Текст книги "Тайна убийства Столыпина"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tayna-ubiystva-stolypina-181986.jpg)
Автор книги: Виктор Джанибекян
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
О своем новом назначении Азеф предупредил Герасимова. Тот своей радости не скрывал – все нити, ведущие к центру, наконец-то в руках его человека. О такой удаче можно было лишь мечтать.
Азеф, напротив, не скрывал своей озабоченности. Теперь ему предстояли две противоположные задачи: с одной стороны организовывать теракты, с другой – их срывать. Это казалось ему непосильным. Но Герасимов успокаивал:
– Вместе мы что-нибудь придумаем.
О положении дел в партии эсеров был осведомлен Столыпин. Он предупреждал Герасимова:
– Нельзя допустить террор против государя, членов императорского дома и важных лиц. Вы обязаны проследить, чтобы все действия эсеров были ограничены.
– Азеф принял руководство Боевой организацией, – докладывал Герасимов, – лишь посоветовавшись со мной. Мы контролируем каждый шаг революционеров, знаем все их намерения. Я помню, как он пришел ко мне и сказал, что партия социал-революционеров предложила ему этот пост, и я, скрепя сердце, посоветовал ему принять предложение. Он колебался. Он знал, что двойная игра может ему слишком дорого обойтись. Но мы получаем необыкновенные возможности внедрения в революционную организацию – и это очень важно.
– Конечно, он потребует для себя хорошие условия. Как вы думаете, какие? – спросил Петр Аркадьевич.
– Единственное условие, что ни один из его близких товарищей не будет арестован. Взамен он гарантирует – ни одно из намеченных покушений на царя не будет осуществлено.
– Хорошо, это нас устроит, – сказал Столыпин, одобряя действия полковника. – Оговорите соглашение так, чтобы в будущем не было никаких недоразумений.
И джентльменский договор между полицейским и революционером был заключен. Но это явилось лишь первым шагом в усилении охраны государя, второй состоял в том, чтоб извлечь конкретную выгоду из соглашения. Здесь уже все решал сам Герасимов.
Обычно охрана действовала при выезде государя по вполне обычной схеме: как только дворцовый комендант извещал о поездке государя в Петербург из Царского Села или Петергофа, где он обычно жил, столичный градоначальник мобилизовывал все полицейские силы для охраны его величества. Наряды устанавливались на всем пути следования, и в глаза сразу бросалось оживление полиции. Из-за ее нервозности и количества сохранить поездку в тайне не удавалось.
Герасимов поступал иначе. Узнав о поездке государя от дворцового коменданта, он сразу же находил Азефа, чтобы определить, где в данный момент находятся террористы, каковы их планы, и, выяснив все подробности, сообщал во дворец, может ли состояться поездка государя или нет.
Обычно Герасимов говорил:
– Сегодня нет, лучше послезавтра.
О своей информации Герасимов сообщал только Столыпину. Никто не был в курсе, какие события предшествуют поездкам Николая II.
Первым поднял шум градоначальник. Он звонил Герасимову, требуя разъяснений.
– Мои люди доложили, что сегодня видели государя на Невском проспекте, так ли это?
– Да, так.
– Но это невозможно! Почему об этом не извещен я? В таких условиях я не могу нести ответственность за охрану государя!
– Не беспокойтесь, – утешал его Герасимов. – Всю ответственность я беру на себя.
Градоначальник обращался к Столыпину, но тот, заранее посвященный в планы Герасимова, оставлял все жалобы без последствий, многозначительно говоря:
– Рад, что вы поставили меня в известность. Я переговорю с полковником Герасимовым, потребую от него разъяснений.
Не все шло так гладко, как хотелось. Однажды Азеф примчался к Герасимову разгневанный, метал громы и молнии:
– Ваши люди арестовали Карповича! Как вы могли такое допустить? Вы ставите меня под удар! Ныне мое положение совершенно невыносимо! И до этого ареста против меня было подозрение, а теперь оно усилилось. Если взят человек, с которым я общаюсь ежедневно, в то время как я гуляю на свободе, то всякий может понять, что это я передал Карповича в руки полиции.
