Читать книгу "Зов крови. Обречённые"

Глава 11. Бегство в чужие объятия

Дамиан

Соленый привкус ярости все еще жёг мне горло, когда я покинул сад. Каждый шаг по мраморным плитам коридора отдавался в висках глухим стуком.

Эта… девица!

Танассия.

Ее имя обжигало изнутри сильнее проклятия. Я готов был разорвать её на части за эту дерзкую выходку! За наглый, спокойный взгляд, когда вокруг было столько опасностей, которых она, глупая, даже не осознавала.

Но первый мой порыв, животный и неконтролируемый, был иным – схватить, вцепиться, прижать так сильно к себе, чтобы на её дерзкой улыбке наконец появилась трещина страха.

Страха за себя, черт возьми!

Чтобы она поняла, что её жизнь теперь – моя ответственность, мой крест и моё проклятье.

Но я сдержался. Волевым усилием, каким подавляют бунтующий вампирский голод. Воспитанием. Дисциплиной. И маской безразличного ко всему аристократа, намертво приросшей к лицу.

Что случилось с псами? Эти твари из самых мрачных глубин преисподней вели себя как прирученные болонки. В этом виноват Дрейвен, конечно, с его вечной тягой к сомнительным экспериментам и ненадёжным поставщикам. Мысль о младшем брате добавила новой досады в кипящий внутри котёл.

А потом был её голос. Её слова. И это почти что касание, от которого всё существо вздрогнуло, будто меня хлестнули кнутом из чистого напряжения.

Даже под действием зелья, притупляющего истинную связь, оно отозвалось во мне низким, болезненным гулом.

Воспоминания нахлынули грязной волной: академия и эта девчонка… юная и уже невыносимая, в этом дурацком, не по уставу кожаном платье вместо формы. Её вызывающий взгляд. Её вопросы, ставившие под сомнение всё, от магических аксиом до авторитета преподавателей. Она бесила меня тогда. Бесит и сейчас. И эта связь… Тьма, за что? За какой грех?

Появление Оливии было спасительным якорем, брошенным в бушующее море этих мыслей. Чёткий, понятный, красивый отвлекающий манёвр. Её экипаж, подъехавший ко входу как по волшебству, её имя, доложенное слугой, – всё это было вовремя. Слишком вовремя. И ожидаемо, ведь эта дампирша всегда умела появляться в нужный момент.

Я направился в кабинет, ощущая, как зелье медленно, но верно начинает терять силу. Край обсидианового стола был холодным под ладонями, когда я ждал, опершись на него.

Нужно было успеть.

Пока истинная связь ещё глухо заперта где-то на задворках сознания, а не рвётся наружу огненным вихрем.

Дверь открылась без стука, и так в чужом доме могла войти только она – дочь одного из старейшин Совета, привыкшая пользоваться своим высоким статусом всегда и везде.

– Дамиан, – её голос, низкий, бархатный, прокатился по комнате, смывая остатки напряжения. – Мне сказали, что ты вернулся, но я не поверила, вот и решила взглянуть собственными глазами на того, кто стал почти призраком.

Оливия. Эффектная и безупречная. Жемчужно-белые волосы, уложенные в сложную, но не лишённую дерзости причёску, подчеркивали белизну её шеи и холодную, почти фарфоровую кожу. Платье из тёмно-синего бархата облегало формы, о которых я хорошо помнил. В её тёмно-синих глазах светились знакомые огни – интерес, вызов, обещание.

– Оливия, – я кивнул, не двигаясь с места. – Твои источники, как всегда, оперативны.

Она усмехнулась, приближаясь. Её аромат – ночные фиалки, холодный металл и дорогая пудра – вытеснил из сознания запах ночного сада и диких трав, который почему-то запомнился.

– Обеспокоенная душа всегда начеку, – она остановилась в шаге, изучая меня. – Ты выглядишь… напряжённым. Проблемы с новым приобретением?

Укол был точным и болезненным. Она знала. Конечно, знала. Сети её осведомителей покрывали весь высший свет, включая самые тёмные его уголки.

– Дела, – отрезал я, не желая вдаваться в подробности. Мысль о Танассии здесь, в этом святилище порядка и контроля, казалась кощунственной.

