Читать книгу "Идеальный парень напрокат"

– Скажем, ты уронила мне на голову торт. Это почти правда.

– А если она не поверит?

– Тогда расскажу, как ты угрожала мне вилкой. Или как краснеешь, когда злишься.

Хлопок двери эхом отдается в тишине. Я смотрю, как она скрывается в подъезде, и чувствую, как учащается пульс.

Завтра она придёт. И мы начнём этот дурацкий спектакль. Но где-то между фальшивыми улыбками и враньём её маме я найду тот самый рецепт, который заставит её перестать бояться.

А ещё… Я научу её целоваться. Чтобы хотя бы в этом мы были настоящими. Чтобы она знала – за всеми моими шутками и подколами скрывается что-то настоящее. Что-то, что я давно пытаюсь ей сказать.

И пусть она пока этого не знает, но я уже всё решил.

Глава 3

Лиза Кузнецова

Если бы мне сказали, что бессонница – это такой же верный спутник любви, как и сердцебиение, я бы назвала это поэтической выдумкой. Но сейчас, стоя в четыре утра у плиты с подгоревшим тостом в руках, я готова была подписаться под каждым словом. Мысли всю ночь скакали, как перегретые электроны: то вспоминалась его ухмылка, то представлялась мама, устраивающая допрос с пристрастием, тыча вилкой в его «кофейную» физиономию.

А ещё этот навязчивый запах корицы, который, казалось, въелся в кожу, как напоминание: «Ты почти согласилась. Вот и будешь сама виновата».

Хотя нет, я ещё не соглашалась. Я не дала ему никакого конкретного ответа, не сказала ничего, что можно было бы расценить как правду. Это чистое безумие, которое не должно выходить за рамки адекватности. Хотя… где адекватность и где Савелий?

К пяти утра я сдалась. Натянула джинсы и футболку с надписью «Не мешай – убью», собрала волосы в небрежный пучок и потащилась в кафе. Улицы спали, притихшие под сизым предрассветным туманом. Только бродячий кот, вечно дежуривший у нашего подъезда, проводил меня укоризненным взглядом: «И куда ты, дурёха?»

Я сама не знала, зачем так рано вышла. Но сна не было, желания находиться дома тоже. Единственное место, где я чувствовала себя спокойно, было моё кафе.

Кафе встретило меня скрипом вывески и запахом вчерашнего миндаля, который витал в воздухе, словно призрак прошлого. Я щёлкнула выключателем, и свет люминесцентных ламп дрогнул, осветив столы, стулья и… ту самую дверь. Ту, что вела в папину подсобку.

Закрашенную. Забытую.

Как и всё, что я пыталась спрятать от посторонних глаз.

– Ладно, – пробормотала я, хватая тряпку. – Сегодня мы отдраим каждую щель. И никаких мыслей о нём.

Но Вселенная, видимо, решила, что я недостаточно страдаю. Через полчаса, когда я уже вовсю сражалась с присохшей к полу жвачкой, за окном послышался знакомый скрип двери и мужской голос.

Савелий.

Он возился у своей кофейни, вытаскивая столики на летнюю веранду. В свитере с закатанными рукавами, без куртки, будто утренний холод ему нипочём. Его движения были четкими, быстрыми – словно ничего не должно было выбиваться из его графика: вот он стукнул кулаком по замку (он вечно заедал, кажется), вновь задел ногой старый ящик с посудой (она, видимо, не слушалась, или это было к счастью), потом вдруг остановился, поднял голову и… посмотрел прямо на меня.

Я шмыгнула за ставню, сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон с тортом в руках.

Идиотка.

Он не видел.

Не мог видеть.

Но ощущение его взгляда, пронзившего толстую стенку, не покидало меня.

– Чёрт возьми, Лиза, – прошептала я сама себе, пытаясь унять дрожь в руках. – Возьми себя в руки. Это просто Савелий.

Но как бы я ни старалась убедить себя в этом, что-то внутри меня трепетало.

Этот мужчина, с его ухмылкой и проницательным взглядом, заставлял меня чувствовать себя… живой?

Наверное это недосып. Просто… недосып. И все.

– Лиза! – его голос пробил стекло, и я чуть не уронила тряпку на пол. – Доброе утро!