– Надо во всем разобраться! – утихомиривал его Герасимов.
Азеф краснел, как рак, глаза его были гневными.
– Мне надоела такая жизнь! Я устал! Я не могу сотрудничать с вами! С меня довольно! Ухожу. Можно ли жить среди вечных тревог? Я уезжаю за границу!
– Бросьте вы это – ухожу, уезжаю! Возьмите себя в руки и действуйте, как всегда, с умом. Арест Карповича еще не беда. Я сделаю так, что в скором времени он будет освобожден и основание для освобождения будет отменным – вас не заподозрят.
– Вы должны освободить его хитро, – советовал, успокоившись, Азеф. – Так, чтобы его арест показался случайным…
После скандала, который ему устроил агент, Герасимов поспешил к министру.
– Кто такой этот Карпович, из-за которого поднялся такой скандал? – поинтересовался Столыпин.
– Его ближайший помощник, вроде адъютанта, Петр Карпович, бывший студент, тот самый, который покушался на министра народного просвещения профессора Боголепова. Был приговорен к двадцатилетней каторге, но бежал из Сибири и, вернувшись в столицу, предложил свои услуги Азефу.
Столыпин задумался.
– Что вы предлагаете?
– Отпустить его на волю, – сказал Герасимов, – иного выхода не вижу.
– Только сделайте это, Александр Васильевич, аккуратно. Как вас просит Азеф.
Выпустить арестованного на волю вовсе не означало открыть перед ним засов: иди куда хочешь, занимайся чем желаешь. Надо было так тонко организовать «побег», чтобы ни сам арестованный, ни его товарищи по партии не почувствовали подвоха. И потому Герасимов сам занялся этим делом, не передоверяя никому.
Сделав равнодушное лицо, как будто бы он действительно не знает, кто перед ним, полковник объявил Карповичу причину ареста.
– Мы подозреваем, что у вас фальшивый паспорт. Вас отправят на родину, где власти установят вашу личность.
Карпович, конечно, решил, что его не узнали. Отправка на родину его волновала меньше, чем нахождение в камере Охранного отделения, пока выясняли, кто он на самом деле.
Доверенный чиновник полковника получил секретные указания: при переводе арестованного из тюрьмы Охранного отделения в пересыльную предоставить тому возможность побега.
– Сделайте вид, что к нему безразличны, что вы глупы, наконец, безответственны, – напутствовал Герасимов чиновника. – Мне все равно, как вы это сделаете, но дайте ему возможность бежать. Инициатива должна исходить от него. Не стройте ему препятствий. Надо так отпустить Карповича, чтобы у него создалось убеждение, что он вас обхитрил. Вы поняли меня?
– Так точно, ваше благородие!
И чиновник повел арестованного в пересыльную тюрьму, переодевшись в форму надзирателя, чтобы не возникло подозрений, и, как бестолковый надзиратель – бывают же такие! – все делал небрежно, словно был занят своими мыслями и совсем не думал о служебных обязанностях.
Выйдя на улицу, он взял извозчика. Конечно, Карпович не думал, что перед ним разыгрывается спектакль: и кучер был агентом охранки, выполнявшим приказ.
По дороге надзиратель остановил пролетку. Арестованному сказал:
– Обождите немного. Я куплю папирос.
Поплелся в табачную лавку, где четверть часа проболтал с продавцом. Он наивно полагал, что выйдет, а арестованного уже и след простыл – вот приказание и выполнено.
Но Карпович терпеливо ждал в пролетке своего конвоира.
Поехали дальше, остановились. Надзиратель сказал арестованному:
– Хочу пить. Зайду в трактир, выпью пива.
В трактире он провел не менее четверти часа. Вышел, надеясь, что сопровождаемый воспользовался случаем и дал стрекача, но тот сидел смирно, ожидая его.
Последовала остановка возле другого трактира.
– Пойдем поедим, – предложил надзиратель Карповичу. – Время-то обеднее.
Не возражая, тот молча поплелся за конвоиром.
