Текст книги "Рекенштейны"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rekenshteyny-4641.jpg)
Автор книги: Вера Крыжановская
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)
Однажды утром, через несколько дней после спора с прелатом, доктор, пользуясь минутой, когда они были одни, сел возле нее и поцеловал ее руку.
– Что с вами, доктор? – спросила Лилия с удивлением.
– Я прошу у вас прощения за дурную мысль, которую я имел на ваш счет, – ответил он с таким теплым взглядом, исполненным такой честной любви, что злопамятство молодой девушки мгновенно исчезло. И с этой минуты они стали более близки, сделались друзьями более чем когда-нибудь. Около Фолькмара она искала забвения, стараясь отрешиться от мыслей о Танкреде и обо всем, что тяготило ее.
Через десять дней после своего отъезда Неберт возвратился. Граф только что проснулся, когда его камердинер доложил ему о прибытии управляющего. Накинув наскоро халат, Танкред прошел в кабинет; но при первом взгляде, брошенном на своего поверенного, он побледнел.
– Вы привезли мне дурные известия, Неберт, я это вижу.
– Да, граф, я должен сообщить вам нечто непредвиденное и обескураживающее, но, если позволите, я буду говорить по порядку.
– Говорите! – сказал Танкред, утирая пот, выступивший на его лбу.
– Приехав в Монако, – начал Неберт, – я тотчас отправился в дом покойного господина Берга.
– Берга! Разве его звали Бергом? Я совсем забыл это, – перебил его граф, вздрагивая. – Может ли это быть! Но об этом после.
– Итак, – продолжал Неберт, – я пошел в этот дом, но он принял совсем другой вид. Все Ре-де-шоссе занято мастерской цветочницы и портнихой. О домохозяевах они ничего не знают и направили меня к управляющему. Он живет во дворе, во флигеле; и оказалось, что это тот же самый старик, который впускал нас, когда мы приезжали по известному нам делу. Он сообщил мне, что графиня в отсутствии, но что ее местопребывание ему неизвестно; я не мог решительно ничего выпытать от него. Я хотел обратиться к банкиру Сальди, как свидетелю брака, но он умер за два месяца до того, и его семья, обедневшая вследст вие несчастного переворота, покинула Монако. Я был в большом затруднении. Начать официальные поиски, обратиться к властям я не посмел без вашего форменного разрешения и уже собрался возвратиться за вашими приказаниями, как вдруг мне пришла на ум одна мысль. В то время, когда я еще вел дела в Монако, я бывал в сношениях с одним старым евреем – Стребельманом; это настоящая городская хроника! Он и рекомендовал мне тогда господина Берга, или, вернее, господина Веренфельса. Хотя старик и не занимается больше делами, но он дал мне неожиданные сведения. От него я узнал, что банк, в котором лежали деньги вашего свекра, лопнул, и графиня осталась без копейки. О браке вашем он не знает. Затем он сказал, что мадемуазель Берг возвращалась на некоторое время и, похоронив свою родственницу, умершую с горя, отдала дом в наем, поселила в нем своих старых слуг и уехала, – он не знает наверно куда, но имеет основание думать, что она живет в Англии в качестве учительницы музыки. Он мне тоже рассказал, что отец молодой барыни был разорившийся дворянин, которого старик Берг усыновил перед тем, как передать ему дела. Узнав все это, я опять отправился к старику Роберту и строго заявил ему, что вы имеете право знать, где находится ваша жена. Была минута, когда он, казалось, колебался и, наконец, сказал, что ничего не может сообщить, так как ему неизвестно местопребывание графини, но что он берется доставить письмо, если оно будет прислано к нему.
Танкред слушал, не прерывая длинного рассказа своего поверенного. Голова его шла кругом, и он с трудом переводил дыхание. Жена его разорилась и, одинокая, работала, чтобы снискать средства к жизни, и между тем не обратилась к нему; а он, из небрежности, даже не возвратил ей денег, ссуженных Готфридом для уплаты Фенкельштейну.