Высунулась из-за косяка, скривившись, словно лимон съела:

– Тебе чего?

Савелий молча указал на дверь, мол, открой. Но я мотнула головой, как упрямый ребёнок.

– Репетиция у нас, разве нет? – спросила я, нахмурившись.

– Никакой репетиции! – отрезала я, демонстративно отвернулась и продолжила драить пол.

Ишь какой наглый… Репетицию ему подавай! Нет уж. Я не пойду с ним на свадьбу к своей сестре. Пусть сам разбирается со своими планами.

Савелий помахал рукой и скрылся внутри, оставив меня с противным чувством, будто я проглотила ложку перца. Я потянулась за шваброй, решив, что лучший способ забыть о его существовании – вымыть полы до блеска. Но через десять минут снова застыла у окна.

Он вынес табличку: «Сегодня только острые напитки! Остерегайтесь – обжигает душу!». Примостил её рядом с горшком вялого кактуса и… подмигнул мне.

Через улицу.

– Вот же придурок, – фыркнула я громко, зная, что он не услышит. Но щёки предательски запылали.

Я стояла у окна, наблюдая за его действиями. Савелий был как ураган, врывающийся в мою спокойную жизнь. Его уверенность и настойчивость вызывали у меня одновременно раздражение и… что-то ещё. Что-то, что я не могла понять. И так уже целый год, ровно до вчерашнего дня, когда мы впервые сблизились.

Не в прямом смысле слова, конечно. Но кажется, между нами что-то проскользнуло.

Он был как мальчишка, который пытается завоевать внимание понравившейся девочки. И это было… очаровательно.

Его синие глаза блестели, как те самые гирлянды, которые он развешивал. И хотя я упорно пыталась делать вид, что мне всё равно, что его присутствие меня не трогает, в глубине души я понимала – это не так.

Каждое его появление, каждый жест, каждая попытка привлечь моё внимание – всё это было как глоток свежего воздуха в моей размеренной жизни. Савелий был как буря, которая врывается в тихий океан моего бытия, поднимая волны эмоций и чувств.

И хотя я упорно пыталась сосредоточиться на работе, на уборке, на чём угодно, он всегда находил способ напомнить о себе.

К восьми утра кафе сияло, а я чувствовала себя выжатой как лимон. Но Савелий, чёрт бы его побрал, всё ещё крутился у своей кофейни, будто заряженный на батарейках. Каждое его движение было наполнено энергией и уверенностью, и это вызывало у меня одновременно раздражение и… что-то ещё. Что-то, что я не могла понять.

Он развешивал гирлянды – синие, как его дурацкие глаза, которые блестели даже на расстоянии. Я не могла отвести взгляд, хотя и пыталась убедить себя, что это всего лишь сосед и конкурент. Но его настойчивость и внимание ко мне делали своё дело.

Не знаю, сколько я пялилась в окно, но он вновь меня заметил. Размашистым шагом Савелий добрался до моей витрины в считанные секунды, пока я пыталась делать вид, что протираю ближайший стол. Вновь постучал по стеклу, привлекая моё внимание.

Я не среагировала. Но Савелий был настойчив. Постучал ещё раз и крикнул:

– Эй, Булчанская! – крикнул он, пытаясь поймать мой взгляд. – Приходи на открытие! Первый кофе – за мой счёт.

Я подняла голову и, сложив руки рупором, крикнула в ответ:

– Спасибо, конечно, но я предпочитаю не травиться!

Он схватился за сердце, изображая смертельную рану, а я не удержалась – рассмеялась. Громко, истерично, до слёз. Потому что это был абсурд.

Я, Лиза Кузнецова, стою в своём кафе, переругиваюсь с конкурентом, и… мне весело.

Каждое его появление, каждая попытка привлечь моё внимание делали его чем-то большим, чем просто соседом.

Савелий был как буря, врывающаяся в мою спокойную жизнь, поднимая волны эмоций и чувств. И хотя я упорно пыталась делать вид, что мне всё равно, что его присутствие меня не трогает, в глубине души я понимала – это не так.

Его настойчивость, его уверенность, его юмор – всё это делало его непобедимым в моих глазах. И хотя я всё ещё боялась открыться ему, боялась показать свои настоящие чувства, я знала – это неизбежно.

