Электронная библиотека » Вера Колочкова » » онлайн чтение - страница 2

Текст книги "Зимняя рябина"


  • Текст добавлен: 3 марта 2022, 07:47


Автор книги: Вера Колочкова


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Пластинка быстро нашлась, та самая, мамина любимая. Тоже, можно сказать, раритетная. Тяжелая, с красным бумажным кругом вокруг дырочки. С детства она помнила эту пластинку, помнила наизусть, что на этом красном круге написано. «Концерт Государственного хора русской народной песни под управлением А. В. Свешникова». А после этой надписи названия песен идут. Мамина любимая вторая по счету – «Не корите меня, не браните…»

Пластинка ловко села на свое привычное место, игла угадала пространство меж первой и второй песнями. После короткого шороха послышалась мелодия вступления, и сильный женский голос властно поплыл по комнате:

 
Не корите меня, не браните,
Не любить я его не могла;
Полюбивши же, все, что имела,
Все ему я тогда отдала…
 

Никогда, никогда она до конца не понимала, что мама нашла для себя в этой нехитрой песенке, какие такие потаенные силы? И тем не менее… Всегда, когда слышала это вступление, будто преображалась враз, и лицо светлело и разглаживалось, и глаза начинали блестеть, и даже согбенная временем спина выпрямлялась будто… Чудеса, да и только! Наверное, все же какие-то хорошие воспоминания просыпались и оживали – те самые, из прошлой жизни. Может, мама о муже своем вспоминала… То есть об отце ее, которого она никогда не видела. Как ни выспрашивала маму о нем, ничего толком так и не вызнала. Была, была тут какая-то тайна… Может, эта самая тайна и вызывала в маме такие чудесные преображения, когда лилось по комнате это горестно-эмоциональное «не корите меня, не браните»?

Слова второго куплета мама всегда подхватывала фальцетом, выпевала их громко, с чувством:

 
Посмотрите, что стало со мною,
Где девалась моя красота?
Где румянец, что спорил с зарею,
Где волнистых волос густота?
 

Помнится, в детстве ей очень хотелось поправить маму, вставить свое недовольное словцо – неправильные, мол, у песни слова-то, мам! Нельзя так говорить – где девалась моя красота! Надо говорить – куда девалась…

Хотелось, но так и не поправила ни разу. Чувствовала, что не надо. Потому что в данном конкретном случае оно так и было – где девалась моя красота. Вот и сейчас… Глянула на маму и обомлела – какая она красивая все-таки! Несмотря на немощь и старость – красивая! И вся звонкая такая… Будто сейчас подскочит с кровати, поведет плечами, запоет еще громче… Посмотрите, мол, как мне моя старость к лицу!

Не подскочит, к сожалению. И даже просто не встанет. Три года уж не встает…

Пластинка кончилась, игла зашипела на ее пустом поле жалобно. И мама тут же сникла, отвернулась к окну, снова проговорила тихо:

– Помру я скоро, Нюрочка… И не спорь со мной, не сердись. Ты ж знаешь, что я не люблю болтать попусту. И потому мне бы поговорить с тобой надо, Нюрочка… Рассказать все, как есть…

– О чем рассказать, мам? – спросила она осторожно.

– Да об отце твоем рассказать… Помнишь, как ты в детстве все у меня выспрашивала про отца-то? А я отмалчивалась… Вот, пришла пора, стало быть.

– Но он… жив, мам?

– Надеюсь, что жив. Я и сама этого не знаю. Но сердцем чувствую – жив пока…

– Почему пока?

– Да сама не знаю, чего это мне взболтнулось. Хотя… Как ты там по-умному говоришь? Что-то про нужную оговорочку…

– Оговорочка по Фрейду? Ты это имеешь в виду?

– Во-во. По этому самому Фрейду и есть, стало быть. Не знаю, что за мужик, но, видать, шибко был умный, зараза. Правильно все определил: что язык сболтнул не подумавши, то на самом деле и обстоит. Если сказала – жив пока, значит, пока и есть. Значит, тоже скоро помрет… Может, у нас на роду так написано, как в сказке… Счастливо жили, мол, и умерли в один день…

– Но как же – счастливо жили… Если вы с отцом и не жили… Как так-то, мам?

– А вот так, Нюрочка. Об этом и хочу тебе рассказать. Пришло время… И не перебивай меня, просто сиди и слушай.