– Оставьте меня теперь, Неберт. Я вам очень благодарен, но мне надо побыть одному; а вечером придите опять, и я вам сообщу о моем решении.
Оставшись один, Танкред кинулся на диван, стараясь привести в порядок мысли, бушевавшие в его голове. Голос совести его упрекал в том, что он покинул сироту, которая, однако, была его законной женой. Что же делать теперь? Его обязанность была обеспечить будущность жены, не отказываясь, однако, от развода. И результатом всех этих размышлений было то, что Танкред решился написать графине и выяснить положение дела.
Не теряя времени, он сел к бюро и, смахнув раздушенные бумажки, которые дюжинами разлетались в форме любовных записок, взял большой лист со своим вензелем, чтобы написать на нем первое письмо к своей жене. Но самое начало затруднило его; как называть ее, чтобы это не было ни слишком нежно, ни слишком холодно. И решился, наконец, так как писал по-французски, начать обычным обращением «мадам». «Необходимо, – писал он, – положить конец странным отношениям, в которых мы находимся по воле Вашего отца, связавшего нас друг с другом, не приняв во внимание наших вкусов. Что Вы не желаете меня, достаточно доказывается упорством, с каким Вы скрываетесь. Я не разыскивал Вас потому, что, если бы Вы желали встречи со мной, Вам легко было бы найти графа Рекенштейна. А между тем я узнал с крайним сожалением, что Вы лишились состояния и служите по найму, что более чем странно для женщины, носящей мое имя. Ввиду недостатка симпатии между нами предлагаю Вам развод, обязываясь при этом обеспечить надлежащим образом Вашу будущность. Но еще прежде чем приступить к делу, прилагаю к этому письму ту сумму денег, которую я Вам еще должен и не мог возвратить по причине Вашего исчезновения. Попрошу Вас также дать мне Ваш точный адрес. Примите и проч. Танкред Рекенштейн».
Вечером он отдал письмо и деньги Неберту, прося отправить их старику Роберту с наказом прислать ответ прямо к нему в отель.
С лихорадочным нетерпением он ожидал ответа и надеялся, что он будет благоприятным, так как почему бы женщине, убегающей от него, не согласиться развязать друг друга? И убаюкивая себя этой надеждой, он уносился сладкой мечтой приобрести любовь Норы, несмотря на ее холодную сдержанность и постоянную враждебность к нему.
Пакет со штемпелем Монако вдруг положил конец его мечтам. В нем возвращались ему деньги и его письмо, оставленное нераспечатанным. В первую минуту безумное бешенство охватило Танкреда. Эта женщина, убегающая от него, находит удовольствие держать его, как муху в паутине. Но эта злоба перешла в глубокое отчаяние при мысли о будущем. Влачить свое существование при таких условиях казалось выше его сил; действовать законным порядком он не хотел; это внушало ему отвращение, а мысль о скандале заставляла его трепетать. Не имея возможности сделать тут что-нибудь, граф весь день оставался у себя в комнатах. Вечером он был приглашен с братом и Сильвией на чай к баронессе. Сначала он хотел отказаться, но страсть к Лилии и ревность к брату заставили его поехать, несмотря на бледность и расстроенный вид, обратившие внимание его близких и Элеоноры; но эту перемену в лице он приписал мигрени. Один лишь человек угадывал дейст вительную причину его недуга: то была Лилия. При виде страдальческого выражения в складках его губ, она пожалела, что не прочла его письма, и жалость, самое предательское из всех чувств, закралась в ее сердце. Как знать, о чем он просил ее?
Но что сделано, того не вернуть. И чтобы рассеять осаждавшие ее мысли, она вступила в ученый разговор с Арно и ей удалось, наконец, заинтересоваться этой беседой. Зная ее любовь к древностям, граф Арнобургский принес коллекцию картин и рисунков, изображающих замечательные предметы, и разные наброски, сделанные на месте им самим; наконец, он подарил ей, как воспоминание их мысленного путешествия к берегам Нила, прекрасного скарабея, подвешенного на цепочке и снятого им самим с одной мумии, найденной в подземелье, которое вскрывали при нем.