Заказав еду, надзиратель стал сетовать: трудно жить нынче таким мелким чинам, как он, работы много, оклады небольшие, вечно опасности, тревоги, волнения, – видимо, хотел найти общий язык. Сказал, что вынужден состоять на такой работе, арестовывать хороших людей, в то время как душа у самого за них болит.
Убедившись, что контакта не получается, ушел в уборную. По пути предупредил лакея, что, если господин за его столом захочет уйти, пусть уходит – он платит. А сам из-за прикрытой двери наблюдал за арестованным. Выходили и входили люди, дверь на улицу была открыта, а Карпович ел и пил и никуда не торопился. Наконец поднялся и стал ходить от стола к двери, от двери к столу.
Чиновник рассказывал Герасимову, что в те минуты изрядно пропотел и решил отсидеться в уборной, пока арестант не выйдет на улицу. Лучшего случая бежать он предоставить ему не мог.
– Такого глупого я еще не видел! – говорил он.
А тогда ему было не до смеха – он мог не выполнить приказ самого начальника отделения!
Когда арестованный вышел, чиновник своим глазам не поверил и долго не покидал уборную, все боялся, что тот вдруг вернется. Страх корежил его…
Азеф был доволен, что Герасимов сдержал свое слово. При встрече сказал:
– Карпович с ликующим видом рассказал мне о непроходимой глупости полиции, позволившей ему совершить побег.
Когда Герасимов сообщил все подробности о «побеге» Карповича Столыпину, тот усмехнулся:
– Не понимаю, как такой человек мог бежать с каторги!
* * *
А дальше было не до смеха. Раздосадованные, что им никак не удается подобраться к царю, боевики приняли решение организовать убийство ненавистного Столыпина, которого называли «вешателем». Они вели наблюдение за его поездками к царю и в Государственную думу. Правда, Азеф так располагал наблюдателей, что в течение долгого времени те никак не могли встретить министра и, естественно, нервничали, убеждаясь в безрезультатности своей работы.
Как всегда, гениальный план придумал сам Азеф. Когда находишься между двумя огнями, наверное, постоянно думаешь о том, как уберечься от того и другого. Тяжелая перед ним стояла задача: надо было накормить волков и одновременно сохранить овец.
Азеф предложил Герасимову вариант, по которому все действия боевиков должны были оказаться безрезультатными.
– Если добиться такого положения, то Центральный комитет партии придет к выводу, что Боевая организация работает на холостом ходу. С максимальным напряжением сил и нервов людей, с денежными затратами она не выполняет ни одного задания. Мое предложение: надо сделать так, чтобы руководители партии пришли к выводу, что прежними методами вести дело центрального террора невозможно, потому на некоторое время надо распустить Боевую организацию.
Герасимову идея понравилась. Додуматься до нее никто из мастеров сыска не смог.
– Полагаю, ваш план следует проработать до мелочей, – заметил полковник.
Азеф пошел дальше.
– Если вы и я будем держать свои обязательства и не утаивать друг от друга даже мелкой информации, наш план восторжествует, – уверенно сказал Азеф. – Надо, чтобы вы его утвердили у министра, а то может возникнуть ситуация, которую вы своей властью решить не сможете. Мне ошибка будет стоить дороже, чем вам.
И окрыленный Герасимов отправился с докладом к Столыпину.
Узнав о предложении, Столыпин вначале заколебался – дело было необычное, сложное. Он подробно расспрашивал Герасимова о всех деталях новой идеи, видимо, боялся, что маленькие неприятности могут привести к большой трагедии. Он имел право на сомнения, потому что охота повелась бы и за ним, именно его голова была поставлена на карту, и, случись какая-нибудь погрешность или неожиданность, он бы ее лишился. Но опытный жандарм, мастер акций и провокаций, уверял, что при четкой постановке дела все случайности исключены.
– Я взял такое ручательство с Азефа, Петр Аркадьевич, – убеждал Герасимов и, пока Столыпин колебался, какое решение принять, пояснял:
– Вы же знаете, что в Боевой организации строгая дисциплина, ни один боевик не рискнет выступить без санкции руководителя. Кроме того, есть одно серьезное обстоятельство, о котором сообщил мне Азеф…
– Какое?