Оливия не стала настаивать, потому что приехала сюда явно не для того, чтобы тратить время на пустую болтовню. Блондинка сделала ещё шаг, и теперь между нами не было ничего, кроме плотного, наэлектризованного воздуха. Её взгляд скользнул по моим губам, потом вернулся к глазам.

– Может, я помогу… расслабиться? – предложила, и в её голосе зазвучали знакомые, манящие ноты.

Зелье ещё действовало и приглушало связь, но не могло заглушить голую простую потребность забыться. Утвердиться. Доказать самому себе, что я всё ещё хозяин своего тела и своих желаний.

Я не ответил. Ответом было моё движение – резкое, стремительное. Схватив дампиршу за талию, притянул ее к себе. Не было нежности, не было прелюдий. Только грубая, отчаянная сила. Мой рот нашел её губы в жёстком, почти болезненном поцелуе, и любовница ответила с готовностью, впиваясь пальцами в мои плечи. Ее тело мгновенно отозвалось на зов инстинктов, прижимаясь и требуя большего.

То, что это было бегство, я осознавал с первой секунды. Бегство от карих глаз, полных дерзкого вызова, в синие, полные знакомой страсти. От непредсказуемости к отточенному, выверенному годами ритуалу.

Одежда оказалась досадной преградой. Бархат, шелк, кожа – всё полетело на пол под тихий звук рвущихся швов и короткий, одобрительный смешок Оливии. Стол опрокинулся с глухим стуком, книги и пергаменты рассыпались по ковру. Нас не волновало ничего. Только жадные руки, жар кожи, прерывистое дыхание.

Я вошел в тело дампирши страстно и отчаянно, будто пытаясь ухватиться за этот момент, как за последнюю соломинку перед падением в пропасть.

Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый ее стон должны были выжечь из памяти другое лицо, другой голос. Я впивался губами в жемчужную шею, чувствуя под языком резкий пульс, но не кусая. Не смея. Даже в этом была предательская мысль: «а та ли это кровь, что должна пьянить меня»?

Оливия была великолепна. Отзывчива, изобретательна и привычно требовательна. Острые ногти впивались мне в спину, а ее шепот был грязным и обещающим. Но чем яростнее я пытался погрузиться в это наслаждение, тем явственнее сквозь него проступала душевная боль, острая, как лезвие.

Совесть. Проклятая, нелепая совесть, о которой я думал, что давно похоронил её, восстала из пепла. Она шептала, что это – предательство. Не по отношению к Оливии. Нет. А по отношению к той самой девчонке, которая сидела, наверное, сейчас в своей комнате и продолжала меня бесить.

Предательство самого факта этой проклятой связи. И ещё более громко совесть шептала о том, что я – трус. Что вместо того чтобы разобраться в этом хаосе, я прячусь в объятиях давней любовницы, как мальчишка.

Ярость на себя подливала масла в огонь. Я стал еще грубее, еще беспощаднее вколачиваться в податливое тело, пытаясь заглушить внутренний голос физической болью или пиком наслаждения. Оливия что-то воскликнула – от удивления или одобрения, я уже не различал. Мир сузился до точки боли и наслаждения, стыда и животной похоти.

Когда всё закончилось, в кабинете повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только нашим неровным дыханием. Я лежал, глядя в темноту высокого потолка и чувствуя, как холодный воздух касается разгоряченной кожи.

Удовлетворение? Было. Физическое, глухое, усталое. Но за ним тут же, не скрываясь, выползала пустота и жгучее, ядовитое самоотвращение.

Оливия приподнялась на локте, её белые волосы волной спадали на плечо. Она смотрела на меня с задумчивой, оценивающей улыбкой.

– Определённо, в Недрах тебе было нечем заняться, кроме как копить энергию, – проворковала она, проводя пальцем по моей груди.

Я не ответил. Вкус её поцелуя на губах казался теперь приторным и чужим. Сквозь ослабевающую пелену зелья, где-то в самой глубине, я почувствовал слабый, далёкий укол – будто иглой ткнули прямо в сердце. Это была не боль. Это было… обидное беспокойство. Чуждое, настойчивое, идущее не от меня.