Арно, не подозревая, что дружеское сочувствие, которое он выказывал красивой и умной девушке, возбуждало ревность в Сильвии, равно как и в Танкреде, предавался без всякой задней мысли удовольствию беседы. К тому же на него всегда производила неприятное впечатление холодная надменность, какую его брат выказывал Лилии. И ничего не понимая в их обоюдной враждебности, он старался загладить своей приветливостью то, что считал неуместным по отношению к особе, вполне достойной уважения, несмотря на скромность ее положения.
Задыхаясь от ревности и затаенной злобы, Танкред следил за выражением их обоюдной приязни; улыбки и блестящие взгляды, обращенные на его брата, возмущали его. Бог знает, чем это может кончиться. Арно со своими либеральными идеями, конечно, не остановится перед щепетильностью дворянства и женится на буржуазке, как сам он желал это сделать. Но он был связан и теперь был вынужден слушать скучную болтовню своей кузины. Этот вечер казался ему бесконечным, и он вернулся к себе в неописуемом состоянии духа. Пылкий и страстный, как его мать, он готов был разбить себе голову о препятствия, возникающие на его пути. С час он ходил по комнате и мысленно искал выхода из своего положения; потом вдруг сел к бюро и дрожащей от раздражения рукой написал следующие строки: «Вы возвратили мне мое письмо, не прочитав его; это ответ слишком жесткий и достаточно ясный. Вы меня не желаете, так как старательно прячетесь от меня. Предоставляя себе свободу, Вы не хотите отпустить каторжника, прикованного к Вам. Несмотря на это, я пишу вторично и взываю к Вашему великодушию. Если в Вас есть чувство гуманности, покончим эту пытку, терзающую мою жизнь; терпение мое истощилось. Эта вечная ложь, которую я влачу за собой, убивает меня. Можете ли Вы быть так мстительны, чтобы держать человека пленником и отравлять каждый час его жизни? Если Вы будете упорствовать в Вашем молчании и будете продолжать скрываться, Вы принудите меня к самоубийству. Может ли подобный исход удовлетворить Вас? Еще раз умоляю Вас возвратить мне свободу и разойдемся полюбовно. Позвольте только обеспечить Ваше положение. Хотя наш брак был заключен при исключительных условиях, я имею неоспоримое право устроить Вам привольную, спокойную и счастливую будущность. Т. Р.».
На конверте он написал: «Весьма нужное», и два раза подчеркнул эти слова, затем вложил его в другой конверт на имя Роберта, как сказал ему Неберт.
Когда Лилия получила это второе письмо, то, помня, как она жалела, что отослала первое, не вскрыв его, распечатала конверт. Но когда она прочла отчаянное послание Танкреда, в душе ее поднялась настоящая буря. Оскорбленная в своих чувствах и в своей гордости и уступая первому впечатлению, она схватила перо и тотчас написала ответ. Но когда, отослав письмо, она пришла к себе в комнату, слезы хлынули из ее глаз, и, заглушая свои рыдания, она спрятала голову в подушки дивана. Мучительная скорбь, терзающая ее душу, заставила ее понять, что она любит Танкреда; и мысль, что даже та номинальная связь, какая их соединяла, будет порвана, причиняла ей это страдание. Но эта любовь, едва осознанная, была отравлена чувством озлобления, похожим на ненависть. Этот недостойный человек, покинувший ее и отталкивающий ее окончательно, похитил ее сердце, обрекая ее на все муки отвергнутой и несчастной любви. В смятении своих чувств она забыла, что граф в действительности ничего не сделал, чтобы овладеть ее сердцем, и был всегда враждебен и холоден.