– Когда идут подготовительные работы, боевики, по правилам организации, выходят для наблюдения без оружия – если их случайно задержат, чтобы это не стало уликой в случае ареста. В свою очередь, мы усилим меры полицейского контроля, опасность сведем к нулю.
– Вам хорошо рассуждать, – заметил Столыпин, – за вами ведь боевики охотиться так рьяно не станут.
– Если бы охотились, я согласился бы находиться под контролем полиции и Азефа, – ответил он. – У нас хороший план, Петр Аркадьевич. Главное его достоинство состоит в том, что он реален.
– Хорошо, – был ответ, – я согласен.
Когда Азеф узнал, что Столыпин согласился с его планом, он еще больше оценил его мужество. Не каждый сановник смог бы рисковать собой, чтобы помочь полиции бороться с революционерами, ступившими на тропу войны. Не каждый смог бы жить и работать, зная, что его на каждом шагу поджидает опасность. Хотя Азеф и Герасимов уверяли Столыпина в том, что все неприятности сведены к минимуму, опасность все же оставалась. Кто мог поручиться, что не произойдет маленькая оплошность? В жизни часто бывают невероятные случайности.
Такого же мнения были и боевики, которые никак не могли подкараулить ненавистного Столыпина. Их постоянно преследовали неприятности. Как только они проведут подготовительную работу и расставят на разных местах группы наблюдения, следя за проезжающим министром, они видят крепкую охрану, мешающую подобраться к намеченной жертве.
Когда требовалось, Герасимов пускал опытных филеров, а так доверял дело «брандерам» – неумелым филерам, которые обязаны были спугнуть революционеров.
Боевики «брандеров» замечали сразу. Только дурак мог не заметить филера, севшего ему на хвост. Только слепой мог не узреть такого неопытного полицейского, обнаружившего себя.
Спугнутые наблюдатели сообщали об активизации полиции. Докладывали Азефу, который разводил руками:
– Не пойму, как такое возможно? Наверное, вы ошиблись, устали…
Но сообщения первых подтверждали другие. И тогда Азеф, как руководитель, принимал решение:
– Если полиция напала на след, наблюдение следует прекратить и ждать лучших времен.
В спешке боевики покидали столицу, бросая конспиративные квартиры, нанятые экипажи и лошадей оставляя на произвол судьбы, теряя деньги, затраченные на них. Своя шкура была дороже денег, поступающих из партийной кассы.
После каждой осечки собираясь в Финляндии, они приходили к выводу, что полиция заметила их случайно, что никаких оснований тревожиться нет, а надо составить новый план и опять приниматься за дело, которое непременно должно привести к удаче.
Правда, Азеф рассуждал иначе:
– Полиция слишком хорошо изучила все наши старые приемы. И в этом нет ничего удивительного: ведь у нас все те же извозчики, те же торговцы… А ведь фигурировали они еще в деле Плеве…
Он твердо придерживался намеченного плана, одобренного Герасимовым и Столыпиным, который должен был развалить Боевую организацию эсеров – грозную силу русской революции.
Взрыв на Аптекарском
Долго террористы охотились за Столыпиным. Долго им это не удавалось. Наконец добрались.
Произошло это на даче, которая хорошо охранялась и куда, казалось, боевики не посмеют сунуться.
Что же представляла собой казенная дача на Аптекарском острове, о которой столько упоминается в нашей истории?
Она была двухэтажная, деревянная, уютная. Большой сад, прилегающий к ней, ограждался глухим высоким забором. В саду – оранжереи, лужайки, цветники, тенистые липы.
В то субботнее утро на даче был обычный приемный день. Записавшиеся пришли к премьеру правительства с просьбами.
Направляясь в свой кабинет, Столыпин встретил Горбатенкова, агента Петербургского охранного отделения, дежурившего на даче. Он знал, что Горбатенков не раз принимал участие в задержании вооруженных преступников, и Петр Аркадьевич заговорил с ним на интересующую их обоих тему.