Звон колокольчика прозвучал как выстрел, заставив меня вздрогнуть. Я резко подняла голову от стойки, где перебирала салфетки, и увидела знакомую сутулую фигуру в дверях. Дядя Миша. Его трость с гулким стуком ударила о порог, а морщинистое лицо, напоминающее высохшую грушу, озарилось едва заметной улыбкой. Как швейцарские часы, в одно и тоже время.

– Доброе утро, – пробасил он, снимая кепку с выцветшей надписью «Тула-1982». Голос – будто наждачная бумага по дереву.

Я машинально потянулась к подносу, чувствуя, как уголки гуп дрожат от недавней улыбки. Чёрт, я всё ещё улыбаюсь? Мысль пронеслась молнией. Рука сама потянулась к щеке, будто пытаясь стереть следы эмоций.

– Д-доброе… – начала я, но он уже прищурился, впиваясь в меня взглядом, словно старый сыщик, выслеживающий улики.

– Ты… это… – он медленно поднял седую бровь, будто поднимал гирю, – смеёшься? Или мне, старику, почудилось?

Сердце ёкнуло. Проваливайся, Савелий, со своими дурацкими гирляндами! Мысленно пнула себя за то, что позволила его выходкам засесть в голове.

– Вам показалось, – буркнула я, швыряя на поднос вилку так, что она звякнула. – Это… э-э-э… лицевой нерв! Сводит, понимаете? Вчера продуло.

Ложь выскочила сама собой. Дядя Миша фыркнул, усаживаясь за свой столик у окна, через которое он любил наблюдать за голубями.

– Лицевой нерв, – повторил он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. – Ага. Значит, ты теперь ещё и доктор?

– Ну да! – я с размаху поставила перед ним чашку, и кофе расплескался по блюдцу. – Ветрянка у меня, между прочим! Зуд, температура… – жестом показала на лицо, но рука дрогнула.

Он молча достал из кармана потрёпанную газету, развернул её с театральным шуршанием и уткнулся в заголовки. Но я чувствовала – его глаза, острые как иголки, всё ещё ползают по моей спине. Нож в моей руке с такой силой вонзился в яблочный пирог, что крошки разлетелись по стойке.

Черт, Лиза! Соберись!

– Вам как всегда? – бросила я через плечо, стараясь звучать буднично.

– М-м? – он приподнял голову, делая вид, что только сейчас заметил тарелку перед собой. – А, да. Традиции менять – грех.

Поставила перед ним блюдце с пирогом и скрылась вновь за стойкой. Наблюдала краем глаза, как он аккуратно отламывает кусочек пирога вилкой. Его пальцы, узловатые от артрита, дрожали, но движения оставались чёткими.

Тишину прервал скрип его стула.

– А что там, – он вдруг ткнул газетой в сторону окна, – вон у того кафе? Пожар? Или президент зашёл?

Я замерла с ножом в руке. За стеклом, через дорогу, Савелий в своей дурацкой ковбойской шляпе размахивал руками, объясняя что-то бармену. Солнце играло в синих гирляндах, и от этого его кафе выглядело как декорация к плохому ромкому.

– К-кафе? – выдавила я. – Да нет, просто… ремонт, наверное.

– Ремонт, – протянул он, откусывая пирог. Крошка застряла в морщине у рта. – Третий месяц «ремонт», а ты как сойка на табакерке вертишься у окна.

Жар разлился по шее. Я схватила тряпку и начала яростно тереть уже сияющую стойку.

– Может, там привидение? – продолжал он, причмокивая от кофе. – Или… – пауза повисла как туго натянутая струна, – симпатичный призрак?

Тряпка упала на пол, и я сразу же спохватилась ее поднять.

– Дядя Миша! – я обернулась, чувствуя, как уши горят. – Да что вы…

Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня так, будто только что выиграл в шахматы. Глаза – два узких щелка в паутине морщин – блестели хитринкой.

– Ой, Лизка, – вздохнул он театрально, – я ж не слепой. Вижу, как ты краснеешь, когда он машет тебе из-за улицы. Словно вам по шестнадцать лет.

– Я не краснею! – выпалила я, хватая салфетницу и начиная лихорадочно поправлять в ней стопки. – Это… аллергия! На… на ваши духи!

