Текст книги "Грибники 1,5. Вложенное пространство"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gribniki15-vlozhennoe-prostranstvo-294685.jpg)
Автор книги: Вера Флёрова
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
– Потому что декларируемый вами гуманизм есть лицемерие, – неожиданно сорвался Джафар. – И ваша так называемая доброта – она не от силы, а от страха! Ты умеешь справляться со страхом, когда тебе угрожают. Я видел тех, кто обсирался и в менее опасных ситуациях. Но ты не осознаешь, что эти люди существуют в другой парадигме, где твой гуманизм имеет нулевую ценность. Твоя милость их пугает. Им нужна твоя сила, и твоя душа должна это прочувствовать. Врезать им по морде, сломать руку или ногу – вот для них твоя милость и уважение!
– Как для тебя? – улыбнулся Эйзен. – Когда я тебя хлыстом огрел?
– Иногда и для меня, Эйзен, – кивнул Джафар. – Вот такое я дикое животное. Я, между прочим, был благодарен за твоё снисхождение к моим ценностям. Хотя знаю, что ты их презираешь. А вместе с ними и меня, как жителя низших миров.
– Ты слишком категоричен, – возразил Эйзен, не приближаясь, хотя из-за его позиции на платформе она поднималась криво и медленно. – Это… это не то.
Он и сам не знал, что это. Чтобы опровергнуть обвинения Джафара, ему нужно было провести какое-то время одному и понять свои чувства. Но Джафар не давал ему такой возможности. Не хотел, или, захваченный эмоциями, уже не мог.
Выходя, он подал Эйзену руку, и тот специально не колебался, чтобы принять ее, однако Джафара уже было не переубедить.
– А что же это? – сказал он насмешливо, заходя за спину герцога и обнимая его за плечи. Герцог дрожал. – Что это, Эйзен? Я вижу, что тебе неприятно…
– Отпусти меня, дай подумать.
Джафар убрал руки.
– Ты не представляешь, сколько раз, – прошептал он, – мне намекали, что ждут от меня… властолюбия, агрессии и жестокости просто в силу происхождения. И я не спорил. Все это во мне есть. Но ты… я не ожидал, что потеряю твоё доверие после того, как…
Не договорив, он резко отвернулся и пошёл к дому.
– Яша, стой! – в отчаянии крикнул Эйзен, догоняя его уже в прихожей и закрывая дверь. – Ты ничего не потерял! Не приписывай мне мотивы, которых нет.
– Ну конечно, – саркастически процедил Джафар. Обернувшись, он окинул Эйзена взглядом. – Их нет. Ты белый, как стена. Смотри, если упадёшь в обморок, мне снова придётся к тебе прикасаться. Вот этими вот руками… пойду, кстати, вымою их, дабы не осквернять твоё жилище.
И он проскользнул из прихожей в ванную.
С большим усилием Эйзен снял куртку, надел тапки и проследовал к себе на второй этаж. Там, положив документы на стол в гостиной, он прошёл в верхнюю ванную, тоже включил воду и долго смотрел на себя в зеркало, пытаясь заставить шок отступить. Однако лучше не становилось. Неужели, спрашивал он себя, дело действительно только лишь в моем лицемерном гуманизме? В том, что меня выдернули из комфортной мне парадигмы и оставили вдвоём с… с воином? Палачом? Кто он? Можно ли его как-то однозначно назвать? И стоит ли называть?
По крайней мере, его задевает, когда его считают преступником.
Не следовало его упрекать.
Налив себе стопку коньяка, Эйзен выпил, но ничего не почувствовал. Налил ещё. Стопке на пятой вспомнил, что хорошо бы запить, но вода была только внизу, а внизу наверняка…
Тем не менее он спустился.
Сидя за кухонным столом и разделяя вилкой котлету в своей тарелке, Джафар абсолютно спокойным тоном излагал Марии Семеновне события прошедшего дня.
– А вот и вы, – улыбнулась Мария Семёновна. – Садитесь с нами.
– Я не хочу есть, – сдавленно произнес Эйзен. – Я за водой.
Интерьер кухни, как и все в доме, был выдержан в пастельных тонах, да и вечерние лучи, сочащиеся сквозь тюль, приглушали цвета, однако Эйзен чувствовал резь в глазах.