– Как же вы выделяете в толпе террористов? – спрашивал Столыпин у агента. – Так ли они заметны? И вообще, скажите, возможно ли распознать в толпе такого человека?
– Ваше сиятельство, конечно, заметить их можно, – отвечал Горбатенков, польщенный, что к нему обратился сам министр. – Они обычные люди, как все, но слишком напряжены и своим состоянием выдают себя. Некоторые говорят, что террористы все равно как злобные разбойники и очень страшны. Поверьте, это не так. На вид, ваше сиятельство, они очень порядочные люди, вежливые, но никто не знает, что у них на уме…
– Мне говорили, что вы участвовали в задержании людей такого сорта и потому должны знать, какие они на самом деле.
– Они все разные, ваше сиятельство. Я их просто чувствую. Наверное, так гончая чувствует зверя…
– Что ж, похвально.
Столыпин направился в кабинет, где обычно принимал посетителей.
Мог ли предполагать опытный агент охранного отделения, что в ближайшие часы ему придется столкнуться лицом к лицу с террористами и преградить им дорогу в этом же коридоре, где не так давно, в самом начале очередного дежурства, он беседовал со Столыпиным…
Время приема подходило к концу. В начале четвертого к даче подкатили карета и лакированное ландо, запряженные отменными лошадьми. Обычная карета, похожая на многие, что подъезжали к дому, обычное ландо, ставшее за каретой.
На верхнем балконе, нависшем над входом, сидели дети Столыпина – маленький Аркадий и средняя дочь Наташа. С Адей, как ласково называли в семье мальчика, играла няня – молодая воспитанница монастыря. Мальчик первым увидел подъезжавшую карету и, отложив игрушки, внимательно наблюдал за ней. Все дети без исключения любят движущиеся экипажи и смотрят на них как зачарованные.
Заметив взгляд мальчика, повернулись к приезжим и Наташа с няней.
Они увидели, как из кареты вышли и направились к дому три человека – один во фраке, двое в жандармской форме. Шли быстро, и было видно, что они спешили. Первым шел жандарм, державший в руках большой портфель. Швейцар, стоявший у входа, преградил ему дорогу:
– Господа! Запись на прием к министру прекращена!
– Мы по срочному делу, – сказал тот, что с портфелем.
– Министру потребуется два часа, чтобы принять записавшихся, и было сказано, что больше никого принимать он не будет, – пояснил швейцар.
– Мы по делу, не терпящему отлагательства… – продолжил жандарм.
Мужчина во фраке, вышедший из-за его спины, оттолкнул старика швейцара, все они, словно ждавшие этого момента, вошли в дом и быстро направились в коридор, к кабинету Столыпина.
Швейцар крикнул:
– Стойте, господа! Стойте!
На его крик из дежурной комнаты выбежал Горбатенков. Схватив за руку жандарма, он предложил всем пройти за ним в дежурную комнату.
В одном из свидетельств мы находим такой факт: генерал Замятин, дежуривший при Столыпине в этот день, выйдя на шум, опытным глазом определил, что жандармы фальшивые, ненастоящие.
Из воспоминаний М.П. Бок:
«„Жандармы“ эти, очевидно, возбудили подозрение старика швейцара и состоявшего при моем отце генерала Замятина неправильностью формы. Дело в том, что головной убор жандармских офицеров недели две до этого был изменен, приехавшие же были в старых касках. Кроме того, они держали бережно в руках портфели, что не могло быть у представляющихся министру… Генерал Замятин, видавший их из окон приемной, кинулся, чуя недоброе, в переднюю».
Дальнейшие события произошли в считаные секунды.
На помощь Горбатенкову бросился агент Мерзликин, вооруженный револьвером. Агенты попытались задержать пришельцев. Возможно, стали вырывать портфели, возможно, неизвестные умышленно швырнули портфели на пол – заряженные бомбы, лежавшие в них и дожидавшиеся своего времени, взорвались. Чудовищный взрыв сотряс дом. Вслед за ним последовали еще два взрыва – от первого сдетонировали и взорвались бомбы, находившиеся в ландо, где сидели эсеры из группы прикрытия. Они должны были поразить полицейских, если бы те стали преследовать боевиков после совершения террористического акта.