Танассия.

Я резко сел, отстраняясь от Оливии. Истинная связь, как хищный зверь, сорвавшийся с цепи, затопила меня обратно, и вместе с ней вернулось всё – ярость, раздражение, тревога и то самое невыносимое, необъяснимое влечение. Зверь внутри меня тряс мордой, прогоняя остатки забвения и обещая скорую расплату за предательство.

– Дамиан? – в голосе Оливии прозвучала лёгкая обида и недоумение.

– Тебе нужно уходить, – прозвучало резче, чем я планировал, но сейчас было не до любезностей.

Я встал, отыскивая на полу элементы своей одежды. Тело, секунду назад такое послушное и удовлетворённое, теперь было просто оболочкой, полной отвращения и странной, ноющей вины.

Оливия тоже поднялась, но сделала это медленно, с холодным достоинством дракона, которого потревожили.

– Как грубо, – заметила она, уже наполняя голос привычной язвительной небрежностью. – Неужто я так тебя разочаровала?

– Дела, Оливия, – повторил я, не желая выслушивать какие-то упреки в свой адрес. – Благодарю за… визит.

И она поняла, что дверь, которая только что была распахнута, снова захлопнулась. Возможно, навсегда. В её глазах мелькнуло что-то острое – обида, гнев, расчёт, но она лишь кивнула, собирая своё разорванное платье с видом королевы, подбирающей случайно уроненные регалии.

– Всегда рада помочь, – бросила она на прощание у двери. – Передавай привет своей… проблеме.

Дверь захлопнулась, и я остался один среди хаоса, который мы устроили. Запах ночных фиалок и похоти витал в воздухе, смешиваясь с запахом старой бумаги и воска. И сквозь него, всё явственнее, пробивался другой – призрачный, навязчивый запах ночных трав, тлена и шёлка.

Я подошёл к окну, сжав пальцы в кулаки. Бегство не удалось. Оно лишь сделало ловушку, в которой я оказался, ещё теснее. А где-то в другом крыле этого проклятого поместья спала или не спала девчонка, из-за которой всё это началось. И связь между нами, теперь уже ясная и неумолимая, тянулась, как раскалённая нить, напоминая, что от себя не убежишь.

Особенно когда твоё «я» навсегда привязано к кому-то другому.

Глава 12. Пеплом по сердцу

Танассия

Возвращалась я в свою комнату будто по дну холодного моря. Каждый шаг давался с трудом, в ушах стоял тот самый скрежет – не мебели, нет, а моей души, которая трещала по швам.

Звуки, доносившиеся сквозь дверь кабинета, отпечатались на сознании огненным клеймом. Стоны Оливии, томные и сладкие, как испорченный мёд. Рык Дамиана – нечеловеческий, звериный, который когда-то вызывал у меня дрожь восторга, а теперь лишь ледяную тошноту.

Коридоры поместья казались бесконечными. Я прижимала ладони к ушам, но внутренний голос звучал громче любого шума: «Дура. Наивная, глупая дура. Ты думала, что твоя жертва что-то для него значит?»

Вспомнила его в кабинете директора академии. Холодные глаза цвета грозового неба, которые уже тогда, при первой встрече, пробрали до мурашек. И как жестоко обмануло меня тело, вспыхнувшее вопреки разуму.

Я, всегда державшая эмоции в железном кулаке, растворилась в одном его взгляде. И где-то в глубине, под слоями гордости и страха, теплилась идиотская надежда: «Он заметит. Поймёт. Разглядит в дерзкой строптивице ранимую девушку, отчаянно пытающуюся всем доказать свою значимость».

Теперь эта надежда выгорела дотла.

Я захлопнула дверь своей спальни, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Слёзы текли беззвучно, жгучими ручьями по щекам. Я не рыдала – внутри была пустота, слишком большая для рыданий. Дамиан опорочил своим поступком обряд, где я, стиснув зубы, отдала часть своей силы, чтобы не дать ему умереть. Я спасала его, а он… Он теперь разбивал меня с методичной, изощрённой жестокостью.

И самое мерзкое – ему было всё равно.