Он фыркнул, поднимая руки вверх – ладонями наружу, будто сдаваясь:

– Ладно, ладно. Не буду твои секреты выспрашивать. – Палец с коричневым пятном от кофе ткнул и указал на меня. – Но запомни: старики видят то, что молодые пытаются спрятать.

Когда он ушёл, звякнув колокольчиком, я прислонилась к холодной стене. За окном Савелий, словно чувствуя мой взгляд, обернулся и снял шляпу с преувеличенным поклоном. Сердце глупо ёкнуло.

«Чёрт побери, – подумала я, глядя на крошки от пирога, размазанные по стойке. – Даже дядя Миша раскусил».

Где-то за спиной зашипела кофемашина, напоминая, что жизнь продолжается.

Но в этот момент хотелось просто сесть на пол и засмеяться.

Или заплакать.

Или обежать три раза вокруг квартала, крича что есть сил.

Ближе к четырём часам я уже успокоилась и даже не смотрела в сторону кафе Савелия. Занималась своими делами, но замечала, как руки дрожат, как всё валится из рук. Его слова эхом отзывались в голове, заставляя сердце биться чаще. Как он узнал про рецепты? Как догадался о моих страхах?

Сдавшись, я глубоко вздохнула и зажмурила глаза. Неужели так видно по мне, что я прониклась Савелием? Что моё любопытство выпирает за грани разумного? Что каждое его слово, каждый взгляд заставляют меня краснеть, как школьницу?

– Медитируешь?

Его голос прозвучал где-то над ухом, отчего я вздрогнула и чуть ли не закричала. Резко обернулась и ударилась затылком о его нос. От боли и неожиданности я отпрыгнула в сторону, схватившись за сердце.

Савелий, потирая переносицу, скривился и зажмурил глаза. В этот момент я осознала, что случайно ударила его в нос.

– Ты ещё и драться умеешь? – фыркнул он, морщась от боли.

– Боже, прости меня, пожалуйста… – вырвалось у меня со свистом. Я бросилась к нему, заглядывая в глаза. – Сильно больно? Может, лёд приложить?

Он отмахнулся, но я уже схватила со стойки полотенце и намочила его.

– Да брось, – попытался отстраниться Савелий. – Мелочь.

– Не мелочи, – возразила я, прикладывая прохладное полотенце к его носу. – Ты мог получить сотрясение.

Наши взгляды встретились, и время словно остановилось. Его зелёные глаза были так близко, что я могла разглядеть в них золотистые искорки. Дыхание перехватило, а сердце забилось как сумасшедшее.

– Знаешь, – прошептал он, не отводя взгляда, – если ты всегда так встречаешь клиентов, то неудивительно, что у тебя нет очередь.

Я отдёрнула руку, чувствуя, как щёки заливает румянец.

– Ты неисправим, – буркнула, отворачиваясь.

– А ты очаровательна, когда злишься, – донеслось мне в спину.

Я оцепенела. Почему этот мужчина может одним только присутствием вводить меня в краску? Почему его речи настолько сладки, а когда он делает мне комплимент, то земля уходит из-под ног? Мои пальцы дрожат, когда я беру чашку, и я с трудом удерживаю её, чтобы не разбить.

– Чего ты хотел? – спрашиваю, не поворачиваясь к нему. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё трепещет.

– Пришёл навестить свою коллегу, – отвечает он, и в его голосе я слышу улыбку.

– И как, успешно? – бросаю через плечо, продолжая намывать кружки, хотя они уже идеально чистые.

Послышались шаги за спиной, но я не обернулась. Продолжила тереть чашку, чувствуя, как его присутствие заполняет всё пространство вокруг. Он стоит слишком близко, я чувствую тепло его тела даже через разделяющее нас расстояние.

– Пока не знаю, – отозвался мужчина, буравя меня своим взглядом. Я ощущаю его на своей коже, как физическое прикосновение.

Его дыхание становится тяжелее, и я знаю, что он наблюдает за каждым моим движением. За тем, как дрожат мои руки, как я нервно заправляю прядь волос за ухо. Как пытаюсь казаться спокойной, хотя внутри бушует настоящая буря.