Мария Семёновна налила ему стакан воды, тревожно посмотрела, попрощалась и ушла спать. Она понимала, что между «мальчиками», как она их мысленно называла, вышел идеологический спор, и даже имела свою точку зрения не только по данному вопросу, но и по сопутствующим. Однако она верила, что людям куда полезнее жить без чужих советов.
Эйзен медленно пил – теперь и вода казалась слишком холодной – пытаясь успокоиться.
– Ну что, все ещё боишься меня? – усмехнулся Джафар, прожевав последний кусок. Всего он съел три котлеты.
– Никого я не боюсь, – огрызнулся Эйзен. – И насчёт лицемерия… это не так. Я правда ещё толком не знаю, что я чувствую, – простонал Эйзен, а потом рассудительно добавил: – Будучи в шоке, это трудно понять.
– Ладно, – Джафар поднялся, взял тарелку и отправился к мойке, – не буду своим гнусным присутствием усугублять твой шок. Если захочешь ещё раз глянуть на презренных – я у себя. Точнее, глобально все-таки у тебя, если после сегодняшнего ты не решишь меня выгнать. Что было бы разумно, ибо моральный долг я тебе сегодня уплатил.
– Прекрати!
– Как скажешь.
*
Наверно что-то такое, думал Эйзен, сидя у себя в спальне на кровати, я всё-таки ощущаю. Вторжение в свой мир. Будь я ребёнком, все было бы проще – вот добро, вот зло, мы победили зло, чистая радость, без заморочек. Но став взрослым, я исказил себе картину мира, и теперь многое не могу принять. Оно бы и ладно, но тут есть люди… для которых это очень болезненный момент. И почему-то это, а не сам факт опасности, которой я подвергаюсь, беспокоит меня в первую очередь. Наверно для Джафара я подобен христианам, отвернувшимся от Христа, узнав, что он спускался в ад и счёл муки грешников справедливыми.
Достигнув относительной эмоциональной стабильности, Эйзен проверил качество связи и отправил несколько сообщений своим агентам. Одному даже позвонил, рискуя выдать голосом обуявшую его тревогу. Агенты пообещали разобраться.
Ближе к вечеру он попытался было посмотреть документы, которые прислала Файоль, но так и не смог сосредоточиться. Его продолжали раздирать чувства, поименовать которые пока не получалось. А работать с безымянными он, к досаде своей, не умел. И тогда, укрепившись духом, решил начать с самого простого (или с самого сложного?): отправиться к Джафару и спросить, какая бешеная муха его укусила. Благо, Джафар располагался за стенкой, а комнаты их соединялись балконом с одной стороны и коридором – с противоположной.
В данной ситуации резонно было проявить вежливость появиться из коридора. Тихонько постучавшись, Эйзен спросил:
– Можно войти?
– Ты у себя дома, ваша светлость, – нелюбезно отозвался Джафар. – Можешь даже выгнать отсюда меня. Я обычно так и делаю, если человек мне неприятен. Но ты из гуманизма будешь терпеть, надеясь, что такой ублюдок, как я, это оценит.
Эйзен вошёл и сел рядом с Джафаром на кровать.
Некоторое время оба участника конфликта молчали, а потом Эйзен, заметив, что Джафар готов его услышать, сказал:
– У меня к тебе есть просьба.
– Свалить? – с горечью прошептал Джафар. – Выброситься с балкона?
– Спать сегодня со мной.
Джафар поперхнулся. Потом протер кулаками глаза, взъерошил себе волосы, уже слегка отросшие после тюрьмы, откашлялся в кулак.
– С… кем? Я не ослышался? – спросил он сипло.
– Нет, – кивнул Эйзен. – Я хочу, чтобы ты остался сегодня у меня в комнате. Я знаю, что ты работал охранником. У вас ведь есть протокол ночной охраны?
Джафар хмыкнул и поднял бровь.
– Так тебе страшно со мной или без меня?
– Без тебя куда более.
Джафар развеселился.
– И я, значит, располагаюсь со стороны двери, чтобы любой серенький волчок, буде он ворвется, съел меня первым?
– Надеюсь, раньше ты свернёшь ему шею, – угрюмо сказал Эйзен. – Я не буду по нему убиваться, клянусь. И вообще мой гуманизм, в который ты так веришь, на сереньких не распространяется.