– Хватит, – прошипела в темноту, вставая и с силой вытирая слёзы. – Хватит.

Я не буду больше тряпкой, этой жалкой девочкой, которая плачет в углу и терпит. Если он придет – а я знала, что придёт, эта проклятая связь тянула его сюда, как магнитом – я дам отпор. Не стану жалеть. Не стану поддаваться ни жажде, ни тому тлеющему огню, что всё ещё пульсировал где-то в глубине живота при мысли о нём.

Переоделась в простую льняную ночную сорочку, намеренно холодную и неудобную. Села на кровать спиной к изголовью и уставилась в окно, где луна пряталась за рваными облаками. Ждала. Каждая минута тянулась как час, наполненная гудящей тишиной.

И он пришёл.

Дверь бесшумно отворилась, и дампир заполнил собой проём. В расстёгнутой рубашке, влажные после душа волосы в беспорядке. Глаза горели тем знакомым серебряным отблеском – голодом, но не к крови. К чему-то иному. К близости.

– Уходи, – произнесла холодно и отвернулась, не в силах смотреть в его безупречное лицо, но Дамиан проигнорировал мою просьбу, прозвучавшую как сухой приказ.

Мужчина шагнул внутрь комнаты, и дверь с глухим хлопком закрылась за его спиной.

– Ты не спишь, – его голос был низким, хриплым, будто сдерживающим того самого зверя.

– Уходи, Дамиан. Я не хочу тебя видеть, – снова потребовала, пытаясь удержать контроль над своими эмоциями.

Воздух сгустился, когда дампир приблизился ко мне, и наполнился запахом дождя, кожи и чего-то тёмного, присущего только ему. Мой пульс предательски забился чаще.

– Ты врешь, – тихо произнёс, останавливаясь в двух шагах от меня. – Связь не врёт. Ты в ярости, но ты… тоже испытываешь эту жажду.

– Жажду? – засмеялась я горько и резко. – Да, жажду к тому, чтобы ты исчез! Чтобы эта дурацкая связь разорвалась! Я всё слышала, Дамиан! Слышала, как ты подобно похотливому кобелю сношался с этой своей Оливией в кабинете, пока я, идиотка, пыталась понять, как жить с тем, что между нами произошло! – выпалила, глядя ему в глаза и утрачивая последние капли самоконтроля.

На лице дампира промелькнуло что-то похожее на… удивление? Раздражение? Но почти мгновенно эти эмоции скрылись за привычной холодной маской.

– Оливия не имеет к нам никакого отношения.

– Нет? – вскочила я с кровати, сжимая кулаки. – А звуки, которые разносятся по всему поместью, имеют! Неужели ты настолько меня ненавидишь, что даже не потрудился проявить хоть каплю уважения по отношению ко мне и моим чувствам?

Дамиан стиснул зубы, и в его взгляде вспыхнул опасный огонь.

– Ты не понимаешь, что это…

– Что? Что это ничего не значит? Что это просто физиология? – перебила я, и голос дрогнул от ярости. – Забавно. Я думала… – но голос сорвался, не дав закончить фразу до конца.

Чёрт. Чёрт! Я не хотела показывать эту боль.

– Что ты думала? – он шагнул вперёд, загоняя меня в угол между кроватью и стеной. – Что один вынужденный обряд сделают нас чем-то большим друг для друга? Ты сама всё усложняешь, Танассия.

– Вынужденный? – прошептала в ответ, и внутри всё обратилось в лёд. – Ты называешь спасение твоей жизни «вынужденным»? Я могла позволить тебе умереть! И многие на моём месте так бы и поступили! Но я… я не смогла!

В его глазах на мгновение серебристое сияние померкло, уступив место чему-то сложному, почти человеческому, но это мгновение прошло.

– И за это я тебе благодарен. Но благодарность не равна чувствам.

Каждое слово било по мне, как хлыстом. Я, полная решимости не плакать, вздернула подбородок кверху, смотря ему прямо в глаза:

– Отлично. Тогда у нас нет причин быть рядом. Уходи к своей Оливии. Или к кому-то ещё, а меня оставь в покое.