Последствия были ужасными: первая бомба разрушила часть дома, другие разорвали террористов в ландо. Их так и не опознали.
Взрыв, прогремевший в здании, был такой мощный, что большая часть дома взлетела на воздух. Послышались крики, стоны раненых и ржание лошадей. Деревянные части дома горели, каменные рассыпались.
Все находившиеся в передней и коридоре люди были разорваны в клочья…
Бог смилостивился над Столыпиным. Единственная комната, которая не пострадала в доме, был его кабинет.
Бронзовая чернильница, стоявшая на столе, подпрыгнула, как детский мяч, и, облив премьера чернилами, перелетела через его голову. В кабинете больше ничего не пострадало.
А рядом, в соседней комнате, не уцелело ничего – ни одной вещи, не остались целыми ни стены, ни потолок.
Женщина, дожидавшаяся приема, вспоминала, как разговаривала со знакомым, которого встретила в приемной, и в одну секунду тому оторвало голову.
«Его туловище стояло передо мной, а головы уже не было… Это было ужасно!»
Из воспоминаний М.П. Бок:
«В этот день, в три часа, я кончила давать моей маленькой сестре Олечке в нижней гостиной урок, и мы с ней вместе пошли наверх. Олечка вошла в верхнюю гостиную, а я направилась к себе через коридор, когда вдруг была ошеломлена ужасающим грохотом и, в ужасе озираясь вокруг себя, увидела на том месте, где только что была дверь, которую я собиралась открыть, огромное отверстие в стене и под ним, у самых моих ног, набережную Невки, деревья и реку.
Как я ни была потрясена происходящим, моей первой мыслью было: „Что с папа́?“, я побежала к окну, но тут меня встретил Казимир и успокоительно ответил мне на вопрос: „Боже мой! Что же это?“ – „Ничего, Мария Петровна, это бомба!“»
Взрыв был такой силы, что на фабрике, находившейся на противоположной стороне реки, выбило все стекла.
Ужасная картина предстала после взрыва глазам людей – испытав шок, они находились в растерянности, не знали, что делать.
Мария Столыпина собралась было спрыгнуть из окна на крышу нижнего балкона, чтобы попасть в кабинет отца, но лакей Казимир потянул ее в коридор. Здесь, вся в пыли и известке, стояла растерянная Ольга Борисовна.
– Ты жива? Где Наташа и Адя? – И мать машинально повела старшую дочку в верхнюю гостиную, где лежала другая дочь, Елена, болевшая третий день. Матери не терпелось увидеть в живых хоть еще одного своего ребенка.
В проем, образовавшийся после взрыва, виднелась гостиная, полная сломанной мебели. Пол и стены целы. А в комнате Марии, расположенной рядом, мебели не оказалась – ее выбросило на набережную.
Увидев такие разрушения, они замерли в оцепенении. Привел их в чувство голос Петра Аркадьевича, крикнувшего:
– Оля, где ты?
Жена откликнулась тихо, но он услышал ее голос и вновь спросил:
– Все дети с тобой?
– Нет, – ответила она. – Нет Наташи и Ади.
Как описать состояние родителей в те трагические секунды, не увидевших своих детей, не знавших, что с ними? Живы ли они, целы ли? Понять их могли только испытавшие нечто подобное.
Начались лихорадочные поиски.
А вокруг была страшная картина – вопли раненых и вой скорченных в разных позах искалеченных людей, застывшие тела убитых. Эти крики еще долго преследовали Столыпиных – не месяц, не два и не три.
Помогая раненым, они пробирались по развалинам, чтобы найти своих детей, узнать, что с ними. Тело мальчика лежало под обломками. Сердце Петра Аркадьевича сжалось, готовое разорваться, комок застрял в горле. Руки опустились, ноги стали ватными.