– Да я слушаю, мам, слушаю…

И в такой важный момент – стук в дверь! Как же некстати! И у мамы на лице досада видна, и голос прозвучал грустно-насмешливо:

– Иди… Опять твой кавалер заявился, наверное. Вот же, и поговорить не дал, шельмец…

– Он не шельмец, мам… Он добрый хороший человек. Просто всегда и везде бывает некстати. Так получается почему-то. Сама не знаю, почему…

– И все равно – не люблю я этого твоего! Не лежит душа. И все тут! Уж прости, говорю как есть!

Она и сама знала, что мама недолюбливает ее коллегу – школьного учителя физики Николая Николаевича. И это немудрено было, потому что любить, по большому счету, этого человека было трудно. Слишком уж скучен был. Зануден. Как мама про него говорила – тот самый, который из футляра. Она ее поправляла:

– У Чехова рассказ называется «Человек в футляре», мам. Но тут я с тобой не согласна, вовсе Николай Николаевич на чеховского Беликова не похож… Скорее он на Ипполита Ипполитовича похож. Помнишь, я тебе читала рассказ того же Чехова «Учитель словесности»?

– Помню, помню… Это который либо молчал, либо говорил о том, что и без него все прекрасно знают. Волга впадает в Каспийское море, лошади кушают овес и сено?

– Ну и память у тебя, мам…

– Так слава богу, из ума не выжила еще! Ноги не ходят, потому все силы в голову идут! Иди и открывай дверь своему Ипполиту Ипполитовичу, заждался уже, наверное. Кавалер…

Николай Николаевич и впрямь проявлял к ней неуклюжий интерес. И все в школе это давно поняли. И ожидалось, что они вроде как должны и обязаны теперь «соединить в одно целое одинокие судьбы», как высокопарно выразилась однажды директриса Нелли Максимовна. И завуч Александра Антоновна ее в этом поддерживала и не раз намекала ей, что давно пора взять инициативу в свои руки. Потому что сам Николай Николаевич никогда не осмелится сделать решительный шаг.

Да только не собиралась она ничего такого делать, конечно же… Просто сказать об этом напрямую Николаю Николаевичу тоже не осмеливалась – не хотелось обижать доброго человека.

Открыла дверь, улыбнулась ему приветливо:

– Добрый вечер, Николай Николаевич! Заходите! Может, поужинаете с нами?

– Нет, спасибо, я сыт… – благодарно улыбнулся Николай Николаевич, снимая с шеи теплый шарф и аккуратно складывая его на полочку. Потом так же аккуратно стянул с ног ботинки, наклонился, поставил их в сторонке рядышком. Куртку повесил на плечики, тоже очень аккуратно пристроил одежку в шкаф.

Эта аккуратность была раздражающе занудной, хотя, казалось бы, что в этом плохого? Но… Столько значения при этом придавалось каждой детали, что напрочь отпугивало от мысли о «соединении в одно целое одиноких судеб». И почему, интересно, для этого потенциального «соединения» Николай Николаевич выбрал именно ее? Ведь были же еще претендентки, гораздо более покладистые и терпимые к недостаткам. Да это ведь и недостатками назвать трудно! Такая излишняя аккуратность многим даже понравилась бы!

– Тогда, может, чаю с нами выпьете, Николай Николаевич?

– С удовольствием, Анна Павловна… Чаю – с удовольствием… Холодно сегодня, да. Зима начинается. Хотя ноябрь считается по календарю еще осенним месяцем. Но у нас на Урале в ноябре уже снег лежит, поэтому вполне можно говорить о начале зимы.

Она усмехнулась про себя, вспомнив, как только что они с мамой вспоминали чеховского Ипполита Ипполитовича. Который всегда либо молчал, либо говорил то, о чем и без него все прекрасно знают. Дался же ей этот Ипполит Ипполитович… Не надо бы обижать бедного Николая Николаевича – даже в мыслях! В конце концов, он ничего плохого ей не сделал…

Николай Николаевич медленно прошел в комнату, поздоровался с мамой, склонившись почтительно. И в этой почтительности, слегка излишней, тоже было что-то раздражающее, хотелось разбавить это ощущение чем-нибудь веселым и несуразным. Или хотя бы расшевелить человека на живое общение… Ну нельзя же быть таким сухим и скучным, ей-богу!