– Не могу, – прорычал мужчина в ответ, и в его голосе прозвучала отчаянная, звериная нота. – Эта связь… она требует близости. Ты чувствуешь это так же, как и я.

Да, чувствовала. Мерзкое, унизительное притяжение. Волна тепла, растекающаяся по низу живота. Жажда прикоснуться, ощутить его кожу под пальцами, вдохнуть его запах. Я ненавидела себя за это.

– Это всего лишь инстинкт. Контролируй себя, как делаешь это всегда, – процедила я.

– Сейчас он сильнее, – дампир приблизился так, что между нами остались сантиметры, и его тело излучало жар. – Зверь признал тебя и теперь требует.

Его рука поднялась, почти коснулась моей щеки, и я отшатнулась, как от ожога.

– Не смей трогать меня! – вскрикнула, и к горлу подступил комок слез, которых я так боялась. – Ты не имеешь права прикасаться ко мне, после того как был с ней! Мне противно! Мне больно! Разве ты не видишь? Или тебе действительно наплевать?

Последняя фраза сорвалась шёпотом, полным отчаянной, детской надежды, что он всё же увидит. Поймёт.

Дамиан замер. Его лицо исказила внутренняя борьба. Серебро в глазах мерцало, то разгораясь, то затухая.

– Я… не хотел причинять тебе боль, – сказал он на удивление тихо, и в его тоне впервые за весь вечер не было ни капли высокомерия.

Была лишь усталость и смятение.

– Эта связь… она не только физическая. Она задевает то, что я давно похоронил, и это опасно. Для нас обоих. Оливия… она ничего не значит для меня. Это был лишь способ заглушить то, что терзает меня изнутри.

Сердце бешено колотилось в груди, потому что его слова обжигали и лечили одновременно. Это было признание, но какое-то уродливое и жестокое.

– И что дальше? – спросила я, и голос снова дрогнул. – Ты будешь приходить, чтобы утихомирить зверя, а потом возвращаться к своей обычной бесчувственной жизни? И я должна быть счастлива от такой перспективы?

– Нет! – он вдруг с силой ударил кулаком по стене рядом с моей головой, и я вздрогнула. – Ты не должна! Беги от меня, Танассия. Пока не поздно. Я принесу тебе только пепел и боль.

В этот момент в его глазах я увидела нутро не монстра и не холодного аристократа, а человека, потерянного и раненного. И это было невыносимо.

– А если я уже в пепле? – прошептала, и первая предательская слеза скатилась по щеке. – Если ты уже всё спалил?

Дамиан скривился, будто от удара. Его маска окончательно треснула, а взгляд стал голым, уязвимым, полным той же яростной отчаянной тоски, что пожирала и меня.

– Прости, – хрипло произнес мужчина, и это было сокрушённое, горькое признание своей вины. – Я не знаю, как быть…

И сопротивление Дамиана окончательно рухнуло после этих слов. Он наклонился и прижался лбом к моему плечу, не обнимая, а просто ища опоры. Дрожь пробежала по его телу.

– Ненавижу эту слабость, – прошипел он в ткань моей сорочки.

И всё моё решение дать отпор, моя ярость, моя гордость – рассыпались в прах, потому что я тоже ненавидела эту слабость. Ненавидела себя за то, что не могу оттолкнуть его. За то, что мои руки сами поднялись и легли на его спину, ощущая напряжение каждой мышцы под тонкой рубашкой.

Мы стояли так, два сломанных существа в лунном свете, в тишине, нарушаемой только нашим тяжёлым дыханием. Ненависть и жалость, отвращение и жажда – всё смешалось в клубок, который душил сильнее любой петли.

– Уйди, – повторила я уже без сил, уткнувшись лицом в его волосы, вдыхая его запах, который теперь будет преследовать меня в кошмарах и, чёрт возьми, в грёзах тоже. – Или останься. Но сделай выбор и не мучай больше нас обоих.

Дамиан поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах бушевала буря, но я знала, что какой бы выбор он ни сделал в эту ночь – он принесёт только новую боль. Но когда его губы, обжигающие и неумолимые, нашли мои в поцелуе, который был битвой, капитуляцией и проклятием одновременно, – я поняла, что выбор уже сделан.