– Если ты будешь так смотреть на меня дальше, то прожжёшь во мне дыру, – выпалила я, не отрывая взгляда от кружек. Пальцы дрожали, выдавая моё волнение, а сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

Мужчина усмехнулся, и его глаза, казалось, потемнели от этого движения. Даже не хочу думать, зачем я это сказала. Чтобы что? Чтобы подчеркнуть, что он с любопытством пялится на меня? То, что мне это чертовски нравится и я не хочу, чтобы он этого прекращал?

– Тебе не нравится это? – спросил он, не отводя взгляда. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, которая заставляла мурашки пробегать по моей коже.

Чёрт. Я чуть ли не сказала «очень», но одёрнула себя в момент, когда открыла рот и тут же его закрыла. В горле пересохло, а руки предательски задрожали ещё сильнее.

– Нет, не нравится, – соврала я нагло, продолжая с остервенением надраивать кружки. – Это отвлекает.

– От мытья и без того чистой посуды? – его бровь приподнялась в ироничной усмешке.

Я остановилась. На моих руках пузырилась пена, причудливо лопаясь. Прямо как мои нервы. Каждое его слово, каждый взгляд, каждое движение словно были пропитаны каким-то особым смыслом. Я чувствовала, как краснею, как становится труднее дышать.

Он сделал шаг ко мне, и я замерла, не в силах пошевелиться. Его тень накрыла меня, словно невесомое одеяло, а запах кофе и чего-то терпкого окутал с головой.

– Знаешь, – прошептал он, наклоняясь ближе, – я могу помочь тебе с этой… чистотой.

Его дыхание коснулось моей щеки, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног. В этот момент я поняла – он знает. Знает, что я лгу. Знает, что мне нравится его внимание. Знает, что я теряю голову от его близости.

– Не нужно, – ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я справлюсь сама.

– Уверена? – его губы растянулись в улыбке, от которой у меня перехватило дыхание.

– Абсолютно, – соврала я, отворачиваясь к раковине. Но в зеркале отразилось моё пылающее лицо и предательская улыбка, которую я никак не могла скрыть.

Он рассмеялся – этот его особенный смех с лёгкой хрипотцой. Смех, который я могла бы слушать часами. Смех, который делал его лицо мягче, а глаза – теплее.

– Хорошо, – произнёс, отступая. – Но удар затылком был очень хорошим.

Я выдохнула и принялась дальше тереть посуду.

Он ушёл, а я осталась стоять, чувствуя, как сердце отбивает бешеный ритм. В воздухе витал аромат кофе и чего-то неуловимо мужского.

Пена на руках продолжала пузыриться, а я всё ещё не могла прийти в себя. В этот момент я поняла – лгать себе бесполезно. Мне нравилось его внимание. Нравилось его присутствие. Нравилось то, как он заставлял моё сердце биться чаще.

И, возможно, это было не так уж плохо. Возможно, это было именно то, что мне сейчас нужно.

Глава 4

Савелий Ростов

Воздух в моей кофейне пропитан ароматом свежесмолотых зёрен, цитрусовым запахом очистителя и… моим собственным лёгким безумием. Я в третий раз за десять минут протираю стойку. Она блестит, как зеркало в парикмахерской тёти Гали. В отражении вижу себя – Савелия, владельца «Без Глютена», кофейного магната (в масштабах одной улицы) и по совместительству… режиссёра-постановщика грядущего спектакля под названием «Фальшивая любовь для тёщи».

Великолепно.

Просто восхитительно.

– Успокойся, Ростов, – бормочу я себе под нос, нервно поправляя и без того идеально закатанный рукав рубашки. – Ты же умеешь притворяться. Весь твой успех – это один большой, красивый фейкерский номер.

Но сегодня всё иначе. Сегодня я должен притворяться не просто успешным баристой, а её парнем. Перед ней самой. Лиза Кузнецова.

Пирожная диктаторша с глазами цвета грозовой тучи и языком, острым как кондитерский нож. Та самая, которая вчера согласилась на мою авантюрную сделку с закрытием кафе. А я, идиот, предложил «репетицию».

«Зачем?»

Эхо собственного вопроса глухо стучит в висках. Потому что увидел, как она сжалась, когда Катя ушла? Потому что в глубине души надеялся… Нет. Остановился. Надежды – это скользкая дорожка. Особенно когда на кону – её кафе и моя победа в конкурсе.