– Нет, нет, это не ваш сын, – заторопился чиновник для особых поручений, шедший рядом со Столыпиным.
– Кто же это?
У трупа уже стоял часовой.
– Сын его высокопревосходительства, Председателя Совета министров… – пробарабанил он скороговоркой, не зная Столыпина в лицо, но зная, что ему приказано охранять дачу председателя.
Казалось, только этот деревенский парень был в здравом уме и не потерял рассудок, как все остальные.
– Нет, нет, – перебил его чиновник и, обращаясь к Столыпину, пояснил: – Это сын просителя. Тот привел мальчика, видно, для того, чтобы вас разжалобить…
Рядом с мальчиком лежал его отец, тоже мертвый. Оба нашли свой конец там, где надеялись добиться лучшего.
– Почему он пришел на прием не один? – с горечью сказал Столыпин, отвернувшись от трупов.
Из воспоминаний А.В. Герасимова:
«…Произошел страшный взрыв, от которого наряду с другими погибли сами максималисты. Мне тотчас дали знать об этом по телефону, и я помчался на место взрыва. Незабываемое ужасное зрелище развернулось перед моими глазами. Вся дача еще была окутана густыми клубами дыма. Весь передний фасад здания разрушен. Кругом лежат обломки балкона и крыши. Под обломками – разбитый экипаж и бьются раненые лошади. Вокруг несутся стоны. Повсюду клочья человеческого мяса и кровь. Всего пострадало от взрыва около 100 человек, из которых, по официальным данным, 27 убитых – остальные ранены, и большей частью тяжело. Офицеры и солдаты вытаскивают лошадей, людей. Трусевича я застал уже тут, на месте. Вскоре появились чины прокурорского надзора. Мне бросилась в глаза фигура министра Столыпина, бледного, с царапиной на лице, но старающегося сохранить спокойствие. У него тяжело ранена дочь. Но он передал ее на попечение другим и сам руководил спасением пострадавших от взрыва».
Место взрыва было оцеплено солдатами, которые никого близко не подпускали.
Примчались кареты скорой помощи. Один из докторов, увидев такое количество убитых и раненых, не мог прийти в себя. Он нервно гладил Адю по голове и причитал: «Бедные люди! Бедные люди!»
Столыпины облегченно вздохнули, увидев сына. Единственный их наследник, которого они так долго ждали и с которым связывали будущее своего рода, был жив!
Нашли и няню Ади. Она стонала и просила о помощи. Ее подняли и переложили на диван, непонятно как оказавшийся во дворе.
– Ноги, ноги… – жалобно повторяла она.
Мария и ее подруга, отдыхавшая на даче у Столыпиных, стали расшнуровывать ботинки няни. Когда Мария дотронулась до ботинка, он вместе с ногой отделился от туловища.
– Сколько ей лет? – спросила подруга Марии.
– Семнадцать, – вздохнула она.
В саду, на дорожках, на газоне лежали убитые и раненые. Вокруг валялись разбросанные части человеческих тел. Метили боевики в одного, а убили много невинных людей.
По саду бегала кошка Наташи и жалобно мяукала.
– Ты жива? – обрадовалась старшая дочь Столыпина.
А потом нашли Наташу.
Адя отделался сравнительно легко – у него был перелом ноги и рана на голове. А вот Наташа пострадала серьезнее. У четырнадцатилетней девочки оказались раздробленными обе ноги. Она молчала, и потому вначале всем показалось, что травмирована не сильно. Закричала лишь тогда, когда ее подняли, чтобы переложить на кровать. Кричала страшно.
Наташу и Адю выбросило взрывной волной с балкона на набережную. Девочке не повезло. Она попала под копыта лошадей, запряженных в ландо. Ее накрыло доской, по которой били взбесившиеся от боли лошади. Наташу спас солдат, вытащив ее из-под доски. Она на миг пришла в сознание и спросила:
– Это сон? – А потом, через секунду: – А папа жив?
– Да, – сказали ей, – он невредим.
– Слава Богу, что ранена я, а не он, – прошептала девочка и вновь потеряла сознание.