Однажды утром Танкред, мучимый нетерпением, перебирал полученные письма и журналы. Вдруг он увидел пакет, надписанный крупным неверным почерком старика Роберта. С лихорадочным волнением он сорвал первый конверт и, увидев на втором свой адрес, подписанный незнакомой рукой, вздохнул свободно. Но радость его сменялась бешенством и удивлением по мере того, как он читал следующие строки: «Избавь меня Бог, граф, посягать моей жестокостью на Вашу драгоценную жизнь. Вы умоляете меня возвратить Вам свободу; но ужели связь, соединяющая нас и скрываемая Вами от всех, действительно стесняет Вас в Ваших вкусах и удовольствиях? Я не думала, что обязанности, взятые Вами на себя по отношению к той, которой Вы клялись перед алтарем в верности и покровительстве, могли бы так сильно тяготить Вас, даже когда Вы их и не исполняете. Но я спешу, граф, положить конец Вашим томлениям и соглашаюсь на развод. Приступайте к делу; с моей стороны не будет никаких препятствий, и я подчиняюсь всем формальностям. Что касается Вашего великодушного намерения обеспечить мою будущность, – освобождаю Вас от этого. Если я не умерла с голоду до той минуты, как Вами овладело неодолимое желание свободы, то я и впредь смогу жить своим трудом, так как привыкла не рассчитывать ни на кого, как только на самое себя, и не имела в виду благоприятный, неожиданный случай, заставивший Вас выступить, чтобы еще раз торговать собою; разорившись, Вы продали себя моему отцу; сделавшись богатым, Вы хотите откупиться. Извольте! Только не думайте, что за подлость, совершенную Вашей матерью против моего несчастного отца, Вы, соучастник этого преступления, расплатились комедией в церкви и дарованием мне Вашего имени, достойного Вашей особы и которое никогда не было равным незапятнанному имени моего отца; ему стоила жизни деликатность, заставившая уважать честь тех, кто отнял ее у него. Уже тогда я бы охотно отказалась от Вашей особы, если бы могла противиться воле моего отца. Но теперь, когда я свободна, делаю это от всего сердца, потому что насколько Вы красивы наружностью, господин Рекенштейн, настолько Вы некрасивы душой, гораздо некрасивее той совы, которую Вы так боялись показать как свою жену. И теперь в этом первом и последнем письме, которое я Вам пишу, я объясняю причины моего исчезновения. Когда на другой день после свадьбы Вы пришли в кабинет отца и диктовали Вашему поверенному письмо, обрекавшее меня быть удаленной в Биркенвальде, я была случайно скрыта в амбразуре окна; моя робость помешала мне выйти, что вынудило меня услышать Ваши злые и неделикатные слова на мой счет. “Идиотка, женщина некрасивая до отвращения”, никогда не хотела быть Вам в тягость, быть терпимой в Вашем доме. Лилия де Веренфельс».
С глухим восклицанием Танкред опрокинулся в кресле, письмо выскользнуло из его рук и упало на ковер. Все фибры дрожали в нем; он задыхался. Под гнетом жестких оскорбительных слов, которые он прочел, гордость его сильно страдала, а между тем совесть его кричала ему, что упреки были заслужены; что он поступил подло относительно этой женщины; не только не искупил преступления матери, но еще увеличил его. Конечно, требуя этого справедливого удовлетворения и поручая ему свою дочь, Готфрид не предполагал, что он покинет ее, отречется от нее, как он это сделал.
Уже ранее расстроенный беспокойством, молодой человек вдруг почувствовал себя очень дурно. Вся кровь, казалось, прилила ему к мозгу, красные пятна заходили перед его глазами, в ушах зашумело, затем все потемнело вокруг него, и он лишился чувств.
Несколько минут спустя Фолькмар вошел в кабинет. Он пришел по просьбе Сильвии поглядеть на больную камеристку и воспользовался случаем зайти на минуту к своему другу, странное, нервное состояние которого внушало ему беспокойство. Он вошел по обыкновению без доклада. Увидев, что граф лежит, откинувшись в кресле с закрытыми глазами, подумал, что он спит, и окликнул его, смеясь:
– Танкред, ты начинаешь спать среди бела дня. Ах ты лентяй!
