой ярости или всепоглощающей жажды. Только тяжелую, бесконечно сложную реальность, которую нам предстояло разделить. И в тишине, дарованной зельем, это не казалось немедленным приговором. Это казалось самой трудной в моей жизни задачей.

Я сел обратно в кресло, закрыл глаза, и в непривычной тишине своего разума начал строить планы. Завтра я смогу войти в ее комнату, не боясь, что мои руки сами потянутся к ее горлу или талии. Возможно, даже смогу поговорить с ней о книгах или о бунтующей силе, не слыша в ушах рев крови. Я смогу притвориться нормальным, чтобы дать нам обоим надежду на то, что у нас есть время, и что мы найдем выход.

Но в глубине этой искусственно созданной тишины, в самой сердцевине только что принятых решений, шевелился холодный, неумолимый вопрос: что будет, когда действие зелья закончится?

Глава 9. Пыль слов и ледяные искры

Танассия

За неделю я выработала чёткий ритуал. Утром – подъем, купание в прохладной воде под душем и тщательное одевание. Платья, отобранные в гардеробной и перенесённые в мою спальню, были немного старомодны, а некоторые из них и вовсе слишком вычурны для повседневной носки, но я радовалась тому, что хотя бы не пришлось ходить в одном и том же наряде, затаскивая и застирывая его до дыр.

После одевания следовал завтрак в своей комнате, принесенный молчаливой, испуганной служанкой. Потом – долгий путь по бесконечным коридорам в библиотеку.

Я всегда шла быстро, с прямой спиной и чуть приподнятым подбородком. Взгляд – прямо перед собой, ни на кого не отвлекаясь.

Я научилась не замечать испуганные или осуждающие взгляды слуг, не вздрагивать от скрипа открывающихся дверей. Страх был со мной всегда, как верный спутник, сидящий на плече и шепчущий на ухо о каждом теневом изгибе, о каждом шорохе за спиной. Но я сжимала его в кулак глубоко в кармане платья, и притворялась, что его нет. Гордость и дерзость были моим щитом.