Из всех детей Столыпиных сильно пострадала только она. Страдания ее были ужасны. От ее крика, безнадежного, раздирающего душу, мороз подирал по коже.
Врачи объяснили, что первые минуты она находилась в шоке, не чувствовала боли, а потом, придя в сознание, ощущала боль постоянно.
– Крик раненой дочери стоит у меня в ушах…
Столыпин признался Крыжановскому, преданному ему человеку на должности товарища министра внутренних дел, интеллигентнейшему, умному и мягкому другу, что этот крик сопровождает его всюду, не умолкая, словно кто-то хочет, чтобы он всегда помнил, сколько крови пролито в стране и сколько ее будет пролито, если не принять резких и серьезных мер.
– Можно ли прощать этих террористов? – спрашивал он Крыжановского. – У меня перед глазами не только моя дочь, но и тот бедный мальчик, которого привел на прием отец. Чем он был виноват, что они его убили? Кто должен их судить за преступления и кто может их прощать?
Лишь к вечеру все стихло. Раненых развезли по больницам, трупы убрали.
Наташу и остальных детей, пострадавших во время взрыва, поместили в клинику доктора Калмайера, которая была к даче ближе других медицинских учреждений. Когда Петр Аркадьевич приехал в клинику, его ничем обрадовать не могли.
– Как Наташа?
– Плохо, – ответили врачи после консилиума. – Грозит ампутация.
– Но, может быть, обойдется? – молил Петр Аркадьевич ведущего хирурга.
– Спасти девочку удастся только в том случае, если проведем операцию не позже сегодняшнего вечера, – было его мнение.
Пригласили известного лейб-хирурга Павлова. Он согласился с коллегами, никаких других соображений не высказал.
Петр Аркадьевич попросил отложить операцию до утра, авось девочке станет лучше…
– Утром может быть поздно, – предупредили врачи.
Родители не спали всю ночь. Они надеялись на чудо. Столыпин сказал жене: «Лучше бы пострадал я, чем Наташа». Это была правда. Он хотел, чтобы все беды, обрушившиеся на его чадо, достались бы только ему, а не невинному существу, которое он любил так же горячо, как и остальных своих детей.
Утром профессор Греков сделал утешительный вывод:
– Возможно, ноги у Наташи и сохраним, но она будет калекой…
– Неужели ни одного шанса?… – не уступал Столыпин.
– Если и есть, то один из тысячи, поверьте мне.
– Будем надеяться на него. Все же шанс есть!
От ампутации отказались.
Наташе повезло. Ей выпал один-единственный шанс из тысячи, о котором говорил уважаемый профессор.
Те дни были самыми трудными в жизни Столыпина. Он переживал за детей. Ужас при мысли, что дочь останется калекой, страх за сына, который получил сотрясение мозга, что могло сказаться на его умственном развитии, не давали покоя. Из больниц приходили печальные известия: умер то один раненый, то другой.
Он понимал, что трагедия произошла только из-за него и в крови и слезах и в мучениях невинных людей виноват только он один.
Когда на твоей душе искалеченные судьбы других, жизнь становится невыносимой.
Здоровых детей и прислугу в тот же вечер перевезли в дом на Фонтанке, в новый красивый дом. Стали устраиваться. Девушки из прислуги просили их отпустить, некоторые бились в истерике, боялись новых покушений.
Лишь старый верный Казимир сохранял спокойствие.
– Что ж, Казимир, наверное, и вы захотите уйти от нас? – спросила старшая дочь Столыпина.
– Нет, Мария Петровна, куда Петр Аркадьевич и Ольга Борисовна, туда и я. Я их никогда не оставлю.
Казимир доказал свою верность не только тем, что не растерялся после взрыва. Он спас шкатулку с семейными драгоценностями, в которой хранились бриллианты Ольги Борисовны. Оказав помощь Марии, он пробрался под обломками в спальню Столыпиных и, разыскав заветный ящичек, выкинул его через окно в кусты, а затем, спустившись в сад, достал и отдал Ольге Борисовне.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?