Джафар помолчал.
– А ты мне правда доверяешь?
– Почему нет?
– А вдруг я прирежу тебя ночью или изнасилую? На суде про меня и не такое рассказывали.
– Ты ещё недавно умереть хотел, – напомнил Эйзен, ткнув ему в плечо для убедительности.
– Одно другому не мешает, – прошептал Джафар. – Потешить демонов и застрелиться – обычная практика злодеев.
– Тешить тебе некого, – возразил Эйзен. – В твоём армейском досье твоя нетерпимость к преступлениям против личности подчеркивалась особо.
Конечно, подумал Джафар. Он читал мое досье. И нет смысла спрашивать, как он получил к нему доступ. Вполне логично перед тем, как выкладывать кучу денег за адвоката для подсудимого, понять, стоит ли того подсудимый. Одно дело – выслушать мнение Эстерхази «тут хотят закатать хорошего парня, помоги ему, я его знаю с детства, он не ест людей», а совсем другое – понять самому, что этот парень из себя представляет в настоящий момент.
В который раз Джафар поражался контрасту между четырьмя образами Эйзена: рассеянный энтомолог Алексей Доронин, восторженный адепт, с трепетом постигающий принципы мироустройства и рассуждающий о потребностях души, гламурный экзальтированный блондин-альфонс и… экспериментатор с холодным и острым, как хирургический скальпель, разумом.
– И в гуманизме, – продолжал меж тем Эйзен, – ты обвиняешь меня по большей части из-за того, что сам себе его простить не можешь. Твой разговор со мной – это самообвинение. Ты не можешь себе простить, что не убил Рогова с Синьковым когда стало ясно, кто они такие. Таким образом ты бы предотвратил смерть Касси.
Джафар сидел, сцепив смуглые сухие пальцы в замок – так чтобы ни одна рука не вырвалась. Он чувствовал себя разрезанным и вскрытым – хирург, склонившись над его телом, холодно зачитывал свиток, вынутый из сердца. Или где они там хранятся, эти свитки.
Хотелось схватить Эйзена за горло и с размаху приложить об стену, посрамив тем самым собственное досье… Ладно, хотя бы возразить. Но смысла в этом желании было не больше, чем в предыдущем.
Эйзен, подумал он. Железный.
– Не привык я… сокращать гражданское население, – усмирив душевную бурю, сдержанно объяснил Джафар. – А скажи… – он покосился на Эйзена. Бледного, испуганного, со странно блестящими глазами. Похожего на героя кукольного мультфильма, лицо которому вылепил гениальный художник, а волосы – светлые, с темноватыми корнями – прилепили абы как, и теперь они падали то на одну сторону, то на другую. От героя сказки немного тянуло спиртным. Этот запах Джафар не любил больше всего; даже трупная вонь не настолько сильно ассоциировалась у него со смертью.
– …зачем ты так? – сказал он мягко. – Я ведь не возражал.
Эйзен секунду помолчал, осознавая и тоже что-то в себе глуша.
– Прости. Увлёкся. Кстати… и вот поэтому, что я это самое гражданское население, то когда я срывал на тебе свою досаду, ты не сопротивлялся? Ты бы мог меня остановить одним движением.
Джафар повернулся и теперь смотрел Эйзену в глаза. Пристально и неотрывно.
– Не мог, – сказал он с улыбкой. – Мне в тот момент это даже в голову не пришло.
Как только Эйзен вышел, Джафар растянулся на кровати и закрыл глаза. Прежде, чем продолжить общение, он нуждался в осознании пережитого.
Гуманисты, думал он, бывают и такими. Храбрыми. Хотя Лешка, хренов интеллигент-диктатор, явно боялся. И тогда, во дворах, и сейчас, когда вывалил на Джафара его собственные тайные мотивы. Мол, я вижу тебя насквозь, но продолжаю доверять. А сам пересрал и выпил перед этим минимум полбутылки… Что это значит, когда человек из-за идеологических споров с тобой начал бухать в одно лицо? Большая честь?