– А чай мы будем пить с медом, Николай Николаевич! Вы любите мед, надеюсь?

– Да. Мед очень полезен для организма, Анна Павловна. Там много витаминов и микроэлементов. Особенно в зимний период полезно пить чай с медом.

– Да вы что? Неужели правда? – чуть ехидно спросила мама, покачивая головой. – Неужели, как только на улице холодать начинает, там сразу больше этих самых микроэлементов проклевывается?

– Да нет… Не в том дело… Просто организму они становятся более необходимы…

– Ну, тогда понятно, что ж… – со скрытым сарказмом проговорила мама, коротко глянув на Николая Николаевича. – Тогда все понятно…

Пришлось глянуть на нее умоляюще – не надо, мам… Оставь человека в покое. Он же не виноват, что именно так устроен…

Потом сидели, пили чай молча. Николай Николаевич аккуратно подхватывал из розетки мед, медленно тянул ложку ко рту, потом аккуратно прихлебывал чай из чашки. Лицо у него при этом было весьма задумчивым, казалось, он в этот момент выстраивает по ранжиру все нужные витамины и микроэлементы, поступающие в его организм. Оставалось только надеяться, что это чаепитие надолго не затянется.

Вот Николай Николаевич доел мед из розетки, отодвинул от себя пустую чайную чашку, вздохнул, сложил перед собой руки. Они были похожи на женские – такие же белые и гладкие. Посмотрел на маму, будто собирался что-то сказать… И тоже, как мама, отвел взгляд к окну. И только тогда проговорил тихо, будто заискивая:

– Да, Софья Григорьевна, красивый у вас вид из окна… Рябина красная, много рябины… Только ведь она свет с улицы заслоняет, я думаю. Надо бы срубить лишние деревца…

– Еще чего – срубить! – возмущенно ответила мама, отворачиваясь от окна. – Что вы такое говорите – этакую красоту, да срубить! Я ж всю зиму любуюсь, как мне эта рябина в окошко оранжевыми солнцами светит! Еще чего…

– Так ведь все равно птицы склюют… – нерешительно добавил Николай Николаевич.

– Ну, склюют чуток… И пусть… Им ведь тоже есть хочется, птицам-то. А мне и не жалко, пусть!

Видимо, услышал что-то Николай Николаевич для себя неприятное в мамином голосе. Вызов какой-то. Мол, погостил немного, мил человек, попил чайку с медом, хватит с тебя. Пора и честь знать. Вот бог, вот порог…

Улыбнулся неловко, вставая из-за стола, проговорил тихо:

– Да, засиделся я у вас… Спасибо за чай, было очень вкусно. Домой пойду. Скоро по первому каналу программу «Время» будут транслировать, не опоздать бы. Я каждый вечер перед сном программу «Время» смотрю.

– Ну да, ну да… Как же можно уснуть, про все новости в родном государстве не узнавши? – покивала головой мама, не пытаясь скрыть иронии в голосе. – Без наших новостей и сон человеку не сон… Вдруг чего важное случилось, а он знать не будет? Вдруг без него свершится чего?

Николай Николаевич ничего не ответил, молча развернулся, пошел к двери. Одевался медленно и основательно, даже, можно сказать, задумчиво. И вдруг проговорил, тихо вздохнув:

– Не любит меня ваша мама, Анечка Павловна, ох, не любит… И сам не понимаю, за что. Хотя и понимаю, кажется… Она просто ревнует, наверное. Чувствует с моей стороны опасность, вот и не жалует… Скажите, я немножечко прав, да?

– Ну что вы, Николай Николаевич… Не обижайтесь на маму, пожалуйста. Просто у нее характер такой…

– Да я и не обижаюсь, что вы. Просто… Я хотел вам сказать… И даже не сказать, а… Как бы это выразиться, слов не подберу…

– Ну, когда подберете слова, тогда и выразитесь, – улыбнулась она, открывая дверь. – А сейчас… Всего вам доброго, Николай Николаевич.

– Нет, погодите… Я хотел не сказать, я пригласить хотел… На ужин завтра вас пригласить. Ведь вы даже ни разу в гостях у меня не были, не видели, как я живу. Вот я и хотел… Завтра… Завтра ведь суббота, все люди отдыхают и в гости друг к другу ходят…

– А вот как раз завтра я и не могу, Николай Николаевич. У нас с мамой по субботам банный день. Сами ж знаете, какая это морока – баню топить. Мы с соседкой по очереди свои бани топим, у нее тоже мама привыкла по субботам к банному дню, вот мы и кооперируемся. Так что извините, никак не могу…

Николай Николаевич поморщился слегка досадливо – то ли от ее отказа, то ли от подробностей банного дня. Выходит, испортила она ему заготовленную заранее романтику. Как нынче говорят – обломала.