Дверь с характерным скрипом распахнулась.

Она стояла на пороге, залитая утренним светом. В том же потрёпанном фартуке с угрожающей надписью «Не мешай – убью», волосы сбиты в небрежный пучок, а под глазами – фиолетовые тени бессонницы. Выглядела как разъярённая фурия, только что вырвавшаяся из кухонного ада. И была невероятно… живой. Настоящей. В отличие от моей вылизанной стойки.

– Пришла, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал легко, даже слегка насмешливо. – Боялся, передумаешь. Или решишь отравить меня заранее?

Она вошла, окинув мою кофейню таким взглядом, будто здесь только что приземлился НЛО. Её аромат – ваниль, мука и что-то неуловимо горькое – мгновенно смешался с кофейным шлейфом, создавая странный, но почему-то притягательный букет.

– Мечтай, – парировала она, с грохотом опуская на пол здоровенную сумку (судя по звуку, там точно хранились чугунные сковородки, не меньше). – Я пришла, чтобы ты поскорее отмучился. Итак, господин режиссёр? С чего начнём наше представление? Целоваться будем до или после угроз вилкой?

Я едва не подавился собственной слюной. Её прямолинейность, как всегда, била точно в цель. Прямо в солнечное сплетение.

– Оптимистка, – фыркнул я, приближаясь. – Для начала – азы. Осанка. Взгляд. Элементарная… нежность.

Попытался изобразить томный взгляд, но, судя по тому, как она немедленно свела брови, вышло скорее как при приступе аппендицита.

– Ну вот, например. Ты смотришь на меня так, будто я только что украл твой последний эклер.

– Потому что ты его украл! – вспыхнула она. – Вчера! Ананасовый! Я его для дяди Миши пекла!

– Он был восхитителен, – честно признался я. – Как солнце во рту. Но сейчас не об этом. Смотри.

Осторожно взял её за подбородок. Кожа под пальцами оказалась неожиданно мягкой и тёплой. Она вздрогнула, но не отдёрнулась. Глаза – огромные, тёмные, с золотыми искорками – смотрели на меня с немым вызовом.

– Видишь? Ты сейчас смотришь на меня как на врага народа. А надо… – Я замялся, сам запутавшись в её взгляде. – …как на того, кто принёс тебе кофе с идеальной пенкой. Или… ну… как на человека, который только что спас твой торт от падения.

Она фыркнула, но в её глазах промелькнуло что-то новое.

– А если я не умею так смотреть? – спросила она, и в голосе проскользнула неуверенность.

– Значит, научимся, – ответил я, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. – Вместе.

Она вздохнула, но не отстранилась. И в этот момент я понял – наша «репетиция» может оказаться куда интереснее, чем я думал. Особенно если она продолжит так смотреть на меня своими огромными глазами, полными вызова и… чего-то ещё, чего я пока не мог разгадать.

– Я могу смотреть на тебя только как на идиота, – уточнила она, но уголок её губ дрогнул. Едва-едва, но я заметил.

– Так тоже сойдёт! – оживился я, словно хватаясь за последнюю соломинку спасения. – Только… Добавь нотку… снисходительной привязанности для своего идиота . Попробуй.

Она закатила глаза так, что, казалось, сейчас они застрянут где-то в районе затылка. Но… попыталась. Медленно подняла ресницы. Взгляд стал чуть мягче, но всё ещё оставался настороженным, как у дикой кошки, которую пытаются погладить против шерсти.

– Неплохо, – выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Теперь… прикосновения. Только не бей, это же репетиция. – Я осторожно положил руку ей на предплечье. Мурашки побежали по её коже? Или мне показалось? Она напряглась, как струна контрабаса перед концертом.

– Расслабься, Кузнецова. Представь, что я… удобный стул.

– Ты слишком нервный для стула, – процедила она, но плечо под моей ладонью чуть-чуть опустилось. – И пахнешь не деревом, а…

– Гениальностью и корицей? – подсказал я, стараясь сохранить серьёзное выражение лица.

– Наглостью и пережаренными зёрнами, – парировала она. Но тень улыбки всё же мелькнула на её лице – быстрый, почти неуловимый проблеск.