Культура употребления крепких напитков для Джафара будто бы существовала в параллельном измерении, и все, с ними связанное, лежало там же. Причины он не знал и не доискивался. Даже общественное давление в виде фраз «выпей за компанию» и «не пьёшь – значит не уважаешь», появилось в его жизни тогда, когда он уже мог себе позволить его игнорировать. Все знали, что не стоит упрекать в неуважении человека, способного выключить всю компанию минимум на полчаса.
Ладно, думал он, Эйзен доверяет мне потому, что добыл мое досье, наверняка довольно унылое, проникся (чем? что там было трогательного? вряд ли Лешу привлекла история с диверсантом или та принципиальность Джафара, которую он упомянул) пришёл за мной в тюрьму, и сидел там, в помещении для встреч… похожий на какого-то, чтоб его, лубочного ангела. В тот день ещё солнце было, и луч, пробившийся сквозь южное окно, освещал его лицо, превращая волосы в нимб…
Задушив пробившийся в мысли религиозный пафос, Джафар прагматично отметил, что хорошо бы захватить в соседнюю комнату собственное одеяло.
Ибо там панорамное окно. От него обычно тянет холодом.
Глава 3. Ан-2
Когда Джафар появился, Эйзен изучал полученные от Файоль записи при свете ночника в виде планеты с большим материком. Светло-зелёная байковая пижама с забавным рисунком – белый самолётик облетает земной шар и явно направляется в открытый космос – заставила Джафара задуматься об уместности его тривиального облачения – просторных холщовых штанов, которые завязывались на поясе, и футболки с черепами. Увы, с самолетиками у него никакой одежды не водилось. Вообще Джафар никогда не цеплял на себя ничего лишнего. Явно как и не носил украшений и не делал татуировок. В отличие от герцога, пальцы которого были унизаны перстнями, а с ушной мочки свисал крупный граненый кристалл. Как он спит на этом булыжнике, непонятно. Мазохист.
Определив на край кровати собственные постельные принадлежности, Джафар устроился и произнёс, глядя в потолок:
– Нашёл что-нибудь?
– Карина прислала тетрадь, которую обнаружила за тоннелем. Там даже надпись есть ее рукой, и что забавно, тетрадь ее перевела для меня с французского так же, как и весь собственный текст с этого… с забарьерного.
– И что в тетради? – Джафар скосил глаза на свет ночника.
– Истории из жизни университета. Про студентов и их преподавателей. Ещё немного про город. Но самое интересное, что в некоем рассказе появляется такой персонаж, как Джафар Ингра, или Ингора, по описанию очень похожий на тебя. Он у них техник что ли…
Джафар поморгал и нахмурился. Да, Карина не могла прислать эти документы просто так и абы кому.
– Если считать, что это было давно… какой-то твой предок? Предыдущее воплощение?
– Или это мистическое место перевело чье-то имя так, чтобы нас заинтриговать, – сказал практичный Джафар.
– Прочие имена аутентичны. Эйзена или какого-нибудь Алекса за барьером нет. Зато есть студент, внешне на меня похожий и старенький преподаватель… который тоже. Трудно выбрать, кто из них я. Обоих зовут Иннокентиями.
Джафар перевернулся на бок, потянулся и зевнул, прикрыв рот одеялом.
– На тебя похоже, – сказал он.
– Похоже, будто мы сейчас в пионерском лагере и рассказываем друг другу страшные истории. Но ты, – Эйзен засмеялся, отложил документы на журнальный столик и тоже залез под одеяло, пультом выключив светильник-планету, – манкируешь своими обязанностями.
– Я просто боюсь, что придёт вожатый и устроит нам завтра на линейке выговор, – пробормотал Джафар. – Доронин…
– М?
– Я осознал, что на этой кровати два отдельных матраса. Что выгодно отличает твою комнату от казармы. Но я все равно слышу, как тебя колбасит, невинное ты существо. Как жить, будучи таким впечатлительным?
– Я такой не всегда. Но моя психика ещё в школе занесла гопников в чёрный список и теперь его истерически перечитывает.
– И зачем тогда было звать меня, если это тебя не успокаивает?
– Без тебя было бы еще хуже.
– Допустим. Может, тогда отберём у твоего тревожного состояния записную книжку? – весело спросил Джафар.
– Это как?
– Попробую, если позволишь. Постарайся не шевелиться. И не бояться.
– Сложно… но я попробую.