– Может, тогда в воскресенье, Анна Павловна? В воскресенье у вас нет банного дня?

– А в воскресенье ко мне сын приезжает… Мне с ним побыть надо… Нет, в воскресенье тоже не могу, простите.

– Ну ладно, что ж… Тогда в другой раз… До свидания, Анна Павловна. Пойду я.

– До свидания, Николай Николаевич. Всего вам доброго. Может, вас проводить? Собаки не испугаетесь?

– Да нет, ваша собака даже из будки не выскочила, когда я по двору шел.

– Плохо дело, значит… – тихо себе под нос пробурчала она, закрывая за ним дверь.

Все-таки сдал Милорд, все-таки помирать собрался. Старый уже. Но лучше не думать об этом сейчас, не время сейчас, не время… Потом она к нему выйдет, когда мама спать уляжется. Потом…

Мама сидела за столом надутая, по-прежнему смотрела в окно. Увидев ее в дверях, проговорила сердито:

– Ишь, чего предложил твой поганец – рябины срубить! Гляди-ка, командует в чужом дому! И ходит сюда, и ходит… Чего ходит-то, чего потерял? Иль тебе нравится, что он ходит? Ты, Анюта, скажи, я ведь все пойму, я возражать не стану, если… Если ты и впрямь надумала с ним свою жизнь связать…

– Да ничего я такого не надумала, мам! С чего ты взяла?

Мама будто и не услышала ее вопроса, продолжала упорно гнуть свою линию:

– Может, и впрямь так надо… Может, есть в этом своя недолга. Какой-никакой, а мужик под боком на старость. Годы ведь назад не повернешь, а одинокая старость, она тоже, наверное, не сахар… Не всякой бабе она по плечу… Правильно я тебя угадала, Анюта? Есть такие мыслишки в голове, признавайся?

– Да ну тебя, мам… Скажешь тоже! Да я ж с тоски помру, ты что! Издеваешься?

– И то верно… Не пара он тебе, точно с тоски помрешь. Нет уж, другого тебе мужика надо, совсем другого. Чтоб душа у него живой да гибкой была, а не как у этого, сухой деревяшкой. Чтоб мир вокруг себя видел… Вот я помру, предстану перед Господом, да и попрошу у Него, чтоб тебе такого мужа послал. Да, да, так Ему скажу – не надо мне для себя ничего, а доченьке моей дайте, не обойдите милостью! Чтобы любила мужа посланного, чтобы он ее любил…

– Да какого мужа, мам… – отмахнулась она досадливо. – Была я уже замужем, любила, хватит с меня… Тоже ведь думала, что если я люблю, то и меня любят…

– А ты не вспоминай больше своего Ромку, ну его к лешему! Вишь, какой оказался приспособленец! Вот погоди, захочет еще покусать локоток, да не получится… Вот будет у тебя другой, тогда и пожалеет!

– Да не будет никакого другого, мам… Ну откуда он возьмется, сама подумай? Наши поселковые возрастные женихи все известны наперечет… Николай Николаич из всех и есть самый достойный, пожалуй.

– Его, что ль, хочешь?

– Да нет же, говорю тебе! Это я к тому, что я никакого чуда и не жду, знаю, что никого у меня не будет.

– А я говорю – будет! Уж я попрошу от души, от сердца! Когда там буду… Вот как предстану, так и попрошу. Мне есть что от себя предъявить… Давний должок стребую. Есть должок, есть, уж я так понимаю. Скоро уже и стребую…

– Мам, ну перестань, правда! Что у тебя сегодня за разговоры такие?

– Да нормальные разговоры… А чего ты сердишься, не пойму? Чего противишься? Почему бы тебе за хорошего человека замуж не пойти? Ты у меня какая… Загляденье, а не баба. Как та рябина за окном – чем злее морозы, тем она ярче да вкуснее становится. Так и ты…

– Хм! Надо же, какой ты мне красивый комплимент отвесила, мам! Сравнение-то какое поэтичное… Спасибо…

– Да на здоровье! Если это правда, так что ж теперь?