Мы стояли так – моя рука на её руке, её взгляд, который пытался быть «нежным», но на деле выглядел таким забавным в своей вымученности. Тишину нарушал только гул холодильника да моё сердце, которое, казалось, решило устроить марафон где-то в районе горла.

«Боже, это же Лиза. Та самая, которая готова была прибить меня тортом. А я тут разыгрываю роль нежного любовника. Полный идиот», – пронеслось в голове.

– Знаешь, – вдруг произнесла она, и голос её звучал непривычно мягко, – может, эта твоя «репетиция» не такая уж плохая идея. Только…

– Что? – я затаил дыхание.

– Только не переигрывай, – она наконец-то улыбнулась по-настоящему. – А то я тебя самого съем. И даже не подавлюсь.

Я рассмеялся, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. В конце концов, может, эта авантюра не такая уж плохая идея. Особенно если она будет продолжать так улыбаться.

– Ладно, – сдался я, неохотно убирая руку. Тепло её кожи всё ещё жгло пальцы, словно я дотронулся до раскалённого кофейника. – Перейдём к сложному. Комплименты.

Она насторожилась, как кошка, почуявшая ловушку.

– Каким?

– Ну… – Я оглядел её с головы до ног. Взъерошенные волосы, пятно муки на щеке, грозный фартук с надписью «Не мешай – убью». Совершенство. – Твои глаза… как… э-э-э… два шторма в чашке эспрессо.

Она фыркнула, едва сдерживая смех.

– Это звучит слишком ужасно!

– Твои волосы… – я попытался снова, чувствуя, как пылают щёки, – пахнут ванилью и… непокорностью.

– Ещё хуже.

– Твои ресницы… – я окончательно отчаялся, – как… щётки для эклеров?

Она замерла, а потом рассмеялась. Звонко, неожиданно, заливисто. Её смех был похож на рассыпавшиеся по полу стеклянные колокольчики. От этого звука что-то тёплое и глупое затрепетало у меня внутри.

– Щётки для эклеров?! – она согнулась пополам, держась за живот. – Савелий, ты… ты просто безнадёжен!

Я не мог не рассмеяться в ответ. Напряжение начало таять, словно сахар в горячем кофе.

– Ну и ладно! – парировал я, всё ещё хихикая. – Зато оригинально! Твоя очередь. Скажи мне что-нибудь… нежное.

Она вытерла выступившие от смеха слёзы и посмотрела на меня. Её глаза всё ещё искрились весельем.

– Твоя улыбка… – начала она, притворно задумчиво. – Как… как трещина на любимой чашке. Вроде и жалко, но… мило.

Я замер, чувствуя, как сердце пропустило удар.

– Трещина? – пробормотал я, не в силах отвести от неё взгляд.

– Да. Неправильная, – она сделала паузу, наслаждаясь моментом. – Но с характером. – И подмигнула, словно только что провернула какой-то невероятный трюк.

Я стоял, глупо улыбаясь, и понимал, что эта репетиция фальшивой любви становится всё более настоящей. Особенно когда она смотрит на меня вот так – с этой смесью насмешки и чего-то другого, чего я пока не мог разгадать.

В этот момент я отчётливо понял, что играю с огнём. Настоящим, обжигающим, с языками пламени, которые лижут пальцы. Потому что эта женщина с её язвительным юмором, неуклюжей прямотой и глазами цвета грозовой тучи была настолько притягательна, что у меня перехватывало дыхание. И моя роль «жениха» вдруг показалась мне жалкой ширмой, за которой скрывалось что-то куда более опасное и настоящее.

– Хорошо, – произнёс я, стараясь вернуть себе хотя бы крупицу самоконтроля. – Теперь кульминация. Поцелуй.

Воздух между нами словно сгустился до состояния желе. Смех испарился без следа, оставив после себя звенящую тишину. Она замерла, превратившись в саму настороженность. Я видел, как нервно сжались её пальцы на поясе фартука, как участилось дыхание.

– Театральный, – быстро добавил я, чувствуя, как предательски дрогнул голос. – Чисто технический. Для отвода глаз Кати или мамы. Никаких… щёток для эклеров.