И мы оба были обречены сгореть в этом огне.

Глава 13. Отдаваясь воле сердца

Дамиан

Выбор был сделан не разумом, холодным и расчетливым, что годами выстраивал стены вокруг моей души. И не под властным давлением зверя, чья темная песня теперь пульсировала в крови, настойчиво требуя обладания. Выбор был сделан сердцем – этим предательским, ранимым органом, которому я, наконец, устал противиться.

Когда наши губы встретились вновь, это уже не было поединком или битвой воли и дерзости. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Ее дыхание смешалось с моим, горячее и сладкое, с легким привкусом черного чая и чего-то неуловимого, что было присуще только ей одной. Ее пальцы, вцепившиеся в мои волосы на затылке, дрожали, но не от страха, а от нетерпения, от того же электрического напряжения, что разрывало меня изнутри.

Я чувствовал каждую точку нашего соприкосновения сквозь тонкую ткань одежды: упругость груди, прижавшейся к моей грудной клетке, мягкий изгиб живота, теплоту бедер, ищущих опору в моих. Но больше всего я слышал бешеный, лихорадочный стук ее сердца – быстрый живой барабанный бой, манивший моего внутреннего хищника и волновавший человека во мне до глубокой, сковывающей дрожи.

Мои руки, казалось, действовали сами по себе, и одним резким, но точным движением я сорвал с Танассии легкую льняную сорочку. Ткань с шелестом упала на пол, и я замер, позволив глазам, а потом и кончикам пальцев, изучить открывшуюся мне картину.

Ее кожа в лунном свете, лившемся из высокого окна, казалась фарфоровой, мерцающей перламутром. Я провел ладонью от ключицы до изгиба талии, и она вздохнула, выгнувшись навстречу.

Это было сродни погружению в живое пламя, которое не обжигало, а очищало. Кожа была гладкой, как отполированный пергамент древнего манускрипта, и горячей, как самое жаркое летнее солнце, хранящее тепло долгого дня.

Я последовал за движением своей руки губами, скользя по линии хрупкой ключицы, ощущая под языком ее вкус и вдыхая дурманящий, раскрывшийся по новому аромат ее тела – пряный, как распустившиеся ночью цветы, с горьковатыми нотами полыни и сладостью спелого персика.

– Дамиан… – мое имя на ее устах прозвучало, словно заклинание, привязывающее меня к этому моменту.

Танассия запрокинула голову, обнажив длинную, изящную линию шеи – уязвимую и бесконечно соблазнительную. И я, потеряв последние остатки контроля, прижался губами к тому месту, где под тонкой кожей стучала жила. Провел языком по чувствительной впадинке у самого уха. Девушка вскрикнула – короткий, резкий звук, который пронесся по всем моим нервным окончаниям, как электрический заряд, и заставил мое собственное тело содрогнуться в ответ.

Мои руки, уже знающие силу требовательного нетерпения, но теперь учащиеся нежности, обхватили тонкую, почти невесомую талию. Я поднял некромантку над полом, прижимая к себе так близко, что почти не оставалось воздуха между нами. Танассия обвила меня ногами, и ее бедра прижались к моим.

Несколько шагов до кровати, и мы повалились на прохладный, отливающий голубизной шелк простыни. Некромантка приняла мой вес без страха, лишь глубже впустив меня в объятия своих рук и взгляда.

В полумраке спальни, в таинственном свете луны и дрожащих тенях от тусклого ночника, ее тело казалось нереальным – скульптурой, высеченной из искренней страсти и дерзости.

Каждый изгиб, каждый плавный переход от бедра к талии, от талии к груди с темно-розовыми, набухшими от желания вершинами, будто был создан именно для моих рук и губ. Это было видение, и я боялся, что оно рассыплется, если я моргну.

Я сбросил с себя остатки одежды, и холодок воздуха мгновенно сменился жаром, когда ее покрытая испариной кожа соприкоснулась с моей, и это вызвало мелкую трепетную дрожь в наших организмах.

Происходящее стало жизненно важной необходимостью для нас обоих, но я чувствовал, как мышцы Танассии всё еще сковывал страх первого проникновения. Первого шага туда, откуда уже точно не будет возврата.