Джафар перевернулся, придвинулся, убрал волосы со лба Эйзена и пробежался пальцами, как понял Эйзен, по каким-то точкам на голове.
Он может убить меня за секунду, отстранённо подумал Эйзен изо всех сил сдерживаясь, чтобы не вскочить. Вот этими вот руками. Или загипнотизировать. Хотя зачем бы?
– Ты говорил, что доверяешь мне. Вот и не напрягайся, – прошептал Джафар из темноты. – Никакого плохого зла я тебе не сделаю. Неужели так трудно представить, что ты фаталист?
– Н-нас, п-пионеров, такому не учили… Знаешь, я себя скорее анатомическим препаратом ощущаю.
– Тоже подойдет. Допусти, что ты умер, и только твоя бессмертная душа смотрит со стороны на этот мир… утопающий во грехе, или как там говорят ваши священники.
– Как ты понял? – спросил Эйзен, закрывая глаза.
– Что?
– Что я христианин.
– Рекомендую вспомнить, что у тебя висит на шее, – Джафар находил какие-то точки на черепе Эйзена и нажимал на них так, словно тот был клавиатурой. В свете панорамного окна, выходящего на дальние горы, пальцы его казались фиолетовыми. – При всем твоём пристрастии к золоту – крест алюминиевый. Следовательно, для тебя он дороже всего, что ты носишь. Это во-первых, а во-вторых – твоя философия, речь и манеры. Ты хочешь походить на своего кумира и в то же время стесняешься того, что некогда его сотворил, потому что это нарушение заповеди.
Это была заявка на ответную проницательность, и несмотря на то, что она содержала в себе некий вызов, голос Джафара звучал успокаивающе.
– Чистота помыслов, Эйзен, есть основа твоего самоуважения, – продолжал между тем Джафар. – В наше циничное и аморальное время это очень… очень красиво.
– Вот как, – не открывая глаз, Эйзен улыбнулся. – Ты тоже очень увлечённый человек, Джафар. Но вот насчёт кумиров я не знал… старался их не творить. Но если ты это разглядел… возможно, ты прав.
Эйзен очень легко переходил от одержимости к смирению.
– Слушай, ты волшебник, – сказал он через некоторое время. – Я начал согреваться.
Загладив герцогу волосы, как шерсть коту, Джафар вернулся на своё место.
– Теперь спать, – сказал он. – Отбой давно прозвучал. Я не скажу вожатым, что твоя рука чаще делает крестное знамение, чем пионерский салют.
– Моя рука тебя ночью зубной пастой намажет, – весело пообещал Эйзен. Облегчение в его голосе граничило с эйфорией, и Джафар ощутил себя польщенным.
– Ой, только не белой! – попросил он. – Лучше зеленой такой, с ароматом кедрового бревна.
Отсмеявшись, Эйзен вдруг ощутил потребность высказаться.
– Яш, слушай… ты прости, если я косный и капризный сноб, у меня ведь тоже много всякого дерьма в голове… На самом деле я тебя очень уважаю. Даже, наверно, преклоняюсь. Как сказал не помню кто: «ты столько видел, но твои глаза остались чисты».
Ночное небо за панорамным окном очистилось, и теперь косой лунный свет заливал комнату, ярко отражаясь в стеклах книжного шкафа и никелированных поверхностях.
– Знаешь, я бы с удовольствием пожертвовал твоим преклонением, лишь бы того, что ты упомянул, не видеть, – пробормотал Джафар. – У моей психики тоже довольно большой чёрный список. И выглядит он как хаотичные заметки на обгоревших листах. Но тебя в нем нет, поэтому знакомство со мной ты действительно должен пережить.
*
Джафару снилось, что в той комнате, в которой он нынче не спит, кто-то есть. Кто-то сырой и пушистый ходил по ней, трогал вещи, стоящие на комоде, и смотрел изнутри на балкон. Из пустой комнаты, снилось ему, тянуло холодом, сыростью и запахом плесени. Потом сон закончился, жуткий посетитель пропал, и Джафар провалился в тяжелое, чуткое забытьё, в котором они с Эйзеном продолжали читать бумаги Карины. Одна из картинок в ее тетради представляла собой стеклянный куб с движением внутри.
– Это оружие, – говорил во сне герцог. – И список его жертв очень велик.