Она кивнула, не отрывая взгляда от моих губ. Её глаза потемнели, став почти чёрными. Я медленно наклонился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, словно барабан на военном параде. Я ощущал её дыхание – сладкое, с лёгким привкусом ванили и корицы. Видел каждую ресницу, каждую крошечную веснушку на переносице, каждую черточку её лица.

«Только не сфальшивь, Ростов, – билось в голове. – Только не дай ей понять, что всё это… что всё это может быть настоящим».

Расстояние между нами сокращалось сантиметр за сантиметром. Я уже чувствовал исходящее от неё тепло, уже мог уловить аромат её кожи… ещё немного, и…

– Знаешь, – вдруг произнесла она, не отводя взгляда, – может, стоит сначала порепетировать что-нибудь попроще? Например, как правильно держать чашку?

Я замер, чувствуя, как напряжение отпускает. Она улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.

– Или ты уже забыл, как это делается?

– Никогда не забывал, – ответил я, чувствуя, как возвращается самообладание. – Просто… немного увлёкся.

– Как всегда, – хмыкнула она, но в её глазах плясали озорные огоньки. – Может, начнём с чего-нибудь менее… взрывоопасного?

Дверь с оглушительным треском распахнулась, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– А вот и я! С проверкой! Не стесняйтесь, продолжайте! – пропела Катя, вплывая в кофейню в своём ослепительно-розовом пальто. Она застыла на пороге, словно репортёр на месте сенсации, а её глаза горели восторгом охотника, напавшего на след добычи.

Лиза вздрогнула, будто её ударило током. Она отпрянула от меня, и её лицо запылало ярче, чем вишнёвая начинка в её фирменных пирогах. В её глазах я прочитал настоящий ужас – ужас разоблачения, страх перед сестрой, необходимость объяснять этот нелепый спектакль.

– Кать! – выдохнула она, голос её дрожал. – Ты что здесь…

Но Катя уже наступала, хищно улыбаясь, её телефон был наготове, словно оружие.

– Мама не верила, что ты тут действительно с парнем! Пришлось приехать, собрать доказательства! – Она навела камеру на нас. – Ну? Где ваша любовь? А? Неужели стесняетесь при сестре?

Мой мозг взорвался сигналами тревоги. «Провал. Полный провал. Она всё испортит. Сделку. Кафе. Всё!»

Но инстинкт сработал быстрее, чем разум. Я не видел другого выхода.

– Ни капли не стесняемся, сестрёнка! – мой голос прозвучал на удивление твёрдо и уверенно.

Я шагнул к Лизе, обхватил её за талию – она оказалась тоньше и крепче, чем я ожидал – и приподнял её подбородок второй рукой. В её широко раскрытых глазах читались немой вопрос и паника.

«Доверься», – беззвучно произнёс я взглядом. «Хотя бы сейчас».

И я поцеловал её. Время будто остановилось. Её губы были мягкими и тёплыми, а в голове проносились мысли: «Только не сфальшивь. Только не сфальшивь».

Катя за нашими спинами восторженно взвизгнула и начала снимать нас на телефон. А я… я вдруг понял, что этот поцелуй был куда более настоящим, чем я ожидал. И что теперь всё стало намного сложнее, чем просто спектакль для тёщи.

Это не должно было быть по-настоящему. Всего лишь быстрый, сухой, театральный поцелуй в уголок губ для камеры Кати. Технический элемент, не более того. Я убеждал себя в этом, пока мои пальцы скользили по её талии, пока поднимал её подбородок.

Но что-то пошло катастрофически не так.

В какую-то долю секунды до соприкосновения я увидел, как её губы слегка приоткрылись от неожиданности. От неё пахнуло ванилью и чем-то неуловимо её – чем-то таким, что перехватило дыхание. Мои губы коснулись её губ – мягких, тёплых, чуть шершавых от зимнего ветра или, может быть, от волнения. Искра. Яркая, обжигающая, пронзительная.

Она не оттолкнула меня. Наоборот, её тело на миг прижалось ко мне, отвечая на прикосновение. Я почувствовал лёгкую дрожь в её руке, которую держал. Или это дрожала моя рука? Время словно остановилось. Шум улицы, хихиканье Кати, тиканье часов – всё исчезло. Остались только её губы, её запах, её тепло и оглушительный гул тишины внутри меня, где грохотало только одно слово: «По-настоящему».