– Тесси, – прошептал я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым от сдерживаемого желания и нахлынувшей, внезапной и горькой, ответственности. – Прости меня… За всё. И если ты… если это слишком, если ты еще не готова, то… мы можем остановиться.

В этом моменте я был слаб и лжив, потому что не хотел останавливаться. Каждая клетка моего тела противилась этим словам, но они были необходимы. Обязательны. Потому что в глубине под толщей нарастающей страсти, всё еще плескалось и поднималось, как черный прилив, чувство вины за предательство, которое теперь зияло в моей душе темной бездной.

В ответ Танассия лишь прильнула ко мне еще ближе. Ее руки обвили мою шею, а ноги – бедра, и это откровенное, лишенное всякой стыдливости движение разрушило последние жалкие остатки моих сомнений.

– Я готова, – выдохнула она мне в губы. – Перестань уже думать о том, что сейчас уже не имеет значения.

И я перестал. Думать, анализировать, сомневаться. Остался только инстинкт, жажда и она.

Прелюдия была стремительной, неистовой, полной голодных, почти яростных прикосновений и жадных, исследующих поцелуев. Я ласкал грудь, сжимая ее ладонями, дразня языком и губами затвердевшие, чувствительные вершины, и дурел от того, как ее тело – юное, гибкое, охваченное огнем желания – выгибалось мне навстречу, предлагая себя без остатка.

Стоны Танассии, которые до этого момента были сдержанными, вырвались наружу громким криком, когда я осторожно прикусил затвердевший сосок зубами, даруя наслаждению легкий, будоражащий кровь, оттенок боли.

Проведя по плоскому животу ладонью, опустился ниже в сокровенную теплоту между ее стройных ног и обнаружил там обильную горячую влажность. Танассия вздрогнула всем телом, когда мои пальцы коснулись нежного бугорка, а затем скользнули по чувствительным складкам. Низкий, сдавленный стон, полный отчаяния и мольбы, едва не свел меня с ума, вырвав из груди ответный рык.

– Дамиан, пожалуйста… – сорвалось с ее губ, и это была уже не мольба, а отчаянный приказ, которому я уже не мог и не хотел сопротивляться.

Я поднялся над девушкой, удерживая свой вес на локтях, и наши взгляды встретились. В ее карих глазах, обычно таких насмешливых и острых, теперь плескалось море неподдельной животной страсти и абсолютного доверия.

Это доверие было страшнее любого обвинения, и я поцеловал некромантку, пытаясь передать в этом поцелуе всё – и извинение, и благодарность, и ту безумную, всепоглощающую тягу, что сводила меня с ума.

Медленно, преодолевая дрожь в собственных руках и коленях и чувствуя, как зверь внутри бьется в клетке ребер, требуя резкости, силы и обладания, я с тихим стоном вошел в желанное тело истинной. И мир мгновенно сузился до одной точки, до одного невыразимого, переполняющего нутро ощущения.

Танассия была невероятно тесной, обжигающе горячей, живой и податливой, и в то же время еще оказывающей слабое инстинктивное сопротивление. На миг мы оба замерли, прислушиваясь к новому, единому ритму – стуку наших сердец, звучавших теперь в унисон, и к нашему сбившемуся, общему дыханию.

Я видел, как глаза брюнетки расширились, и как в их глубине промелькнула тень острой, щемящей боли, заставившая девушку зажмуриться и всхлипнуть.

Мое сердце сжалось от сочувствия и злости на себя самого за то, что не смог облегчить для Танассии этот момент. Хотя, даже если бы я обладал способностью наводить морок, я не стал бы этого делать. Не только из-за своих принципов и убеждений, а потому, что не посмел бы осквернить магией то чистое и настоящее, что сейчас происходило между нами.

Я готов уже был отстраниться, но спустя мгновение, которое показалось мне вечностью, девушка открыла глаза, и в ее взгляде больше не было боли или тени сожаления. Там отображалась решимость, которую подтвердила пусть неуверенная, но изумленная улыбка.