Он бросил шляпу на стул и подошел к бюро. Тут только он с ужасом заметил, что граф был в обмороке, и раскрытое письмо, упавшее на ковер, привлекло его внимание. «Боже мой, какое известие могло так поразить его?» – думал Фолькмар, поднимая листок. Он посмотрел на подпись, и затем взгляд его упал на слова: «я согласна на развод», молодой человек вздрогнул и, не помышляя даже о своей нескромности, с жадностью прочел письмо, которое открыло ему печальную семейную драму. «Бедный Танкред, так вот тайна, отравляющая твою жизнь», – прошептал Евгений. Он запер на ключ дверь спальни и залы, затем спрятал в стол письмо Лилии и, вынув из кармана флакон с солями, старался привести графа в чувство. После долгих хлопот доктора, бледное лицо Танкреда слегка оживилось, и он открыл глаза.
– Пойди ляг, тебе крайне нужен отдых, – сказал Фолькмар.
С помутившимся взглядом и лихорадочной дрожью Танкред, поддерживаемый доктором, дотащился до дивана и без сопротивления дал себя уложить и прикрыть покрывалом; но вдруг он открыл глаза и прошептал тревожно:
– Где письмо? Чтобы слуги не нашли его.
– Успокойся, я спрятал его в стол, – отвечал Фолькмар, с дружеским участием сжимая руку графа.
Танкред сильно покраснел.
– Евгений, ты прочел и знаешь все?
– Все – нет, но достаточно, чтобы жалеть тебя и понимать многие странности твоей жизни. Но не тревожься, тайну твою узнал твой лучший друг, который желает помочь тебе нести ее тяжесть.
Со свойственной ему пылкостью Танкред кинулся в объятия своего друга. Сердце его было переполнено, и, прерывая свой рассказ потоком слез и судорожными рыданиями, он открыл Фолькмару всю истину о своем прошлом.
Доктор слушал его глубоко взволнованный, но не останавливал его, так как считал благотворной эту сильную реакцию; лишь с нежностью старшего брата гладил рукой шелковистые локоны Танкреда; снова уложил его на диван и дал ему успокоительных капель.
Увидев, что он несколько успокоился, Фолькмар сказал:
– Я не могу одобрить твоего поведения, Танкред, но раз зло сделано, хорошо, что твоя жена дает свое согласие на развод.
– Да, но в каких выражениях! Как собаке она бросает мне мою свободу, так резко высказывая свое презрение. Теперь я не хочу ее великодушия! – воскликнул граф вне себя.
– Это было бы новым безумием с твоей стороны. Ваши отношения так отравлены, что всякий компромисс невозможен. Так не делай же глупостей, прими предлагаемую свободу. Для тебя, равно как и для твоей жены, самое лучшее забыть этот печальный эпизод; быть может, во время процесса ты найдешь возможность уговорить ее и принять обеспечение, и если тебе это удастся, все будет хорошо.
Танкред провел день в страшном состоянии духа. Что-то необъяснимое боролось в нем. Презрение Лилии жгло его как раскаленное железо, внушая ему решение, против которого отчаянно возмущалась его страсть к так называемой Норе Берг. Он не сомкнул глаз всю ночь и, как приговоренный к смерти, ходил по комнате, обуреваемый страхом, что не устоит в борьбе, терзающей его. В полном изнеможении он опустился на стул возле бюро и перечитал письмо Лилии.
– Надо решиться на что-нибудь, – проговорил он. – Один мыслитель, знавший хорошо человеческое сердце, сказал: «Победа дает спокойствие».
Граф с минуту сидел облокотясь, затем с пылающим взглядом взял лист бумаги и перо. Гордость одержала победу. «Всякое великодушие, – писал он, – теряет свою цену, если сопровождается насмешкой и осуждением. Ваше согласие возвратить мне свободу проникнуто таким бесчеловечным презрением, что я отказываюсь его принять. Ваши упреки, впрочем, заслужены. Я дурно поступил с Вами, а мои легкомысленные слова были жестоки и непростительны. Тем не менее я не считаю себя недостойным имени, которое ношу, и как все Рекенштейны исполню свои обязательства, сожалея, что давно не сделал этого. Но в одном ошибаетесь, я не продал себя Вашему отцу, и Вы не можете дарить мне свободу, потому что я не хочу разводиться и приеду в Монако за графиней Рекенштейн, чтобы привезти ее к себе домой. Надеюсь, что Вы поступите согласно моему желанию: как бы ни было сильно ваше презрение ко мне, Вы обязаны подчиниться воле Вашего мужа. Жду ответа с указанием места и времени нашей встречи. Т. Р.».