– Мам… Ты вроде рассказать мне что-то хотела…

– Я хотела?

– Ну да… Сказала – про отца моего рассказать пора…

– Ой, да ну… Что-то настроение пропало, Анют. Этот твой… Который в футляре… Ушел и все настроение с собой унес. Потом поговорим, ладно? Я ж сегодня еще помирать не собираюсь. Включи-ка лучше телевизор, я сериал досмотрю, чем там все дело кончилось.

– Хорошо, мам… А я тогда к Еве схожу, насчет бани договорюсь. Завтра ее очередь баню топить, в прошлую субботу в нашей бане мылись.

– Иди, что ж… Матери ее, Любке полоумной, от меня привет передавай. Хотя чего толку ей приветы передавать, все равно Любка давно никого не помнит и не узнает… Это тебе еще повезло, что я у тебя в здравом уме пребываю. А то бы тоже, как Евка, судьбу свою каждый день кляла. Кстати, чего ты Евой ее зовешь, если она никакая не Ева, а как есть Дунька?

– Она ж Евдокия, мам. Значит, Ева. Она обижается на Дуньку. И ты ее так не называй, пожалуйста.

– О как… Обидчивые обе какие. Одну Нюрой не смей назвать, другую Дуней… Кстати, не забудь Дуньке сказать, чтобы баню шибко не топила! А то нашпарит опять, не продохнуть…

– Скажу, мам. Только не Дуньке, а Еве скажу. Я ж тебя попросила ее так больше не называть.

– Ладно, не буду. Жалко мне, что ли. Если она сама себя Евой зовет, пусть Евой и будет. Она ж не виновата, что мать ей такое имя придумала – Евдокия… Я еще тогда Любке говорила, когда она на сносях ходила: радуйся, глупая, что доченька у тебя будет… Хоть и нечаянная, нежданная, без отца будет расти… А она вон что учудила, Любка-то! Евдокией дочку из вредности назвала! Чтобы и по жизни той Дунькой шла… Так все и сложилось у девки, что ж. Дунька… она и есть Дунька. И судьба у нее Дунькина.

– Мам, ну перестань…

– Ладно, ладно, больше не буду. Иди к своей подружке, иди, коль собралась… Обе вы горемычные, по рукам и ногам связанные… Я-то скоро помру, а Любка еще до-о-олго из Дуньки будет все соки тянуть. То бишь из Евы, прощенья просим…

* * *

Идти было недалеко, дом школьной подруги находился по соседству, только через лазейку в заборе нырнуть. Пока шла по двору, задумалась вдруг: а все же подруга Евка или просто соседка? И не поймешь… Да и нет, наверное, никакой разницы. Иногда люди живут с соседями многие годы бок о бок, не задумываются о степени близости. Оно ж все рядом, в шаговой доступности! Все признаки дружбы налицо – и денег в долг попросить, и в жилетку всплакнуть, и своим сочувствием щедро поделиться, если надо. Вот и Евка, получается, ей не чужая. И соседка, и подруга в одном флаконе. Родились в один год, выросли вместе, в школу ходили вместе, даже за одной партой сидели. Хотя, если так посмотреть… Они такие с Евкой разные! И по характеру, и по привычкам… Если бы не жили по соседству, то вряд ли их дружба сложилась бы. Вот и рассуждай после этого – подруги они или нет…

Да и зачем о таких пустяках рассуждать? Все равно что воду переливать из пустого в порожнее. Как бы там ни было, а Евка на сегодняшний день для нее близкий человек, ближе некуда. Может, потому, что оказались со своей проблемой обе один на один. То есть перед отдачей дочернего долга – лицом к лицу. Правда, надо признать, что Евкин долг с ее долгом и не сравнить. Она-то с радостью его несет, а Евка из сил выбивается. Может и сломаться. Да и она бы сломалась на ее месте, давно бы сломалась…

Евкина мать, тетя Люба, свою дочь никогда особо не жаловала, об этом все знали. Она и рожать ее не хотела, как мама рассказывала. Да, она такая была, эта самая Люба… Странная с молодости. А к старости эта странность облеклась в более тяжкие формы, так что Евке доставалось по полной программе.