Какое-то время я всё равно не двигался, сжимая в кулаках простынь по бокам от ее головы и снова сражаясь со зверем, который рвался вперед, требовал грубой силы, дикого темпа. Я же был натянутой струной, готовой лопнуть.

– Всё хорошо, – прошептала Танассия, и ее ладони, теплые и мягкие, легли на мои щеки, приподнимая голову и заставляя наши взгляды снова встретиться. – Я чувствую эту жажду, Дамиан. Чувствую ее в тебе. И во мне. Я готова ее утолить. Всю. Без остатка.

И это признание, произнесенное тихо, но с невероятной силой, разрушило последние преграды. И внутри, и снаружи.

Я начал двигаться. Сначала – медленно, почти невыносимо осторожно, вымеряя каждый миллиметр, следя за каждым ее вздохом, за каждой сменой выражения на прекрасном лице. Прислушивался к каждому звуку, исходящему из ее груди, стараясь причинить минимум дискомфорта, дать ей привыкнуть, принять меня.

И ее отзывчивое тело начало отвечать. Сначала неуверенно, робко подстраиваясь под ритм. Потом – смелее, активнее, с такой силой и доверием, что моя бережность начала таять, превращаясь в ту самую неистовую страсть, которая кипела у нас в крови, сметая всё на своем пути.

Ритм ускорился сам по себе, подчиняясь не моей воле, а чему-то древнему и могущественному. Наши движения стали идеально синхронными, отточенными, будто мы отрепетировали этот танец в тысяче прошлых жизней. Теперь в нем не было ведущего и ведомого. Вела та самая невыносимая, долго скрываемая и отрицаемая жажда, что оказалась сильнее страха, сильнее разума, сильнее прошлого.

Я чувствовал всё совершенно по иному, будто впервые оказался в постели с женщиной. Чувствовал, как ее ногти впиваются мне в спину, оставляя на коже полосы – отметины, которые я хотел бы носить всегда. Чувствовал, как ее ноги, сильные и гибкие, крепче сжимают мои бедра, притягивая меня ближе и требуя большего.

Ее стоны, сначала приглушенные, сдавленные губами, теперь лились свободно – хриплые, срывающиеся, низкие, и в них было мое имя, перемешанное с бессвязными, дикими мольбами и с проклятиями. Я приглушал их своими поцелуями, жадно исследуя ее тело – касался губами каждой родинки, каждого едва заметного шрама, впитывал запах ее кожи, усилившийся от повышения температуры воздуха в спальне.

Я опустил голову, прильнул губами к упругой груди, и Танассия выгнулась, вскрикнув, когда я взял сосок в рот, лаская его языком и слегка посасывая.

Моя свободная рука скользила по ее боку, ощущая трепет мышц под кожей, а потом опустилась ниже, добравшись до внутренней стороны бедра, нежной, как лепесток, и пылающей жаром.

Я хотел запомнить всё. Шелковистость кожи на сгибе локтя. Влажную прядь темных волос, прилипшую к виску. Искаженное наслаждением, прекрасное в своей искренности выражение ее лица…

Но, несмотря на это, где-то в глубине, под толщей сладкого безумия, всё еще пульсировала, как незаживающая рана, вина.

Я не должен был так поступать.

Я знал это.

Знало мое измученное сердце, знал мой проклятый, вечно анализирующий разум.

Но тело, прильнувшее к телу Танассии, разумом уже не управлялось. Оно слушало только древнюю, простую и всесильную песню желания и потребности. И я не мог остановиться. Я не хотел останавливаться. Я хотел утонуть в ней, сгореть в этом пламени, чтобы от меня не осталось и пепла для прежней, холодной жизни.

Инстинктивно движимый желанием дать и получить еще больше, я перевернул девушку на живот. Она подчинилась без слов, вдавив свое лицо в подушку и обнажив моему взгляду изгиб спины, упругие ягодицы, длинные ноги… Но потом некромантка повернула голову, встретив мой взгляд через плечо. По ее щеке, по узкой полоске кожи у виска, стекла одна-единственная, блестящая в лунном свете слезинка. Не от боли. От переполняющих, невыносимых чувств, в которых горечь прошлых обид еще не растворилась до конца в сладости настоящего.