В течение трех дней молодой человек не выходил из своих комнат, внушая Арно и Сильвии серьезное беспокойство насчет своего здоровья. И сам Танкред чувствовал себя так разбитым нравственно, что принял совет брата и попросил шестимесячный отпуск, в чем полковой командир не отказал ему.
Когда Танкред пришел в первый раз после этого к баронессе, она нашла его до того изменившимся, что вскрикнула от испуга, а сердце Лилии сильно забилось. Так он не был неуязвим, и, должно быть, она ему нанесла сильный удар, если он так преобразился. Несколько дней спустя, когда, запершись в своей комнате, она читала ответ мужа, новая буря забушевала в ее груди. Судьба давала ей возможность избежать разлуки, которая, не взирая ни на что, терзала ее сердце, но Лилия не хотела слушать предательский голос и, несмотря на горькие слезы, орошавшие ее лицо, прошептала: «Я не хочу твоей жертвы. Если даже на дне грязи, накопившейся в твоей душе, и сохранились какие-нибудь ростки добра, мне не дано увидеть их вырастающими. Будь свободен и женись на пустой кокетке, за которой ты ухаживаешь с таким постоянством. Она будет тебе лучшей парой». На следующий день Лилия написала в Монако бывшему адвокату своего отца, прося его послать от ее имени в католическую консисторию Берлина прошение о разводе ее с графом Танкредом Рекенштейном. Это дело должно поднять много шуму и послужить достаточным наказанием ее изменнику-супругу.
Не трудно понять, в какой мучительной тревоге Танкред ждал ответа, который должен был окончательно решить его судьбу. Если дочь Веренфельса унаследовала характер отца, то с ней нельзя будет сговориться, но, вероятно, она не откажет ему в личном свидании, чтобы определить условия развода. Каждое утро молодой человек имел намерение сказать Арно о своем предприятии, но не мог решиться на это и, наконец, отложил объяснение до своего отъезда в Монако. Но он тем усерднее стал посещать Элеонору, которая нежила его, относилась к нему все более и более фамильярно и с часу на час ждала, что он сделает ей предложение, воображая, что его отпуск будет употреблен для послесвадебного путешествия.
Прелат спросил однажды Элеонору, когда она объявит о своей помолвке с графом Рекенштейном.
– Как только будут устранены некоторые препятствия, которые не позволяют ему открыто заявить об этом, – отвечала она, краснея.
Прелат был очень удивлен этими словами. Можно себе представить изумление прелата, когда в консисторию поступило прошение о разводе графини Лилии Рекенштейн, рожденной баронессы де Веренфельс, с графом Танкредом; при сем заявлялось, что через десять дней, т. е. к двадцатому августа, графиня явится сама для ведения процесса.
Эта бумага, перейдя из консистории в руки прелата, поразила его как громом, но он увидел в ней объяснение слов баронессы. «Так вот препятствие! Увлечение молодости, брачный союз в Монако, – говорил он себе. – Но как граф хорошо скрывал свою тайну! Должно быть, они скоро разошлись с женой. Однако она баронесса. Ну, теперь ничто не будет препятствовать счастью молодых людей. Нужно скорей сообщить им эту добрую весть».
Покончив свои дела, прелат отправился в Рекенштейнский замок и, не найдя там графа, поехал к баронессе, уверенный, что увидит там и Танкреда. Он не ошибся. Бледный и озабоченный, как был постоянно в последнее время, молодой человек перелистывал какое-то иллюстрированное издание, меж тем как его кузина вышивала, не переставая болтать.
Обменявшись поклонами, священник сел и сказал весело:
– Расправьте ваши морщины, граф, я принес известие, которое положит конец вашим тревогам и обрадует не менее того баронессу. Вот прочтите.
Он подал графу прошение о разводе.