Говорили, что Люба в девках была хоть и странной, но очень красивой. Тонкая фигурка, голубые глаза, взгляд наивно-доверчивый. Этакая Ассоль местного снегиревского разлива, которая ждет не дождется, когда прекрасный капитан Грэй примчится за ней на алых парусах. И ладно бы она потихоньку своего Грэя ждала, как та самая книжная Ассоль! Нет ведь! Любочка в каждом парне, в каждом мужчине своего Грэя видела, каждому готова была открыть свои нежные объятия! Вот местные «грэи» этим и пользовались напропалую. Мать и отец у Любы рано умерли, никто «грэям» не препятствовал дорожку к дому Любы топтать. И не задумывался никто, почему так происходит. Может, девчонку надо было вовремя к психиатру отвести, чтобы этот синдром Ассоли искоренить напрочь.

К рождению дочери Люба отнеслась с некоторой обидой – как же так-то, ведь не романтично без Грэя-то! Хотя кто из потенциальных «грэев» был биологическим отцом Евки, так и осталось тайной. Может, от обиды Люба и дочь новорожденную так неказисто назвала – Евдокией. Дунькой то есть. Маленькая Евка так и говорила потом ей, чуть не плача:

– Ведь она из вредности меня так назвала, Ань! Совсем меня не любит, я знаю… Вон тебя твоя мать как сильно любит, мне аж завидно! А моя – ни фига не любит… В доме пожрать – шаром покати, а ей все равно! Платье нарядное наденет, губы яркой красной помадой намажет… и в клуб пошла! Потом еще и мужика домой приведет… Вот бы ее замуж выдать, а, Ань? Может, тогда добрее бы стала. Хотя все равно мне теперь Дунькой ходить, имя-то назад не вернешь…

– А моя мама говорит, что Дуня – это хорошее имя… – пыталась она как-то утешить подружку. – Что раньше многих так называли… Меня тоже мама иногда Нюркой называет, так и что теперь?

– Не… Нюрка – это еще ничего. К тому же у тебя и нормальное имя в запасе есть. Знаешь, я думаю, что мне моя мамка просто отомстить хотела, поэтому так меня назвала…

– Отомстить? За что отомстить?

– Ну, что я непрошеной на свет появилась. Она вовсе ведь не хотела меня рожать, я знаю. Будто бы я ей назло родилась…

– Да ну… Так не бывает, что ты.

– Откуда ты знаешь, как бывает, как не бывает? Не знаешь, так и не говори!

– Ну не сердись, Дуня…

– Да я не сержусь. Знаешь, я придумала, как мне не быть Дунькой. Я Евой называться буду. Евдокия – как Ева. Красиво, правда?

– Да, очень красиво…

– И ты меня тоже Евой зови, ладно?

– Ладно, Дунь. То есть… Ладно, Ева. Я привыкну, честное слово, привыкну…

И впрямь ведь – привыкла! Когда сегодня мама по старой памяти Евку Дунькой назвала, удивилась даже. Какая еще Дунька, откуда взялась?

После школы их пути разошлись – она уехала в город, поступила в педагогический, на третьем курсе вышла замуж за Ромочку. А Ева после школы подалась на Север по вербовке. Так и говорила всем – заработаю много денег, куплю себе квартиру в городе, мужа хорошего найду. Жить буду, как хочу, никто мне не указчик… Так все и случилось. И квартиру купила, и жила, как хотела. Все исполнилось… кроме личного счастья. То есть муж оказался совсем не тем, какого Евка себе намечтала. И семейно-квартирный вопрос тоже со временем дал трещину, потому как с мужем не просто не заладилось, а случилась настоящая война по причине все того же пресловутого квартирного вопроса. То есть при разводе муж потребовал себе половину. Несмотря на то что Евка после развода оставалась с маленькой дочкой на руках. Но Евка и тут сумела извернуться – каким-то образом оформила квартиру на мать. Как ей это удалось – одному богу известно. Вот и получается, что мать Евке пригодилась… С одной стороны – хорошо, а с другой – не очень. Потому как Люба после Евкиного развода напрочь отказалась переделывать документы на квартиру обратно на Евку. Что ею при этом руководило – тоже одному богу известно. К тому времени психическое здоровье у Любы совсем пошатнулось, уже ни один психиатр ей бы помочь не смог. Жалкое она собой представляла к тому времени зрелище – ходила-бродила постаревшая Ассоль по Снегирям, высматривала себе очередного Грэя… Но в Евке свою родную дочь еще пока признавала. Это сейчас плохо с головой у нее стало, а тогда ничего еще было, да…