*
Эйзену тоже снился кошмар, правда, с иной проблематикой. Словно он снова в Хоринске, но потерялся во дворах, должен найти выход, а каждый следующий двор, в который он попадает, оказывается точно таким же, как и предыдущий. Но следовало бежать, потому что сзади настигали страшные люди. Возможно те самые, которые пришли к ним в дом, когда Лёшке было восемь лет, устроили обыск и арестовали отца. Через пару недель, правда, отпустили, но еще много лет после Лёшка боялся ночных звонков в дверь.
В очередном дворе он вспомнил, что у него теперь есть абсолютное оружие, только вот название его он забыл. А если не вспомнить, оно может сработать и убить всех…
Очнулся он от тычка в плечо. Вокруг была ночь, а сам он находился в доме, расположенном в горах, очень далеко от злобных людей.
– Господин Раунбергер, – сказал рядом чей-то низкий голос, – не надо возвращаться туда, где тебя не ждут.
Эйзен хотел что-то сказать, но получился невнятный хрип.
– А иногда и туда, где ждут, тоже не надо.
Эйзен откашлялся и перевел дыхание.
– Яша? Откуда ты знаешь, где я был? – смог наконец-то выговорить он.
– Ты звал меня во сне. Ты был в своем прошлом, где меня еще не было, поэтому ты был беззащитен. Я хотел тебе сказать, чтобы ты вернулся в настоящее, но потом решил, что поселить меня в твоем прошлом – тоже неплохой выход. Вот, держи.
Эйзен почувствовал, как Джафар находит в темноте его руку и сжимает пальцы. Снова холодные, как морозная ночь. А вот рука Джафара была горячей.
– Спасибо, – слабым голосом сказал Эйзен. Он немного досадовал на свою беззащитность.
– Один африканец рассказал мне сказку, – сказал Джафар. – Про маленького мальчика. Мальчик жил в бедном селении, голодал и мерз, терпел побои, словом, ему было плохо. И тогда он попросил колдуна сделать его духом… ну, по-нашему, ангелом. А колдун спросил: из какого материала делать тебя ангелом? Из дерева, из кости, или из песка? Мальчик ответил: дерево сгорит, кость сгниет, песок рассыпется. Сделай, говорит, меня ангелом из железа. И колдун сделал его ангелом из железа. Только мальчик не учел одного – когда в мире кто-то плакал, его металлические крылья и металлическое сердце отзывались на этот звук. Поэтому счастливее он не стал.
– А как колдун решил вопрос ржавчины? – заинтересовался Эйзен.
– Никак. Мальчику еще предстоит с ней столкнуться.
– Но заржавленный мальчик будет слабее резонировать, – не сдавался мозг ученого.
– Видимо, нет худа без добра.
– Зараза ты, Джафар, – вздохнул Эйзен.
– Пригласи меня в свои кошмары, и монстры твоего подсознания тоже узнают меня с плохой стороны, – насмешливо проговорил механик.
И утянул руку Эйзена в темноту. Эйзен тут же выдернул ее и отвернулся.
– Прекрати это, – сказал он. Теперь ему снова хотелось убежать, но не от страха и вообще не от кого-либо а к себе в сознание, подняться на самый верх собственного сознания и уже с нового ракурса созерцать реальность. Возможно, так выглядит божественное откровение, решил Эйзен, и ему стало жарко.
Джафар сбоку тихо рассмеялся.
– Строгость удивительно к лицу вашей светлости, – с наигранным сожалением заметил он.
*
Проснувшись утром, Эйзен ощутил как никогда остро, что нет ничего лучше этого мира и высшее блаженство – быть его частью.
Мутные фиолетовые горы в панорамном окне только начинали розоветь, на балконе сидела какая-то маленькая птичка (вьюрок? поди разбери против света) и пела.
В метре слева, лицом к выходу растянулся под двумя одеялами механик, действительно похожий крупного зверя из каких-нибудь нездешних степей. Глядя на его тонкую мускулистую руку, лежащую поверх одеяла, Эйзен ощутил некое томление, которое его позабавило.
Вот ведь сколько переживаний на старости лет, подумал он весело. И так уже достаточно вник в чью-то непростую судьбу, а подсознанию все мало. Однако же в эту сторону мы не пойдём. Кроме того, у нас плохие отношения с человеческими грехами, нас чужие тяготят как собственные, а собственные так вообще придавят.
Очень осторожно Эйзен слез с кровати, проследовал в ванную, где намеревался принять душ и побриться минут за десять, однако в итоге это заняло куда больше времени.
Обвязавшись полотенцем, Эйзен вернулся в комнату.
Солнце за панорамным окном поднялось выше, и ковёр на полу из серо-зелёного стал салатовым.
Джафар сидел на кровати сонный и взъерошенный, как ночная птица, потревоженная в ясный полдень.
– Доброе утро, – тем не менее сказал он первым. – Тебе как, полегчало?
Эйзен аж дернулся. Вид у Джафара был лукавый, словно его вопрос относился вовсе не ко вчерашнему Эйзеновскому стрессу.
– Доброе утро, господин Ингра, – ответил герцог, учтиво склонив голову. – Мое состояние, равно как и настроение существенно улучшилось. Роль вашего исцеляющего присутствия невозможно переоценить… или недооценить?
Джафар хмыкнул.
– Теперь моя очередь, – сказал он. – Там ещё полотенца остались, или ты все намотал на себя, и мне придётся идти голым?
– Целых два. Голым не ходи, это неприлично. Особенно на утренней линейке. Надень хотя бы пионерский галстук.
– Пуритане узколобые, – философски сказал Джафар, подтягивая штаны. – Античности на вас нет.
И этот человек, весело подумал Эйзен, пытается меня убедить в том, что все его образование составляет устройство самолета и сборка автомата. Ах, ну ещё стихи. Ладно.
Джафар занимался собой примерно на те же полчаса, за которые Эйзен оделся и спустился вниз.
Перед тем, как покинуть комнату, он заметил, что все документы, разбросанные им вчера на журнальном столике, сложены в аккуратную стопку.
Значит, Джафар читал тетрадь. Интересно, только из-за Карины, или в силу абстрактного любопытства? Такового у него наблюдалось куда меньше, чем у Эйзена, и Эйзена это слегка огорчало.
*
В пачке, присланной Кариной Файоль, было все о барьерах и тоннелях – похожее, не похожее, отдаленно напоминающее и даже свидетельства каких-то ясновидящих.
– В 1916 году, – медленно переводил Эйзен, добавляя свои комментарии, – девочка десяти лет, Римма – почему-то в Норвегии – гуляла с бабушкой по обрывистому берегу, недалеко от посёлка… с непроизносимым названием. Дело было довольно далеко от их родного дома, поэтому с бабушкой. Видимо, в гости поехали… В какой-то момент бабуля заметила, что внучка пропала… искали всем непроизносимым посёлком… на вторые сутки она вернулась сама, свежего вида, даже не голодная, и рассказывала, что провалилась в какую-то щель между скалами, пошла по ней и увидела поле с деревьями и травой… и ещё она видела город, но испугалась в него идти, поэтому вернулась. По ее ощущениям времени прошло немного. В том же месте впоследствии пропало ещё человек пять.
– А вот Китай, – Джафар пододвинул конверт с пачкой бумаг. – Там вообще был проход в мир духов, хунвейбины его взорвали в итоге. Вокруг него происходили разные волшебные вещи, и на людей нападал морок: им казалось, что они должны сесть на дракона и улететь с планеты.
– В смысле, из Китая? – уточнил Эйзен.
– Из него в первую очередь.
– А вот Южная Америка. Тут целая летопись в несколько веков. Англия… куча легенд и чертовщины… Америка ещё, Бостон… мы помним их портал в Салеме, оттуда сочились намагиченные ведьмы и очень всех утомили.
– А мне сон был, – вспомнил Джафар. – Будто в комнате Аси что-то холодное ходит.
Эйзен так резко поднял голову, что Джафар почти пожалел о сказанном. Он вообще теперь боялся говорить лишнее.
– Холодное? – уточнил Эйзен со странной проницательностью.
– Непонятная штука, сделанная из злой воли и белой плесени. Воняла мерзостно.
– Что, прямо во сне?
– Да. Какая ей разница, где вонять? Во сне или наяву.
Эйзен пошёл к серванту, сел на ковер и начал выдвигать нижние ящики.
– Давно, – прокомментировал он свое странное поведение, – хотел сделать тебе один подарок…
Джафар напрягся. После семнадцати лет ему редко дарили что-либо, да он и не нуждался. А если одарят ненужным… придется потом с этим что-то делать, выбрасывать же неловко.
Покопавшись в ящиках, Эйзен вытащил небольшую, кубической формы картонную коробку и протянул Джафару.
– На вот… был в Гоби, в археологической экспедиции, нашел на раскопках. Нетипично для той культуры, и вообще странно что оно сохранилось, потому что это похоже на сталь. Может, другой сплав такой, конечно… я не силён в металлургии, особенно в древней. Они лежали в кожаном мешочке, мешочек истлел, но все это вместе было погружено в керамический сосуд, поэтому комплектность, я надеюсь, соблюдена.
В коробке находилась россыпь маленьких, разного размера треугольных стальных ножей с дырочками и шпыньками.
– Они соединяются, – сказал Эйзен. – Но я так и не понял, как именно. Каждый ножик в двух экземплярах, но один различаются по размеру и иногда по форме лезвия… И если вдруг то, что ты видел во сне, увидишь наяву – мне кажется, оно этих ножей должно испугаться.
Джафар запустил руку в коробку, порезался и, задумчиво посасывая палец, снова склонился над документами.
Головоломка оказалась интересной, но опасной.
*
– Резюмируем, – рассуждал Эйзен, когда начало смеркаться, – что мы узнали. Помимо нашего тоннеля в неведомое есть ещё как минимум пять – это где поле и город. А так вообще-то несколько десятков. Все они, по свидетельствам очевидцев, ведут в разрушенный город с каким-то университетом. Все доступные университеты в упомянутых местах насчитывают одинаковые восемь зданий. Исследовать окрестности более одного дня не представляется возможным, ибо люди пропадают, если задерживаются там до полуночи по местному времени. В полночь город переходит в предыдущий день. Этим предыдущим является один из пяти дней – ясный летний, осенний, весенний, зимний и один летний с дождем. Перед входом в каждый город черта, перед которой нужно сосчитать до трёх, иначе есть вероятность: ⅓, что ты тоже исчезнешь, но уже безотносительно полуночи. Полночь, как я уже сказал, у города тоже своя, и время в нем идёт быстрее, чем в нашем… хотя нет, вот тут есть свидетельства, что медленнее. По-разному идёт. Словом, время непостоянно… А полночи совпадают? Вот описания внутренностей зданий, – Эйзен листал бумаги, сбрасывая их на серо-голубой ковер, – где что искать… Да, если мы оттуда что-то забираем, в следующем варианте того же дня оно возникает снова. Например, бумаги.
– И много их забрали?
– Не очень. Только вот эту тетрадку. Как мы поняли на ее примере, эти бумаги обладают интересным свойством, – напомнил Эйзен. – Все, что ты напишешь на них на любом языке, превращается в понятные тебе символы. Понятны они будут вообще любому, кто станет это читать.
– Даже если это человек, не знающий письменности?
– Таких экспериментов еще не ставили.
– Мы будем только читать или сами посмотрим? – заинтересованно спросил Джафар, глядя на синеющие за окном холмы. – Я там еще не был.
Эйзен отложил тетради и проникновенно посмотрел на механика.
– Не боишься исчезнуть? – спросил он.
– А ты?
– Я там был, но я точно боюсь. Я ещё ни разу не исчезал. А вот ты можешь сказать, что жизнь твоя все равно уже кончена, и одним Джафаром меньше или больше…
– Не записывай меня в манипуляторы, – обиделся Джафар. – Я не так уж часто нуждаюсь в сочувствии. И барриолей ваших не боюсь.
Эйзен продолжал смотреть на собеседника.
– Что? – спросил Джафар, явно смущённый таким вниманием. – Сомневаешься?
Эйзен усмехнулся и покачал головой.
– Наоборот. Приятно чуть подольше посмотреть на счастливого человека, даже если это ты.
– Это довольно часто бываю я, просто раньше заинтересованных зрителей было маловато, – парировал Джафар. – Я имею в виду, – он с вызовом посмотрел на Эйзена, – заинтересованных в моем счастье.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?