Смущенный и ничего не понимающий, молодой человек взял бумагу, машинально развернул ее, меж тем как баронесса спрашивала с любопытством:
– Что это за бумага, ваше преосвященство?
– Это документ, уничтожающий препятствие, которое до сих пор мешало вашему счастью, – отвечал он с лукавой улыбкой. – Госпожа Рекенштейн сама просит развода с графом Танкредом.
Элеонора встала бледная как полотно.
– Танкред женат? И его жена хочет с ним развестись? – прошептала она дрожащими губами.
Один взгляд, брошенный на графа, который, побледнев и широко раскрыв глаза, смотрел на врученную ему бумагу, убедил ее в истине этих слов. Она сжала руками свою голову и, глухо вскрикнув: «Ах, он меня обманул», упала без чувств на диван.
Пораженный и совершенно сбитый с толку, прелат глядел то на графа, то на Элеонору. Он не мог представить, что принесенное им известие, вместо того чтобы обрадовать, произведет на них впечатление упавшей динамитной бомбы. Она не знала, что он женат, а он, казалось, не ожидал развода. Но когда баронесса упала, он вскочил с кресла и вскрикнул:
– Что все это значит? Женаты вы, или нет, граф, или эта бумага не что иное, как мистификация?
Но так как Танкред не трогался с места и не собирался помочь кузине, прелат нажал пуговку электрического звонка и крикнул: «Воды! Воды!»
В это время Лилия шла в мастерскую, намереваясь рисовать, но, услышав этот крик и шум в кабинете, бросила кисти и побежала поглядеть, что случилось. Увидев прелата, который старался привести в чувство Элеонору, и заметив, что граф стоит бледный как смерть с бумагой в руке, она остановилась удивленная. Затем вынула из кармана флакон с солями, отослала лакея, взяв у него принесенный стакан с водой, и занялась баронессой; она омыла ей лицо свежей водой, и минуту спустя молодая женщина открыла глаза. Почти тотчас она порывисто поднялась и, увидев графа, крикнула резким голосом, прерывающимся от бешенства:
– Как! Ты еще тут, негодный человек! Прочь с моих глаз, обманщик, лишивший меня покоя! Скрывая от всех, что ты женат, и злоупотребляя моим доверием, ты завлекал и компрометировал меня.
Голос ее порвался. Лилия, не ожидавшая ничего подобного, сильно вздрогнула и тоnчас отступила, так как Танкред кинулся к кузине с пылающим взглядом и, судорожно схватив ее за плечи, проговорил, стиснув зубы:
– Замолчи и по крайней мере в присутствии своих слуг не начинай объяснения.
При словах «своих слуг», которые могли адресоваться только к ней, одной бывшей тут, яркий румянец залил щеки молодой девушки, и, смерив графа презрительным и насмешливым взглядом, она сказала тихим голосом:
– В моей скромности можете быть уверены, граф.
Танкред ничего не ответил, повернулся спиной и кинулся прочь из будуара. Прелат поспешил за ним, крича ему вслед:
– Отдайте мне бумагу! Ради бога, отдайте бумагу!
Запыхавшись, прелат догнал молодого человека в передней и схватил его за руку.
– Послушайте, граф, ведь надо же возвратить мне прошение о разводе… Ну вот, хорошо. А теперь еще одно. Ваша жена приедет сюда на будущей неделе; официально я должен пробовать примирить вас и обязан вызвать вас для свидания с ней, прежде…
– Хорошо, хорошо, ваше высокопреосвященство, я буду к вашим услугам, когда и как вам будет угодно меня вызвать, только в эту минуту не заставляйте меня говорить об этом деле, я не имею на то сил, – отвечал Танкред, вырываясь и спускаясь с лестницы как ураган.
Когда прелат вернулся в будуар, чтоб переговорить с баронессой, то нашел ее в таком нервном припадке, что Нора и камеристка едва могли ее сдерживать. Взяв молча свою шляпу и покачивая головой, он ушел.
В ту минуту, как он выходил на улицу, у подъезда остановилась коляска; в ней сидели Арно и Сильвия, приехавшие за баронессой и Лилией, чтобы ехать вместе на цветочную выставку.