Сама Евка к матери ездила редко, но и совсем ее не забывала. Приезжала, убиралась в доме, холодильник продуктами заполняла. А потом соседи начали Евке звонить – делай, мол, что-то с матерью, пристраивай куда-то, она совсем дурит… Однажды дом чужой чуть не спалила ни с того ни с сего. А в другой день стриптиз около школы устроила. И вообще, неизвестно было, что она еще может выкинуть…

Евка и собралась этим вопросом заняться, устройством матери куда-нибудь, да что-то ее остановило. Может, мать пожалела, может, еще какие обстоятельства были. Потому и уволилась с городской работы, приехала жить в Снегири. Как говорила – временно. Чтобы просто осмотреться, по интернатам в округе поездить, выбрать что-нибудь подходящее для матери. Заодно и врачам ее показать, может, что-нибудь посоветуют. Да только что они могли ей посоветовать, ничего толком и не могли… Сказали – будет ваша мама жить долго. Организм по физиологии работает как часы, и сердце стучит, как пламенный мотор, а мозг отказывает потихоньку и довольно причудливо. Так причудливо, что оторопь берет… И ничего не поделаешь, если природа так распорядилась. И самый главный мучительный вопрос – зачем… Зачем этой природе надо было красивую женщину в такое стыдное безумие отправлять – неизвестно. И Евке жизнь портить – зачем? Получилось, что она теперь к матери цепями прикована, ни на минуту ее оставить не может. Вот и приехала, что называется, осмотреться. Ага. Не зря говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Вздрогнув то ли от холода, то ли от грустных мыслей, Аня взбежала на крыльцо, постучала костяшками пальцев в дверь. Слышала, что за дверью было шумно – опять Евка с матерью ругалась. Не вовремя, стало быть, она заявилась. Хотя – когда ж оно вовремя-то? Если они все время ругаются…

Вдруг за дверью стало очень тихо, и она снова постучала. Услышала, как Евка торопливо идет к двери, отступила на шаг.

– Привет! – сиплым шепотом проговорила Евка, распахивая дверь. – Давно стучишь, наверное?

– Да нет… А почему ты шепотом говоришь, Ев?

– А моя мамаша приказала организовать тишину в палате, она почивать изволит… Сегодня у нее новая блажь, будто она в больнице лежит. А я у нее что-то навроде сиделки или нянечки, персонал самого нижнего ранга. Только что отчитывала меня, что пол в палате плохо помыт. А в обед борщ был пересолен… В общем, все у нас по-прежнему, только интерьеры меняются. Да ты заходи, Ань, чего мы на холоде тут…

– А тетя Люба точно почивать отправилась, Ев?

– Боишься, да? Не бойся. Ты, может, у нее за главного врача по рангу сойдешь. С большим уважением отнесется, не бойся. Помнишь, как она тебя в прошлый раз приняла за телевизионную дикторшу?

– Да я и не боюсь… Я и заходить не собиралась. Только про баню хотела уточнить. Какую будем топить, твою или мою?

– Так мою, наверное… Моя ж очередь вроде. Завтра к обеду истоплю.

– Да? Ну ладно… Пойду я тогда…

– Постой, Ань! Куда торопишься-то? Зайди хоть, скрась мое существование бестолковое. Выслушай, жилетку подставь. Подруга ты мне или кто?

– Да подруга, подруга… Ладно, зайду ненадолго. Послушаю. Можешь прямо сейчас начинать припадать в жилетку.

– Да ладно… Это ж я так про жилетку сказала, между прочим. Тебе и самой эта жилетка нужна не меньше, чем мне. Тоже ведь несладко приходится, я знаю. Просто ты не хнычешь никогда, молодец.

– Да нормально у меня все, Ев. И даже очень нормально…

– Ну да, как же. Вся личная жизнь прахом пошла… и нормально.

– Зато я маме нужна, Ев…

– Ой, не говори мне ничего такого, Анька, не начинай даже! Знаю я эту твою песню про святую выплату долга, сто раз уже слышала! Давай лучше проходи на кухню… Чаю попьем…

– Да я напилась уже чаю, Ев. Я просто так с тобой посижу, ладно?

– Ну, тогда коньячку… У меня припрятан шкалик, сейчас достану.