– Ах, я очень рад, что встретил вас, – сказал прелат, кланяясь молодым людям и, отводя их в сторону, присовокупил вполголоса: – У баронессы истерический припадок; не желая этого, я произвел настоящую революцию, объявив, что жена графа Танкреда просит развода с ним. Я думал, что ей известно, что он женат, и…
Он остановился, потому что Сильвия глухо вскрикнула, меж тем как Арно отступил бледный, повторяя:
– Танкред женат? И его жена хочет развестись с ним? Но это невозможно!
Прелат протянул обе руки и воскликнул с комическим отчаянием:
– Опять неожиданность. Не могу прийти в себя от удивления. Оказывается, что я извещаю всю семью о событии, которое граф так хорошо скрывал от всех и кончил тем, что сам забыл о нем, так он был ошеломлен, узнав, что его жена хочет развестись с ним. На будущей неделе она приедет сюда, чтобы ускорить процесс.
Не ожидая ответа, он сел в свой экипаж, ворча сквозь зубы:
– Нет, ничего подобного никогда не бывало. Ах, негодяй, как, должно быть, он мучил эту бедную женщину, чтобы довести ее до крайности. Мне очень интересно увидеть ее.
Бледные и оцепенелые, Арно и Сильвия с минуту молчали.
– Войдем. Я бы хотела видеть бедную Элеонору, удар слишком тяжел для нее, – проговорила молодая девушка, первая придя в себя.
– Ты знала, что он женат и на ком? – спросил Арно.
– Да, я одна знала это и видела, как он страдал. Но все же грешно, что он бросил эту женщину; она – дочь несчастного Веренфельса, которого моя мать погубила.
Волнение помешало ей продолжать.
– Какая трагическая ситуация! Но что было причиной их несогласия? – спросил граф.
– Ее некрасивая внешность. Потом она скрылась; и я не знаю, откуда она опять явилась, чтобы просить развода, что, впрочем, вполне естественно.
Уже в зале были слышны истерические рыдания, крики и смех Элеоноры, доходившие из спальни, и молодые люди не рискнули идти дальше.
Через некоторое время шум стих, и вскоре вышли Лилия с лихорадочным румянцем на щеках и, видимо, утомленная.
– Удивительно, что тут происходит, – сказала она, пожимая плечами. – Известие, что господин Рекенштейн женат, привело баронессу в самое печальное состояние… В настоящую минуту у нее полный упадок сил, но я уверена, что это не будет продолжительно.
Она еще говорила, когда прибежала камеристка сказать Лилии, что баронесса зовет ее.
– Разрешите мне пойти вместо вас, может быть, я ее успокою. А вы пока отдохните, – предложила мадемуазель Морейра и ушла вслед за горничной в спальню кузины.
Но она вернулась очень скоро.
– Ничего нельзя сделать в эту минуту. Элеонора неспособна сейчас выслушать ни одного разумного слова. Надо послать за доктором, Нора.
– Я послала за Фолькмаром, но боюсь, что его не найдут дома в такую пору.
– Мадемуазель Берг, придите скорей, барыне дурно! – кричала вбежавшая камеристка.
– Поедем, – сказал граф. – По дороге мы завернем к доктору. До свидания, мадемуазель Нора, – обратился он к молодой девушке, пожимая ей руку.
Арно спешил увидеть Танкреда и объясниться с ним.
Через час тяжелого ожидания приехал Фолькмар; по счастливой случайности, Арно встретил его на улице. Доктор энергично подал помощь баронессе, которая билась, как безумная, и довела до изнеможения всех окружающих. Холодные компрессы и наркотические капли успокоили ее мало-помалу, и она, наконец, заснула. Лилия и доктор пошли в кабинет, и дав молодой девушке предписания, Фолькмар спросил:
– Что скажете об этой неожиданной новости?
– Я не нахожу это непредвиденным. Со стороны графа Танкреда всегда можно было ожидать какой-нибудь безумной выходки, – отвечала Лилия, улыбаясь.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.