– Нет, и коньячку не хочу. Ты же знаешь, я не любительница.

– Зануда ты, а не любительница! Надо ж как-то расслабляться, иначе с ума сойдешь, в нашем-то с тобой положении!

– Из-за чего расслабляться, Ев? У меня все хорошо, не надо мне ни от чего расслабляться.

– Во-во… Ты не только зануда, Анька, ты еще и блаженная. И минуты не прошло, как у тебя от «все нормально» к «все хорошо» перешло! А еще через минуту у тебя уже все расчудесно будет, да? Вот вся ты в этом и есть… Все хорошо у нее, гляньте-ка! Просто со всех сторон счастливая женщина! Завидно даже, ей-богу!

– Евка, отстань… Пей свой коньяк, если тебе надо. Чего привязалась?

Евка хмыкнула, глянула исподлобья, заправила за ухо прядь отросших после стрижки волос. Не шла ей эта отросшая стрижка, неряшливо смотрелась. Да и вся Евка была какой-то отчаянно неухоженной, будто даже кичилась этим, напоказ выставляла. Мол, если живу в таких обстоятельствах, то и соответствовать им буду! И попробуйте сказать мне что-нибудь! Совсем на дно опущусь, постарею, помру… Назло этим самым обстоятельствам…

– Ев… Ты бы лучше лекарства какие попила успокаивающие… Ну что так прям… Смотреть на тебя больно, честное слово, – жалобно промямлила Аня, тронув Евку ладонью за плечо.

– А ты не смотри, если не нравится, – довольно спокойно ответила Евка, наливая себе коньяк в рюмку. – Хотя за сочувствие спасибо, конечно. Оно у тебя шибко сладкое, Ань, уж поверь мне на слово, я знаю, что говорю. Немногие так сочувствовать умеют. Иные вроде хорошие слова говорят, добрые да правильные, а с изнанки – только насмешливость да злорадство. А у тебя вкусно жалеть получается, будто горячий чай с мороза пьешь и медом прикусываешь.

– Как ты красиво говоришь, Ев… И сравнения интересные приводишь… Может, в тебе литературный талант пропадает, а?

– Не, никаких талантов во мне нет. А относительно красивых сравнений… Так ведь насобачилась уже, Ань! Сколько романов перечитала, чтобы от своей жизни отвлечься! А в романах – у них же так… Все красиво прописано, каждое дерьмецо в блестящую обертку завернуто. Вот и плещется из меня эта самая беллетристика, сама себе иногда удивляюсь!

– А где ты эти романы берешь, Ев?

– Так в библиотеке нашей… Особенно я зарубежных романисток уважаю, уж так они сладко завернуть могут, прям слезу вышибает!

– М-м-м… Знаю, знаю… Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду…

– Ну зачем ты так?

– Ладно, прости. Не буду больше. Читаешь, вот и читай на здоровье.

Говорили они шепотом, изредка оглядываясь на дверь комнаты, в которой почивала тетя Люба. Потом Евка проговорила громко:

– Да ладно, не оглядывайся, теперь уж она точно уснула. Если бы не уснула, обязательно выплыла бы, командовать начала. И это еще хорошо, когда она вот так… В больнице себя представляет. Три дня назад все по-другому было, когда она звездой дискотеки себя видела. Первой красавицей, юной и длинноногой. Весь день красилась, перед зеркалом вертелась в короткой юбке… И где она только эту юбку откопала! Представляешь мою матушку в короткой юбке – в ее законные восемьдесят годков?

– Нет, не представляю…

– А вот то еще зрелище. И даже не представляй, не надо. Я все думаю, что она в этом зеркале видит, интересно? Неужели оно ей подыгрывает? Но ведь этого не может быть… Со зрением-то у нее все в порядке. Как так получается, а? Просто загадки психики без разгадок…

– Я думаю, она видит то, что хочет видеть. Игра воображения происходит, зеркальное искажение реальности.

– Ну да, может быть… Ладно бы, если бы она только перед зеркалом дома вертелась – ведь нет… Еще и на улицу норовила нырнуть, чуть не дралась со мной! Визжала, что ей на дискотеку надо, а я ее не пускаю. То-то бы народ развлекся, ага… Всякие же придурки есть. И подобным зрелищем могут развлечься. Эх, да что говорить… Даже не знаешь, что завтра с ней будет, как причудливо остатки сознания повернутся…


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации